| 37 глава |
Солнце на плацу казалось Юнги особенно беспощадным. Он пытался сосредоточиться на докладе сержанта, но всё его существо было натянуто, как струна, в ожидании хоть какого-то знака. Любого. Ненависти, насмешки — чего угодно, лишь бы не этого леденящего душу безразличия, которым Чимин окутал себя с утра.
И тогда он увидел его. К строю приближался сержант Ким — высокий, статный, с беззаботной улыбкой. Тот самый, с которым Чимин тогда уходил в увольнение. Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодный мурашек.
Игра началась.
Чимин, будто только и ждал этого момента, повернулся к сержанту спиной к майору. Его поза, до этого собранная и нейтральная, мгновенно изменилась. Он расслабил плечи, его голос, когда он что-то сказал сержанту, прозвучал громко, раскатисто и по-дружески нагло. Смех Чимина, резкий и заразительный, пронзил воздух, заставляя Юнги вздрогнуть.
Затем последовало прикосновение. Небрежное, легкое, будто случайное. Чимин положил руку на плечо сержанта Кима, обсуждая что-то с живой жестикуляцией. Пальцы его лежали там уверенно, привычно. А его глаза... его глаза, полные веселья и какого-то тайного согласия с сержантом, поднялись и намеренно, вызывающе встретились с взглядом Юнги.
И в них читалось всё, что Чимин хотел донести: «Видишь? Ты был не особенный. Ты был просто одним из многих. Скучным, сложным, истеричным. А он — простой, веселый, и с ним не нужно играть в эти утомительные игры. Его легко заменить. Тебя — уже заменили».
Внутри Чимина всё ликовало. Он видел, как побледнел майор, как его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Это был идеальный спектакль, и он сам был его режиссером и главным актером. Он чувствовал холодную, острую радость охотника, наблюдающего, как жертва сама идет в расставленные сети. Каждый его смех, каждое прикосновение к сержанту были отточенным ударом кинжала по самооценке Юнги. Он не испытывал к сержанту ничего, кроме удобства — тот был идеальным реквизитом в его пьесе. И это осознание собственной власти было для него слаще любой физической близости.
Тем временем для майора сначала это был просто удар. Ошеломление, будто его окатили ледяной водой. Затем, как лава, начало подниматься жгучее, унизительное чувство ревности. Оно было невыносимым, потому что было лишено всякого смысла и права на существование.
«Как он смеет? С сержантом? Прямо у меня на глазах?» — бешено стучало в его висках.
Он видел, как легко тому, как он смеётся. Таким Чимин никогда не был с ним. С ним это всегда была борьба, боль, стыд. А с этим... с этим сержантом — простота и веселье. И это ранило больнее всего.
Гнев начал закипать в его груди, горячий и слепой. Он ненавидел эту картину. Ненавидел беззаботную улыбку сержанта. Но больше всего он ненавидел Чимина — за его насмешливый взгляд, за эту подлую, театральную демонстрацию.
— Майор? — переспросил его какой-то солдат, которого он пытался строить. — Вы приказ отдадите?
Юнги резко повернулся к нему, и его собственный голос прозвучал как хлопок бича, злее и резче, чем он планировал.
— Рот закрой и жди команды! — прошипел он, и солдат, опешив, вытянулся в струнку.
Юнги снова бросил взгляд на ту парочку. Чимин, поймав его взгляд, намеренно наклонился к сержанту Киму, чтобы шепнуть тому что-то на ухо, не отрывая от Юнги насмехающихся глаз.
И тут Юнги не выдержал. Гнев, смешанный с обидой и чувством жгучей несправедливости, переполнил его. Он не мог подойти и что-то сказать — это было бы полным крахом. Но он мог сорвать свою ярость на другом.
— Взвод! — его голос прорезал площадку, заставляя всех вздрогнуть. — Планка! Все! Немедленно! И чтобы никто не смел вставать, пока я не разрешу!
Это была беспричинная, жестокая мера. Солдаты, в том числе и Чимин с сержантом, по команде начали ложиться на пыльный асфальт. Но пока другие делали это с непониманием и покорностью, Чимин двигался медленно, с преувеличенной небрежностью. И его взгляд, поднятый на Юнги, словно говорил: «Ну вот, майор. Вижу, попал в точку. Злишься? Очень хорошо. Злись сильнее. Это лишь доказывает, что ты — мой».
И Юнги, стоя над лежащим в пыли строем, с сжатыми кулаками и бешено колотящимся сердцем, понимал, что проиграл этот раунд. Он показал Чимину, что тот может им управлять. Что его эмоции — это ниточки, за которые тот может дёргать, когда захочет. И от этой мысли гнев сменился леденящим душу осознанием собственной слабости.
***
Строевые занятия закончились, и солдаты рассредоточились по части, самым популярным маршрутом была дорога к столовой. Чимин шёл в общей толпе, на его лице играла лёгкая, довольная улыбка. Спектакль удался, и он мысленно наслаждался отголосками ярости, которые излучал майор. Он чувствовал себя кукловодом, держащим все нити в своих руках.
Он свернул в короткий проход между двумя казармами — безлюдный и затемнённый из-за близко стоящих зданий. И в этот момент из-за угла, с силой, не оставляющей сомнений в намерениях, на него набросились.
Жесткая рука вцепилась ему в предплечье, резко провернула и с размаху швырнула его спиной к шершавой бетонной стене. Удар о стену был ощутимый, но не болезненный — скорее ошеломляющий. Прежде чем Чимин успел среагировать, на него навалилась вся фигура Мин Юнги, прижимая его к стене своим телом. Острая пряжка ремня майора впилась Чимину в живот.
— Ты вообще понимаешь, где ты находишься? — голос Юнги был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу Чимина. Его глаза, обычно скрывающие неуверенность, теперь пылали чистым, неконтролируемым огнём. — Это военная часть, а не твой личный бордель!
Чимин, оправившись от первоначального шока, не стал сопротивляться. Напротив, медленная, довольная улыбка тронула его губы. Он был в восторге. Эта животная, неконтролируемая реакция была даже лучше, чем он рассчитывал.
— Господин майор, — его голос прозвучал нарочито спокойно и сладко на фоне тяжёлого дыхания Юнги, — какая встреча. Что-то случилось? Или вам просто захотелось... поговорить?
— Заткнись! — прошипел Юнги, встряхнув его за рукав. Его пальцы впились в ткань формы так, что вот-вот порвут её. — Эти твои дешёвые представления сегодня! Эти прикосновения, этот смех! Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь?!
— А что я делаю, господин майор? — Чимин приподнял бровь, делая вид, что не понимает. Он наклонился чуть ближе, его губы оказались в сантиметре от уха Юнги. — Я просто общаюсь с сослуживцем. Разве это запрещено уставом? Или... — он сделал паузу, наполненную ядовитым намёком, — он вам не нравится? Конкретно этот сослуживец?
Юнги издал звук, среднее между рычанием и стоном. Он был так близко к тому, чтобы сорваться, что его тело буквально вибрировало от напряжения.
— Ты играешь с огнём, рядовой, — выжал он из себя, пытаясь вернуть себе крупицу контроля. — Один мой доклад, и тебя вышвырнут отсюда к чёртовой матери.
В ответ Чимин рассмеялся. Тихим, искренним смехом, от которого по спине Юнги пробежали мурашки.
— Доклад? — прошептал он, и его глаза снова стали теми самыми — горящими, голодными, лишёнными всякой фальши. — Так сделайте это. Сейчас же. Позовите дежурного офицера. Расскажите ему, как рядовой Пак флиртовал с сержантом Кимом на ваших глазах. И... — он бросил взгляд на руку Юнги, всё ещё мёртвой хваткой вцепившуюся в его рукав, — ...объясните, почему вы сейчас прижимаете этого самого рядового к стене в тёмном углу. Интересный получится разговор.
Он видел, как в глазах Юнги промелькнуло осознание полной безвыходности его положения. Любое его действие играло на руку Чимину. Ярость медленно начала сменяться отчаянием.
Чимин воспользовался его замешательством. Он не стал вырываться, а, наоборот, сам сделал шаг вперёд, ещё сильнее сократив и без того ничтожную дистанцию между ними.
— Вы не хотите меня терять, господин майор, — констатировал он факт, и в его голосе не было вопроса, только уверенность. — Вам не понравилось, когда я на вас не смотрел. И вам ужасно не понравилось, когда я посмотрел на кого-то другого. Признайтесь себе в этом. Вам будет легче.
Он мягко, но настойчиво высвободил свою руку из ослабевшей хватки Юнги.
— А теперь извините. Мне нужно в столовую. Увольнение с сержантом Кимом ещё не отменялось.
С этими словами он отступил на шаг, поправил помятый рукав и, с насмешливым лёгким кивком, развернулся и пошёл прочь.
Слова Чимина, его насмешливый уход — всё это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Юнги. Что-то внутри него, долго сдерживаемое и отравляющее душу, сорвалось с цепи. В тот миг, когда Чимин повернулся к нему спиной, холодная ярость затопила сознание майора, сметая страх, стыд и все мысли о последствиях.
Он не позволил ему уйти.
Его рука, будто сама по себе, снова впилась в плечо Чимина, но на этот раз не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть. Сила, с которой он развернул рядового и с грохотом прижал его спиной к шершавой бетонной стене, была животной, лишённой всякого расчёта.
— Я тебе не дам... — вырвался у него хриплый, сорванный шёпот, но договорить он не успел.
Вместо слов его губы с силой, граничащей с болью, обрушились на губы Чимина.
Это не был поцелуй. Это было нападение. Актом возмездия, попыткой заставить замолчать, выжечь ту ядовитую уверенность, что сияла в глазах рядового. Юнги впивался в его губы, кусал их, чувствуя на языке металлический привкус чужой крови — его ли, Чимина, он уже не понимал. Его руки вцепились в погоны формы Чимина, сминая ткань, пригвождая его к стене, лишая малейшей возможности отстраниться.
В этот поцелуй он вкладывал всё. Всю накопившуюся злость за унижения, за эти игры, за ледяное безразличие, сменившееся насмешкой. Всю боль от осознания собственной слабости и зависимости. Всю ярость, которую он испытывал, видя, как Чимин касается другого. Это была атака, битва за господство, которую он проигрывал с самого начала.
И самое ужасное, что его тело, это предательское тело, отвечало на эту яростную атаку волной огненного, постыдного возбуждения. Дрожь, пробежавшая по нему, была не только от гнева.
Чимин на мгновение замер, и Юнги почувствовал под своими пальцами лёгкое напряжение его мышц — инстинктивную готовность дать отпор. Но она длилась лишь секунду. Затем Чимин... расслабился. Он не ответил с такой же яростью, не оттолкнул. Вместо этого его губы под губами Юнги смягчились, приняли его, позволили тому бесчинствовать, словно говоря: «Ну наконец-то. Сделай это. Выпусти всё, что копилось».
И это осознание — что даже сейчас, в этой животной ярости, он не может выиграть, что Чимин всё так же контролирует ситуацию, просто сменив тактику, — добило Юнги. Его яростный, жёсткий поцелуй внезапно сломался. Напряжение спало, и его тело обвисло, всё ещё прижимаясь к Чимину, но уже без силы.
Он оторвался, тяжело дыша, его губы были распухшими и окровавленными. Он смотрел на Чимина с отчаянием, в котором читалось полное поражение. Он пытался наказать, унизить, а в итоге лишь ещё раз доказал и ему, и себе, насколько он слаб.
Чимин медленно провёл языком по своей разбитой губе, смахивая каплю крови. В его глазах не было ни гнева, ни боли. Лишь глубокая, бездонная удовлетворённость охотника, чья добыча сама бросилась ему в пасть.
— Вот видите, господин майор, — тихо прошептал он, его дыхание тоже было сбитым. — Вам не нужно было так нервничать. Всё, чего вы хотели, вы могли просто... взять.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________