| 42 глава |
Несколько дней спустя. Вечер. Комната Юнги.
Рана напоминала о себе тупой, ноющей болью, усиливавшейся к концу дня и при смене погоды. Юнги сидел на краю кровати, с трудом снимая китель. Каждое движение отзывалось напряжением в спине. В дверь постучали. Тихо, но узнаваемо.
— Войди.
Чимин вошел, держа в руках небольшую металлическую банку. Он выглядел сосредоточенным и немного неуверенным.
— Что это? — спросил Юнги, смотря, как Чимин запирает дверь.
— Мазь. Не аптечная. — Чимин подошел ближе. —Еë мне мазала мама, когда я себе разбивал колени или у меня что-то болело. Также она хороша для суставов и мышц. Хорошо помогает после драк и тренировок. Сильно пахнет, но… помогает.
Он не спрашивал разрешения. Он видел скованность в движениях Юнги, видел тень боли на его лице. Молча, он встал на колени позади него. Его пальцы, удивительно ловкие и сильные, нанесли густую пахучую мазь на кожу вокруг затянувшейся раны. Прикосновение было твердым и уверенным, но не грубым. Он втирал мазь медленными, круговыми движениями, разогревая напряженные мышцы.
Юнги вздохнул, позволив голове упасть вперед. Сначала мазь вызвала легкое жжение, но затем его сменила волна глубокого, проникающего тепла, которая постепенно растворяла боль и скованность. Он зажмурился, полностью отдавшись этому ощущению — ощущению заботы, исходящей от человека, который когда-то был источником его страданий.
— Откуда ты знал, что болит именно так? — тихо спросил Юнги, не открывая глаз.
— Я много времени провел в спортзалах, — так же тихо ответил Чимин, его пальцы не останавливались. — Видел, как восстанавливаются после травм. И… — он замолчал на секунду, — я много думал о твоей ране. Представлял, где именно она и как должна болеть.
Эта простая фраза значила больше, чем любое признание в любви. Она означала, что Юнги и его боль стали постоянной мыслью в голове Чимина.
Закончив, Чимин вытер руки о заранее приготовленную тряпку. Он не уходил, оставаясь на коленях позади Юнги, глядя на его спину, на шрам, который теперь был и его шрамом тоже.
Юнги повернулся к нему. Его лицо было расслабленным, боль отступила, уступив место странному, глубокому спокойствию.
— Спасибо, — сказал он. Это было простое слово, но в контексте всего, что было между ними, оно звучало как величайшая откровенность.
Чимин встал. Его взгляд скользнул по лицу Юнги, по расслабленным плечам.
— Спи сегодня. Должен помочь сон.
Он повернулся к выходу, но на полпути остановился.
— Тэхён… — он произнес имя беззвучно, почти нерешительно. — Он не придёт?
— Нет, — Юнги покачал головой. — Мы… поговорили. Он дал мне пространство.
Чимин кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — не торжество, а скорее тяжелое понимание цены, которую заплатил Юнги за это «пространство».
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Юнги остался сидеть, прислушиваясь к непривычной легкости в своем теле и к тишине в комнате, которая больше не была одинокой. Боль ушла, но ее место заняло нечто иное — тяжелое, реальное и необратимое чувство, которое теперь навсегда связывало его с Пак Чимином. Это была не страсть и не ненависть. Это была судьба, которую они сами выковали из боли, крови и этой странной, молчаливой заботы.
***
Неделю спустя. Тактические учения на полигоне.
Погода испортилась, с утра моросил холодный дождь, превращавший землю в вязкую грязь. Рота отрабатывала наступление в условно занятой противником деревне. Юнги, уже без трости, командовал с одного из уцелевших вторых этажей, откуда открывался вид на большую часть полигона. Он был мокрый до нитки, вода стекала с козырька фуражки, но его внимание было полностью сосредоточено на действиях взводов.
Чимин, действуя в составе штурмовой группы, продвигался по узкой улице. Его отделению была поставлена задача очистить несколько зданий. Действуя слаженно, солдаты забрасывали в окна дымовые шашки и врывались внутрь. Всё шло по плану, пока не произошло непредвиденное.
Выскакивая из одного из домов, Чимин поскользнулся на раскисшей глине и неудачно приземлился, резко вывернув запястье. Острая, жгучая боль пронзила руку. Он стиснул зубы, не издав ни звука, и поднялся, продолжая движение, но его кисть тут же опухла, а пальцы плохо слушались.
С высоты своего наблюдательного пункта Юнги заметил это сразу. Он видел, как Чимин поскользнулся, видел его сведённое судорогой лицо и то, как он, превозмогая, продолжил бой. Что-то ёкнуло у Юнги внутри — не жалость, а нечто более острое и приземлённое. Чувство ответственности. Почти собственничества.
Вечер. Медпункт части.
Дежурный фельдшер, осмотрев распухшее запястье Чимина, наложил тугую повязку.
— Растяжение. Несерьёзно, но болезненно. Не нагружай три дня. Будут синяки.
Чимин молча кивнул. Он уже собирался уходить, когда дверь медпункта открылась. На пороге стоял Юнги. На его форме виднелись следы грязи с учений, лицо было усталым, но взгляд — острым и цепким. Он кивком отпустил фельдшера, и тот, понимающе хмыкнув, удалился в соседнее помещение.
В медпункте остались только они двое. Воздух пах йодом и сырой тканью.
Юнги подошёл и без слов взял руку Чимина с перевязанным запястьем. Его прикосновение было осторожным, но твёрдым. Он изучал повязку, его пальцы едва касались кожи вокруг неё.
— Глупо, — тихо произнёс Юнги, не глядя ему в глаза. — Позволить грязи одержать над тобой верх.
— Не планировал, — парировал Чимин, но в его голосе не было прежней дерзости. Была усталость.
— Ты должен быть осторожнее, — голос Юнги стал ещё тише, почти шёпотом. Он поднял на него взгляд. — Я не для того… отстоял тебя здесь, чтобы ты калечился на глупых учениях.
В этих словах не было приказа. Было нечто иное. Почти беспокойство, тщательно скрытое под маской субординации.
Чимин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он выдернул руку.
— Я справлюсь. Не твоя забота, майор.
— Вся эта часть — моя забота, рядовой, — отрезал Юнги, и его глаза вспыхнули. — И ты — её часть. Самая проблемная и… — он запнулся, подбирая слово, — …ценная часть. Так что да, это моя забота.
Он развернулся и вышел, оставив Чимина одного с пульсирующей болью в руке и с новым, странным чувством в груди. Его пытались контролировать много раз — наказаниями, угрозами, манипуляциями. Но так, чтобы его безопасность считали «ценной»… С этим он сталкивался впервые.
Позже, когда Чимин вернулся в казарму, на тумбочке у его койки лежала новая, тугая эластичная повязка и небольшая баночка той самой мази, которую он когда-то принёс Юнги. Ни записки, ни намёка на того, кто это оставил. Но он знал.
Он взял баночку в здоровую руку и сжал её. Боль в запястье вдруг стала терпимой. Он был солдатом, привыкшим к боли и лишениям. Но эта тихая, настойчивая забота сбивала его с толку сильнее любого врага. Она напоминала ему, что у него теперь есть слабое место. Не в теле, а в той самой броне, которую он годами выстраивал вокруг себя. И этим слабым местом был майор Мин Юнги.
***
Две недели спустя. Вечернее построение.
Строевой плац был залит оранжевым светом заходящего солнца. Рота стояла по стойке "смирно", застыв в ожидании вечернего рапорта. Майор Юнги, чьё здоровье значительно улучшилось, обходил строй. Его взгляд, твёрдый и внимательный, скользил по лицам солдат, выискивая малейшие нарушения.
Когда он поравнялся с Чимином, его шаг замедлился. Взгляд майора упал на кисть руки рядового, на едва заметную полоску грязной ткани, торчавшую из-под рукава, где должен был быть аккуратный край эластичного бинта. Рана Чимина почти зажила, но требовала ещё некоторого ухода.
— Рядовой Пак, — голос Юнги прозвучал резко, раскатисто, разносясь по всему плацу. — Ваша повязка.
Чимин, не меняя позы, перевёл взгляд на майора. В его глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь вызова и раздражения.
— Так точно, товарищ майор! — отчеканил он.
— Она приведена в ненадлежащий вид, — холодно констатировал Юнги. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до минимума, разрешённого уставом. — После построения — ко мне в кабинет. Разберёмся.
В строю стояла мёртвая тишина. Никто не дышал. Все понимали — это не просто выговор за внешний вид. Это был вызов. И ответ на него последует за закрытыми дверями.
Кабинет майора. Час спустя.
Дверь закрылась, оставив их в тишине кабинета, пахнущего древесиной, лаком и пылью от бумаг. Юнги стоял у своего стола, спиной к Чимину, смотря в окно на темнеющее небо.
— Начинай, — не оборачиваясь, произнёс он.
— Что начинать, товарищ майор? — голос Чимина был нарочито вежливым, но в нём слышалась сталь. — Отчёт о состоянии моей повязки?
Юнги резко развернулся. Его лицо было спокойным, но глаза горели.
— Хватит играть, — его голос был низким и опасным. — Ты сделал это нарочно. Вызвал меня при всех. Потому что тебе не нравится, как я о тебе забочусь? Тебе не по нраву, что ты кому-то не безразличен?
Чимин сжал кулаки. Его собственная маска хладнокровия дала трещину.
— Мне не нужна твоя забота, — прошипел он. — Мне не нужны эти шёпоты за спиной, эти взгляды! Я не хочу быть твоей... твоей слабостью, которую все видят!
— Слабостью? — Юнги рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Ты — единственное, что даёт мне силу, Пак Чимин. Вся эта часть, все эти уставы и приказы... это пыль. А ты... ты реален. Твоя боль реальна. Твоё дыхание. И моя ярость, когда я вижу, что ты не бережёшь себя.
Он подошёл вплотную, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Чимина.
— Ты хочешь, чтобы я относился к тебе как ко всем? Холодно? Безразлично? — Юнги покачал головой. — Слишком поздно. Ты сам вбил себя в мою жизнь, как гвоздь. И теперь ты будешь моим. Даже если для этого мне придётся прибить тебя к месту собственными руками.
Его слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Это не было любовью. Это было одержимостью, выкованной в бою и отточенной болью.
Чимин смотрел на него, и его собственный гнев начал таять, сменяясь чем-то более тёмным и всепоглощающим. Страхом? Нет. Признанием. Признанием того, что он встретил свою судьбу, и его судьба была перед ним — с горящими глазами и голосом, полным безраздельной власти.
— Я ненавижу тебя, — выдохнул Чимин, но это звучало как клятва верности.
— Я знаю, — тихо ответил Юнги. — Это единственное, что имеет значение.
Он не стал ничего больше говорить. Он просто указал на дверь. Чимин вышел, его спина была прямой, а разум — в хаосе. Он проиграл эту битву. Возможно, он проигрывал всю войну. Но в этом поражении была странная, горькая победа. Он был кому-то нужен. Не как солдат, не как тело. А как проблема, как боль, как единственная реальность в фальшивом мире. И это было страшнее и прекраснее, чем любое одиночество.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________