| 38 глава |
Воздух в заброшенном ангаре был густым и неподвижным, пахнущим пылью, машинным маслом и старой ржавчиной. Лучи заходящего солнца, пробиваясь через разбитые окна, резали темноту, выхватывая из мрака призрачные очертания старых станков и покрытые брезентом груды хлама.
Юнги стоял, прислонившись к холодному металлическому каркасу, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел в пол, не в силах поднять взгляд. Вся его ярость испарилась, оставив после себя лишь горький осадок стыда и сокрушительное понимание собственного поражения. Он проиграл. Не Чимину, а самому себе. И это было унизительнее всего.
Чимин не торопился. Он подошёл медленно, почти бесшумно. Его пальцы, тёплые и удивительно нежные, коснулись подбородка Юнги, заставив того вздрогнуть. Он заставил майора поднять голову. В его взгляде не было насмешки, лишь холодная, аналитическая ясность.
— Теперь вы поняли? — тихо произнёс Чимин, его большой палец осторожно провёл по разбитой и опухшей губе Юнги, смазывая запёкшуюся кровь. — Вы боретесь не со мной. Вы боретесь с собой. Со своей природой. Со своими желаниями. И вы проигрываете. Снова и снова.
Юнги закрыл глаза, сглотнув ком в горле. Сопротивляться не было сил.
— Я... — его голос сорвался, став хриплым шёпотом.
— Молчите, — мягко приказал Чимин. Его рука переместилась с подбородка на щёку, ладонь прижалась к его коже, и это прикосновение было одновременно и пощёчиной, и единственной опорой в рушащемся мире. — Вы хотите меня, майор, не потому, что я сильнее. А потому, что я — единственный, кто видит вас. Не майора Мин Юнги. А того, кто прячется внутри. Сломленного. Униженного. Живого. Без всех этих регалий и погон, которые душат вас хуже любой петли.
Он шагнул ближе, сокращая дистанцию до нуля. Его дыхание смешалось с дыханием Юнги.
— Вы ненавидите себя за свою слабость. А я... я принимаю её. Я делаю её прекрасной. Я даю вам то, чего вы так боитесь и так жаждете — чувствовать. Боль. Унижение. Наслаждение, от которого теряешь рассудок. Всё это я могу вам дать.
Чимин наклонился так, что его губы почти касались уха Юнги, а слова падали прямо в душу, как раскалённые угли.
— Вот наша сделка. Вы перестаёте сопротивляться. Вы признаёте, что нуждаетесь во мне. А я... я буду тем, кто заставит вас чувствовать себя живым. До самого конца.
Это была не просьба. Это был приговор. И в глубине души Юнги знал, что это единственный путь, который у него остался. Он кивнул. Слабый, почти незаметный кивок. Капитуляция.
И тогда Чимин изменился. Жестокий охотник исчез, уступив место тому, кто знал все тайные тропки его души. Он снова прикоснулся к его губам, но на этот раз не было ни боли, ни ярости. Его поцелуй был медленным, исследующим, невероятно нежным. Это было воплощение обещания — обещания забыть, раствориться, чувствовать.
И Юнги ответил.
Всё напряжение, все годы борьбы и подавления вырвались наружу в этом одном поцелуе. Он отвечал с такой отчаянной, всепоглощающей отдачей, будто пытался вдохнуть в себя жизнь из чужих губ. Его руки вцепились в бока Чимина, не чтобы удержать, а чтобы не упасть. Он открылся полностью, позволив тому языку, который был и оружием, и исцелением, исследовать его, заявлять о своих правах.
Он плакал. Тихие, беззвучные слёзы катились по его щекам, смешиваясь с солёным привкусом поцелуя. Это были слёзы стыда, слёзы поражения, но также и слёзы освобождения от невыносимой тяжели борьбы с самим собой.
В пыльном полумраке заброшенного ангара, среди призраков прошлого, майор Мин Юнги окончательно пал. Но в своём падении он обрёл то, чего так отчаянно жаждала его измученная душа — разрешение перестать быть сильным. Он стал рабом, но это рабство было сладостнее любой свободы, которую он когда-либо знал. И в нежности этого поцелуя он нашёл своё проклятое спасение.
***
Плац гудел от отрывистых команд и сухих щелчков затворов. Шла отработка нормативов по неполной разборке и сборке АК. Воздух был наполнен запахом машинного масла и пота. Юнги, казалось, был полностью поглощён процессом, его взгляд скользил по солдатам, но внутренне он был собран, как пружина. Каждый нерв был натянут, ожидая подвоха, особенно от Кана — того самого, чьё лицо было искажено немой ненавистью к Чимину.
И он его дождался.
В какой-то момент, когда сержант отвлёкся, Кан, закончив сборку, резким, небрежным движением поднял автомат. Это была доля секунды, но Юнги, как в замедленной съёмке, увидел, как дуло оружия, пусть и без примкнутого магазина, но с патроном в патроннике, намеренно и чётко развернулось в сторону Чимина, стоявшего вполоборота.
Мысль опередила звук. Прежде чем раздался оглушительный, раскатистый выстрел, эхом ударивший по ушам, Юнги уже был в движении. Он не кричал, не отталкивал Чимина. Он просто бросился вперёд, развернулся и прижался к его спине, став живым щитом.
Чимин вздрогнул от хлопка и почувствовал, как чья-то спина, широкая и твёрдая, с силой прижала его к себе. Спина, на которой он лишь мгновение назад видел майорские погоны. Запах чужого пота, стирального порошка и чего-то неуловимо знакомого ударил в нос. И сердце. Чужое, бешено колотящееся сердце, отдавалось у него в затылке, в висках, сливаясь с его собственным бешеным ритмом в один панический, оглушительный гул.
Он испуганно, почти механически, повернул голову через плечо. И его взгляд встретился с лицом Юнги. Оно было бледным, но на губах играла странная, обречённая и в то же время торжествующая улыбка. Улыбка человека, который принял решение.
— Господин майор... — успел прошептать Чимин.
Вес тела Юнги внезапно обмяк и всей своей тяжестью навалился на него. Чимин, не в силах удержать его, аккуратно, почти падая, опустился с ним на колени, а затем и на землю, прижимая раненого к себе.
— ЗАЧЕМ?! — закричал Чимин, и в его голосе не было ни капли расчёта или игры, только чистый, животный, детский страх. Он не обращался к майору по званию. Это был крик души. — Зачем вы это сделали?!
Тем временем Тэхён, с лицом, искажённым яростью, уже был рядом. Он с силой ударил стволом своего автомата по рукам Кана, выбивая оружие, грубо скрутил его и повалил на землю.
— Вызвать врачей! Немедленно! — его команда прозвучала как выстрел, заставив солдат броситься к рации.
— Он должен был сдохнуть! Этот ублюдок Пак! — выл Кан, брызгая слюной, пытаясь вырваться.
Но Чимин не слышал его. Он держал в своих руках руку Юнги, которая судорожно сжала его пальцы. Майор прерывисто дышал, зажмуриваясь от волны боли, идущей от раны в спине. Но потом его веки приподнялись, и он снова посмотрел на Чимина. Его улыбка стала шире, растянув бледные губы.
— Ты... — выдохнул Юнги, и его голос был едва слышным шёпотом, предназначенным только для одного человека. — Ты сам сказал... мне... быть живым...
И тогда Чимин всё понял. Это была не просто защита. Это был ответ. Ответ на его циничную сделку в ангаре. Юнги принял его правила, его мир, где боль и риск были ценой за то, чтобы чувствовать. И теперь он доказал это, заплатив самой высокой ценой, которую только мог предложить. Он не просто признал свою потребность. Он отдал за неё свою жизнь, свою плоть и кровь. И в этом акте абсолютного, безумного самопожертвования Чимин с ужасом и восторгом осознал, что выиграл свою игру с таким тотальным успехом, что сам оказался в проигрыше. Он получил всего майора Мин Юнги, без остатка. И теперь этот человек умирал у него на руках, улыбаясь сквозь боль, потому что Чимин заставил его захотеть жить именно так — яростно, отчаянно и только ради него.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________