| 44 глава |
Начались масштабные учения с привлечением соседней части. Полигон превратился в кипящий муравейник — грохот техники, крики команд, дымовые завесы. Юнги и Чимин были поглощены работой, их пути пересекались лишь мельком, на совещаниях или при постановке задач. Они обменивались взглядами — краткими, ёмкими, полными невысказанного напряжения после того вечера в кабинете.
Во время одного из эпизодов Чимин со своим взводом попал в условное окружение. Действуя по накатанной схеме, он отдавал чёткие команды, его голос был холоден и собран. Но в самый разгар боя, делая резкий бросок между укрытиями, он почувствовал острую, знакомую боль в запястье — старая травма дала о себе знать. Он спрятал руку за спину, не прерывая командования.
Юнги, наблюдавший за манёврами с командного пункта, заметил это. Он видел, как на лице Чимина на долю секунды исказилась маска, как его пальцы непроизвольно сжались. Никто другой не уловил бы этого, но Юнги — уловил.
Поздний вечер. Пустое помещение склада ГСМ.
Учения закончились. Часть затихла, солдаты разошлись по казармам. Чимин остался проверить сданное снаряжение. Он стоял в полумраке склада, при свете одинокой лампочки, пытаясь одной рукой застегнуть ремень на разобранном пулемёте. Внезапно дверь скрипнула.
Он обернулся. В проёме стоял Юнги. На нём была не парадная форма, а поношенный камуфляж, пахнущий порохом и потом. Он вошёл, закрыл дверь и прислонился к косяку, скрестив руки на груди.
—Покажи руку, — сказал он без предисловий. Его голос был ровным, но в нём слышалась сталь.
Чимин усмехнулся, не глядя на него.
—С какой стати, майор? Всё в порядке.
—Не ври мне, — Юнги оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов вглубь помещения. — Я видел. Там, на склоне. Ты её потянул снова.
Они стояли в нескольких метрах друг от друга, в густеющих сумерках. Воздух был густ от запахов солярки, масла и пыли.
Чимин молчал, сжимая и разжимая пальцы больной руки. Наконец он резко дернул застёжку — и не смог сдержать короткий, сдавленный выдох. Боль пронзила запястье, заставив его на мгновение зажмуриться.
В следующее мгновение Юнги был уже рядом. Он не спрашивал. Он просто взял его за локоть, фиксируя руку, и его пальцы легли на распухшее запястье. Прикосновение было твёрдым, почти грубым, но не причиняло боли — лишь чётко очерчивало её границы.
—Я же говорил, — прошептал Юнги, его дыхание обжигало кожу Чимина. — Ты не бережёшь себя.
—А ты слишком много на себя берёшь, майор, — сквозь зубы процедил Чимин, но не пытался вырваться. Его тело, вопреки воле, откликалось на это прикосновение, на эту властную заботу.
Юнги провёл большим пальцем по воспалённым сухожилиям. Его движение было медленным, почти нежным, резко контрастируя с суровым выражением его лица.
—Я беру только то, что принадлежит мне по праву, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И твои раны, Пак Чимин, принадлежат мне. Так же, как и мои — тебе. Мы свели счёты. Теперь мы — общий баланс.
Он достал из кармана всё ту же баночку мази. Его движения были выверенными, экономичными. Он нанёс мазь и начал втирать её в кожу Чимина, его пальцы снова обрели ту же уверенность, что и в кабинете. Он массировал запястье, разминая узлы, его взгляд был прикован к своей работе.
Чимин стоял, опершись спиной на стеллаж, и смотрел на него. Он видел сосредоточенную складку между его бровями, сжатые губы. И в этот момент он понял, что проиграл окончательно. Не потому, что был слаб. А потому, что его сила нашла себе равного. Его ярость встретила такую же ярость. Его боль — нашла отклик.
Когда Юнги закончил, он не убрал руку сразу. Его пальцы ещё несколько секунд сжимали запястье Чимина, будто ставя печать.
—Теперь можешь идти, — сказал он, отступая на шаг. Его глаза блестели в полумраке.
Чимин медленно выпрямился. Он посмотрел на свою руку, затем на Юнги. Без слов он развернулся и направился к выходу. На пороге он остановился.
—Это не закончится, — сказал он, не оборачиваясь. — Никогда.
—Я на это и рассчитываю, — так же тихо ответил Юнги.
Дверь закрылась. Юнги остался один в тёмном помещении, вдыхая запах мази, смешанный с запахом пороха и железа. Он поднёс руку к лицу — на пальцах всё ещё чувствовался жар кожи Чимина. Он знал, что это безумие. Что это самоубийство. Но впервые за долгие годы он чувствовал себя по-настоящему живым. Не майором. Не солдатом. А человеком, который нашёл своё отражение в другом сломленном зеркале. И это отражение было самым честным, что у него когда-либо было.
***
Вечернее построение.
Солдаты замерли в безупречном строю, но в воздухе витало напряжение. Командир соседней части, полковник Кан, прибыл с инспекцией. Его сын, тот самый рядовой Кан, отбывал наказание в дисбате, и полковник искал хоть малейший повод устроить разнос.
Его цепкий взгляд скользнул по безупречному строю и остановился на Чимине. Лицо полковника исказилось гримасой ненависти.
— Рядовой Пак! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ваша форма! Волосы! Выражать неуважение к вышестоящему командованию?
Волосы Чимина, действительно отросшие, выбивались из-под фуражки. Это была мелочь, но полковник ухватился за неё.
Юнги, стоявший рядом, сделал шаг вперёд.
— Товарищ полковник, рядовой Пак только что вернулся с хозяйственных работ. У него не было времени...
— Майор Мин, я не давал вам слова! — отрезал полковник, не сводя глаз с Чимина. — Этот... солдатик уже однажды едва не погубил офицера. И я не удивлён. Взгляните на него! Совершенно распущенный вид!
Чимин стоял, сжав кулаки, его взгляд был пустым и холодным. Он чувствовал, как ярость закипает внутри, но любое слово могло обернуться трибуналом.
И тут случилось неожиданное.
Юнги снял с себя фуражку. Его волосы, выкрашенные в странный мятный оттенок — последствие старой шалости Чимина, который когда-то подменил его шампунь на безвредную, но стойкую краску для маркировки, — упали на лоб. Небольшая мятая челка свисала ему на глаза, нарушая все мыслимые уставные нормы. Это было настолько шокирующе и нелепо, что полковник на секунду онемел.
— Товарищ полковник, — голос Юнги был как лед. — Если внешний вид рядового Пака не соответствует уставу, то и мой — тем более. Я его командир. И если он распущен, то это исключительно моя вина. Накажите меня.
На плацу воцарилась гробовая тишина. Полковник онемел. Он не мог наказать майора, героя части, за длину волос. Этот шаг Юнги был блестящим тактическим ходом — он публично поставил себя на одну доску с Чимином, сделав их одним целым в глазах всех присутствующих.
— Вы... вы... — он бессильно задрожал.
— С вашего разрешения, товарищ полковник, мы продолжим построение, — Юнги надел фуражку, но прядь мятного цвета всё ещё выбивалась из-под неё, вызывающе яркая на фоне строгой формы, как вечное напоминание о той самой выходке Чимина.
Полковник, не в силах что-либо сказать, развернулся и молча удалился.
Поздний вечер. Кабинет Юнги.
Чимин ворвался внутрь без стука. Его глаза пылали.
— Ты с ума сошёл? Что это было? Публичная демонстрация?
— Я хочу, чтобы они поняли, — перебил его Юнги. Он стоял у окна, его силуэт чётко вырисовывался на фоне ночного неба.
— Ты абсолютно безумен? — его голос дрожал от ярости и чего-то ещё, похожего на страх. — Ты при всех... напомнил про... про эти дурацкие волосы! Ты хочешь, чтобы тебя списали?
Юнги стоял, сняв фуражку, и мягкие пряди мятного цвета, его вечный позор и их общий секрет, падали ему на лоб. Он выглядел удивительно молодо и беззащитно.
— А что? — спокойно сказал он. — Это же правда. Ты испортил мои волосы. И я до сих пор это ношу. — Он посмотрел на Чимина. — Почему бы не использовать это? Это наша история. Самая безобидная её часть.
Чимин замер. Он смотрел на эти волосы — на следствие своей давней, мелкой мести, которая теперь стала их щитом.
Чимин подошёл ближе.
— И что ты будешь делать? Снимать фуражку перед каждым дураком?
— Если понадобится, — без тени улыбки ответил Юнги. — Я принял это. Но я буду диктовать условия. На своей территории.
Его рука поднялась и коснулась волос Чимина. Пальцы вплелись в тёмные пряди, мягко откидывая их со лба.
— Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Я не откажусь от тебя. Ни перед кем.
— Они уничтожат тебя, — прошептал Чимин. — Из-за меня.
— Тогда мы сгорим вместе, — просто сказал Юнги. — Но я больше не буду прятать тебя. И себя — тоже.
Он подошёл ближе. Его пальцы дотронулись до своих странных волос.
— Пусть видят. Пусть знают. Тронуть тебя — значит тронуть меня.
Чимин смотрел на него — на этого человека, который превратил их общий позор в оружие. И в этот момент последние стены вокруг его сердца рухнули.
Он молча протянул руку и коснулся мягкой мятной пряди. Его пальцы дрожали.
— Идиот, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли злости. — Я тогда... я просто хотел позлить тебя.
Юнги поймал его руку и прижал к своей щеке.
— Получилось, — тихо ответил он. — И до сих пор получается. — Он слабо улыбнулся. — Твой идиот. До самого конца.
Они стояли так в тишине кабинета — командир с вызывающе яркими волосами, которые когда-то испортил его же рядовой, и сам этот рядовой. Два изгоя, две половинки одного целого, чья связь была скреплена не только болью и кровью, но и дурацкой мятной прядкой.
***
Спустя несколько дней. Столовая части.
Юнги сидел за столом с другими офицерами, но был заметно молчалив. Его мятная прядь, которую он даже не пытался скрыть, вызывала недоуменные взгляды, но никто не решался задать вопрос. Внезапно его взгляд зацепился за Чимина, который в одиночестве мыл посуду в другом конце зала. Их глаза встретились на секунду — этого было достаточно.
Под предлогом необходимости свежего воздуха Юнги вышел во внутренний дворик. Через несколько минут к нему присоединился Чимин, держа в руках две кружки с дымящимся чаем.
— Пьешь слишком много кофе, — бросил он, протягивая одну из кружек Юнги. — Это вредит нервам.
Юнги принял чашку, их пальцы ненадолго соприкоснулись.
— А ты внезапно стал экспертом по здоровью?
— Я стал экспертом по тебе, — парировал Чимин, прислоняясь к стене рядом с ним.
Они стояли в тишине, наблюдая, как солнце садится за казармы. Было странно спокойно. Как будто после долгой бури наступил временный штиль.
— Что будем делать? — тихо спросил Чимин, не глядя на него.
— Жить, — так же тихо ответил Юнги. — Просто жить. День за днём.
— А если полковник Кан вернётся?
— Тогда будем сражаться. Вместе.
Чимин покачал головой, но в его глазах читалось принятие.
— Когда-нибудь это закончится плохо.
— Всё всегда заканчивается плохо, — Юнги сделал глоток чая. — Но пока мы здесь, мы будем жить. На наших условиях.
Он повернулся к Чимину, и в его взгляде загорелся знакомый огонь.
— Ты когда-нибудь представлял, какой могла бы быть наша жизнь, если бы мы встретились в другом месте? Не здесь. Не как майор и рядовой.
Чимин нахмурился.
— Это бессмысленно. Мы встретились здесь. Такие, какие есть.
— Я знаю, — Юнги улыбнулся, и это была странная, почти невинная улыбка. — Но иногда я думаю об этом. О том, каким ты был бы, если бы не армия.
— Таким же стервозным, — усмехнулся Чимин.
— Возможно, — Юнги отпил ещё чаю. — Но, возможно, я бы мог... пригласить тебя на кофе. Без всех этих масок.
Чимин замер, кружка застыла на полпути к его губам. Эта простая, невозможная картина — они, два обычных человека в кафе — ударила его сильнее любого признания.
— Это звучит скучно, — наконец выдавил он, отводя взгляд.
— Да, — согласился Юнги. — Скучно и... просто. Иногда я мечтаю о простых вещах.
Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была наполнена чем-то новым — не болью или страстью, а тихой грустью по тому, чего никогда не будет, и странной благодарностью за то, что есть.
— Мне нужно возвращаться, — сказал Чимин, отталкиваясь от стены.
— Иди, — кивнул Юнги. — Я последую через несколько минут.
Когда Чимин ушёл, Юнги остался стоять один, с недопитой кружкой чая в руках. Он посмотрел на свои отражение в тёмном окне — на уставшее лицо и мятную прядь, падающую на лоб. Это была его жизнь. Сложная, болезненная, полная рисков. Но она была его. И в ней был Пак Чимин. И пока это было так, он мог терпеть всё остальное.
Он допил чай и направился обратно в здание. Впереди была ночь, а завтра — новый день. Новые вызовы. Но теперь он знал, что будет делать. Жить. День за днём. Сражаться, когда потребуется. И цепляться за эти редкие моменты тишины, когда они могли быть просто двумя людьми, пьющими чай в сумерках.
***
Две недели спустя. Ночные учения.
Полигон был погружен во тьму, нарушаемую лишь инфракрасными прицелами и редкими вспышками осветительных ракет. Рота Юнги отрабатывала ночное проникновение на объект условного противника. Чимин возглавлял группу захвата, его движения были отточены до автоматизма, но внутри всё сжималось от знакомого напряжения.
Внезапно система громкой связи исказилась от помех, и раздался приказ, которого не должно было быть:
— Группе захвата отойти! На позициях заложена взрывчатка!
Это была ложная команда. Чимин узнал голос — это был один из офицеров полковника Кана, внедрённый в учения. Пауза, замешательство — и объект был бы упущен. Но Чимин не дрогнул.
— Игнорировать! Продолжаем штурм! — его голос прозвучал чётко, и группа, повинуясь, ворвалась внутрь.
Объект был взят. Учения сорваны. Но когда Чимин вышел из здания, перед ним стоял тот самый офицер, его лицо искажено злобой.
— Рядовой Пак! Вы проигнорировали прямой приказ! Это мятеж!
Из темноты появился Юнги. Он подошёл так близко, что его фуражка почти касалась лица офицера.
— Капитан, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — ваш "приказ" шёл не по зашифрованному каналу, а по открытой частоте. По уставу это расценивается как вредительство. Хотите, я оформлю рапорт?
Офицер побледнел. Он отступил, бормоча что-то невнятное, и скрылся в темноте.
Чимин и Юнги остались одни в клубящемся дыму.
— Спасибо, — тихо сказал Чимин.
— Не за что, — Юнги повернулся к нему. В свете вспыхнувшей где-то осветительной ракеты его мятная прядь казалась призрачной. — Ты поступил правильно. Ты всегда поступаешь правильно, когда дело доходит до дела.
Он сделал паузу.
— Они не остановятся. Но и мы — тоже.
На следующее утро. Кабинет Юнги.
На столе лежал приказ о внезапной проверке финансовой отчётности их подразделения за последние два года. Это была очередная атака. Юнги сидел, сжимая переносной жёсткий диск с архивами. Дверь открылась без стука. Вошёл Чимин с папкой в руках.
— Я не зря вкалывал ночами в канцелярии, — он бросил папку на стол. — Здесь все цифры, которые им нужны. И те, которые им не нужны, но которые пригодятся нам.
Юнги открыл папку. Внутри были не только отчёты их части, но и копии финансовых документов соседней части полковника Кана с пометками о неучтённых расходах.
— Это... опасно, — сказал Юнги, глядя на Чимина.
— Вся наша жизнь опасна, — пожал плечами Чимин. — Если они хотят войны, пусть получат её. Но по нашим правилам.
Их взгляды встретились, и в воздухе снова запахло порохом. Но на этот раз это была не импульсивная ярость, а холодная, расчётливая решимость.
Той же ночью. Крыша казармы.
Они стояли, оперевшись на ограждение, глядя на огни части внизу. Между ними лежала папка с компроматом — их новое оружие.
— Мы пересекли черту, — тихо сказал Юнги. — Если мы используем это, пути назад не будет.
— Мы пересекли её в тот день, когда ты прикрыл меня от пули, — ответил Чимин. — А может, ещё раньше.
Он повернулся к Юнги.
— Я устал отступать. Я устал позволять им диктовать условия. — Его глаза горели в темноте. — Ты был прав. Пора жить по-нашему. Даже если это будет последнее, что мы сделаем.
Юнги молча кивнул. Он взял папку.
— Значит, война.
— Война, — подтвердил Чимин.
Они стояли плечом к плечу, два заговорщика в ночи, готовые поджечь свой собственный мир, но на этот раз — по своей воле. И в этой тихой, страшной решимости было больше свободы, чем во всех их прошлых попытках спрятаться.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________