| 43 глава |
Следующий день. Раннее утро. Казарма.
Чимин проснулся от привычного сигнала подъёма, но на сей раз его рука инстинктивно потянулась не к шкафчику с формой, а под подушку. Его пальцы нащупали гладкую поверхность новой, тугой эластичной повязки. Той самой, что он в гневе не стал использовать вчера. Он сжал её в кулаке, чувствуя, как по его жилам разливается странное, горькое тепло. Это был не подарок. Это была метка. Напоминание о том, что его боль, его тело — больше не его личная собственность.
Он вышел на утреннюю пробежку с ротой. Его движения были отточенными, лицо — каменной маской. Но когда взгляд майора Юнги, наблюдающего за построением, скользнул по его идеально забинтованной руке, Чимин почувствовал не вспышку гнева, а что-то иное — молчаливое, тяжёлое удовлетворение. Он выполнил негласный приказ.
Днём. Стрельбище.
Шла интенсивная тренировка. Юнги лично контролировал упражнения, его фигура была неподвижным центром, вокруг которого кипела деятельность. Во время одного из перерывов, когда солдаты чистили оружие, сержант Ким, тот самый, с которым Чимин когда-то флиртовал для вида, с ухмылкой подошёл к Чимину.
— Слышал, майор тебя на ковёр вызывал вчера, — бросил он, подмигивая. — Повязка не по уставу? Ну ты даёшь, Пак. И что, отдраил ему полы в кабинете за прощение?
Чимин медленно поднял голову. В его глазах не было ни злости, ни смущения. Лишь холодная, абсолютная пустота.
— Заткнись, Ким, — произнёс он тихо, но так, что у сержанта на лице застыла ухмылка. — И подойди ко мне со своим дерьмом ещё раз — сам узнаешь, чем я в кабинете у майора занимаюсь.
В его голосе не было угрозы. Была констатация факта. Он больше не был одним из них. Он был отделён. Отмечен. И эта изоляция, навязанная ему Юнги, стала его новой бронёй.
Вечер. Комната Юнги.
Юнги работал с бумагами, когда в дверь постучали. Он не ответил. Дверь открылась, и вошёл Чимин. Он закрыл её на ключ и остановился посреди комнаты, молчаливый и напряжённый.
Юнги не поднял глаз от документов.
— Отчёт о состоянии повязки, рядовой?
— Завязки развязались, — глухо произнёс Чимин.
Юнги наконец посмотрел на него. Он откинулся на спинку стула, изучая его. Чимин стоял, вытянувшись по стойке «смирно», его правая рука с размотавшимся бинтом была слегка вытянута вперёд. Это была не просьба о помощи. Это был вызов. Молчаливая проверка границ: «Ты хочешь заботиться? Так позаботься. Прямо сейчас. Посмеешь ли ты?»
Юнги медленно встал, подошёл к нему. Он взял его руку — не как врач, а как владелец, проверяющий сбрую. Его пальцы, твёрдые и тёплые, развернули старый бинт, касаясь кожи. Он делал это молча, его дыхание было ровным. Он наложил новую повязку — туго, профессионально, так, чтобы она не развязалась. Каждое прикосновение было безмолвным напоминанием: «Я могу это делать. И я буду. Принимай или уходи».
Когда он закончил, его пальцы на мгновение задержались на запястье Чимина, чувствуя учащённый пульс.
— Всё, — тихо сказал Юнги. — Можешь идти.
Чимин не ушёл. Он смотрел на свою аккуратно перевязанную руку, а потом на Юнги. В его глазах бушевала война — между яростью быть контролируемым и мучительной потребностью в этом контроле.
— Почему? — снова задал он тот же вопрос, но на сей раз в нём не было гнева. Была усталость. — Почему я?
Юнги не ответил сразу. Он провёл ладонью по своему лицу, и в этом жесте впервые за весь день проскользнула усталость.
— Потому что ты единственный, кто видит не майора, — наконец произнёс он. — А просто человека. Сломленного. И потому что… — он запнулся, подбирая слова, которые никогда не должен был произносить вслух, — …потому что твои раны болят сильнее, чем мои собственные.
Чимин замер. Эта фраза ударила его сильнее любого поцелуя или угрозы. Она разбила последние остатки его сопротивления. Он кивнул, коротко и резко, развернулся и вышел.
Юнги остался один. Он смотрел на свою руку, которая только что касалась Чимина, и чувствовал странную дрожь. Он не приручил зверя. Он заключил сделку с другим хищником. И цена этой сделки была их общая душа. Теперь они были связаны не страстью или ненавистью, а чем-то более прочным — взаимным признанием их изъянов и согласием быть единственным лекарством друг для друга в этом мире, построенном на притворстве.
***
Спустя месяц. Поздний вечер. Кабинет майора Юнги.
За окном давно стемнело. Юнги остался допоздна, разбирая кипу отчётов о последних учениях. На столе стоял недопитый стакан холодного чая. Он чувствовал знакомое напряжение в спине — старая рана напоминала о себе при переутомлении и сырости.
Дверь приоткрылась без стука. В проёме стоял Чимин. Он был в камуфляже, испачканном землёй после вечерних занятий, его волосы, были влажными от недавнего душа.
—Дежурство закончилось два часа назад, рядовой, — не поднимая глаз, произнёс Юнги, делая пометку на полях.
Чимин не ответил. Он вошёл, закрыл дверь и повернул ключ. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине кабинета. Он подошёл к столу и остановился напротив, его пальцы легли на столешницу, касаясь края папки с отчётами.
—Ты не должен быть здесь, — на этот раз Юнги поднял на него взгляд. В его глазах не было гнева, лишь усталая отстранённость, за которой скрывалось что-то более сложное.
—А ты не должен вот так сидеть, согнувшись в три погибели, — парировал Чимин. Его голос был низким, без прежней дерзости. — Спина снова болит. Я вижу.
Юнги откинулся на спинку кресла, изучая его. — И что ты предлагаешь?
Вместо ответа Чимин обошел стол. Он встал за его спиной. Его руки опустились на напряжённые плечи Юнги. Пальцы, сильные и твёрдые, впились в мышцы, нащупывая узлы напряжения. Он не спрашивал разрешения. Он действовал с молчаливой уверенностью человека, знающего своё право.
Юнги вздрогнул, но не отстранился. Он позволил голове откинуться назад, глаза закрылись. Глубокий, почти болезненный вдох вырвался из его груди, когда пальцы Чимина нашли особенно зажатую точку у лопатки.
—Ты научился, — пробормотал Юнги, его голос дрогнул от смеси боли и облегчения.
—Я многое научился читать по тебе, майор, — тихо ответил Чимин, его дыхание касалось виска Юнги. — По тому, как ты хмуришься. Как стараешься сидеть прямо, когда боль становится невыносимой.
Его руки скользнули ниже, вдоль позвоночника, разминая глубокие мышцы. Каждое движение было выверенным, почти профессиональным. Это не была ласка. Это было нечто большее — ритуал, молчаливое признание их общей боли.
Когда боль наконец отступила, уступив место глубокому расслаблению, Чимин не ушёл. Его руки медленно скользнули с плеч Юнги. Он обошёл кресло и встал перед ним. В его глазах читалась нерешительность, смешанная с непреодолимым импульсом.
Юнги смотрел на него снизу вверх, его лицо было расслабленным, без привычной маски строгости. Он видел борьбу в глазах Чимина и молча дал разрешение.
Чимин наклонился. Его губы коснулись губ Юнги с осторожной, почти робкой нежностью. Это был не поцелуй страсти или доминирования. Это было тихое признание, молчаливый вопрос. Дрожь пробежала по телу Юнги, но он не оттолкнул его. Наоборот, его рука поднялась и коснулась щеки Чимина, пальцы вплелись в его уже отросшие влажные волосы, притягивая его ближе.
Поцелуй углубился, стал более уверенным. В нём была вся невысказанная тоска этих недель, всё напряжение их опасной связи, превращающееся в нечто новое. Они дышали друг другом, как будто пытались найти в этом контакте ответ на все не заданные вопросы.
Когда они наконец разомкнули губы, их дыхание сбилось. Чимин прижал лоб ко лбу Юнги, его глаза были закрыты.
—Я ненавижу это, — прошептал Юнги, но его тело, расслабленное и отзывчивое, противоречило словам.
—Знаю, — выдохнул Чимин. — Я тоже.
Он выпрямился, его взгляд скользнул по лицу Юнги, запоминая это мгновение. Без ещё одного слова он развернулся и вышел, оставив дверь открытой.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________