|36 глава |
Приглушенный свет домашней лампы не смягчал атмосферу, а лишь подчеркивал мрачность происходящего. Мин Юнги стоял посреди гостиной, и казалось, сама воздушная сфера вокруг него вибрировала от невыносимого напряжения. Его плечи тряслись не от рыданий, а от сдерживаемой ярости, которая вот-вот должна была вырваться наружу.
— Хватит, Юнги, просто успокойся, — тихо, но настойчиво говорил Тэхён, приближаясь к брату, как к раненому зверю. — Послушай меня... Не всё так плохо. Может, просто... перестать бороться? Перестать так сильно переживать из-за этого? Пусть всё идет, как идет...
Эта фраза стала спичкой, брошенной в бензин.
«Не всё так плохо». «Пусть идет».
Словно красная пелена застлала глаза Юнги. Он резко обернулся, и его лицо, искаженное гримасой чистого, неподдельного страдания, заставило Тэхёна отшатнуться.
— НЕ ВСЁ ТАК ПЛОХО?!— его голос сорвался на оглушительный, хриплый крик, от которого задребезжала хрустальная ваза на полке. — ТЫ СЛЫШИШЬ СЕБЯ?!
Он не кричал на брата. Он кричал на весь мир, на несправедливость мироздания, в котором он оказался заложником.
— Я!— он с силой ударил себя кулаком в грудь, и звук был глухим и болезненным. — Я — майор! Я прошел через ад тренировок, через унижения, через всё... чтобы стать тем, кем я стал! А теперь... теперь я что?!
Его дыхание перехватывало, слова рвались наружу обрывками, пропитанные желчью и болью.
— Этот... этот стервятник... этот рядовой Пак! — Имя, вылетевшее из его губ, было словно плевок яда. — Он... он внутри меня, Тэхён! Понимаешь?! Он не снаружи! Он не на кровати! Он ЗДЕСЬ! — Юнги дико ткнул пальцем себе в висок. — Он в моей голове! Я закрываю глаза, а он там! Я пытаюсь трогать женщину, а кончаю с его именем на губах! КАК?! КАК ЭТО «НЕ ВСЁ ТАК ПЛОХО»?!
Он схватился за спинку кресла, его костяшки побелели.
— Я ненавижу его! — выкрикнул он, и в голосе его стояли настоящие, не детские слезы ярости и бессилия. — Я ненавижу каждую его ухмылку, каждый взгляд, каждый его проклятый вдох! Но больше всего... — его голос внезапно сломался и стал тихим, простуженным шепотом, полшим самоотвращения, — больше всего я ненавижу себя. За то, что мое собственное тело... мое дерьмовое, предательское тело... оно хочет его. Оно ждет его прикосновений.
Он медленно сполз по креслу на пол, словно все кости у него внезапно исчезли. Истерика схлынула, оставив после себя лишь выжженную, пустынную пустоту. Он сидел, обхватив голову руками, и тихо, почти беззвучно, раскачивался.
— Он сломал меня, Тэхён, — прошептал он в пол. — И я не знаю, как собрать себя обратно. Эти слова «пусть всё идет»... для меня это значит перестать бороться и позволить ему уничтожить во мне всё, что осталось.
Тишина, наступившая после истерики Юнги, была густой и тяжёлой, как свинец. Он сидел на полу, безвольно прислонившись к креслу, его дыхание ещё было прерывистым. Вдруг он почувствовал тепло рядом. Тэхён, не говоря ни слова, медленно опустился на пол рядом с ним и осторожно, давая тому возможность отстраниться, обнял его за плечи.
— Юнги... — его голос был тихим, успокаивающим. — Дыши. Просто дыши. Я же вижу, что ты не просто ненавидишь его. Может... может, не всё так ужасно? Может, тебе... в каком-то извращённом смысле... понравилось? Ну, в конце концов, вы же переспали...
Словно электрический разряд прошёл по телу Юнги. Он резко, почти рывком, вырвался из объятий брата и вскочил на ноги. Его лицо, секунду назад выражавшее лишь опустошение, исказилось чистейшим, обжигающим гневом.
— МЫ НЕ СПАЛИ! — проревел он, и его голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. В его глазах стояла такая яростная обида, будто Тэхён осквернил самое святое. — Мы не спали, ты понял?! Это было не это!
Тэхён, ошарашенный такой реакцией, поднял руки в защитном жесте.
— Ладно, прости! Но тогда что... Юнги, посмотри на себя!
Он отчаянным жестом ткнул пальцем в шею брата, туда, где из-под ворота футболки виднелись багровые, отчётливые следы. — Что это, по-твоему?!
Юнги, ведомый какой-то тёмной любознательностью, подошёл к большому зеркалу в прихожей. Он вгляделся в своё отражение: осунувшееся лицо, заплаканные глаза, и эти... эти клейма. Пятна позора, которые он безуспешно пытался скрыть. Он провёл пальцами по синякам, и его рука задрожала. Из его груди вырвался протяжный, горловой стон — звук полнейшего бессилия, осознания того, что доказательства его падения видны всем.
— Он... — голос Юнги стал хриплым шёпотом, обращённым к собственному отражению, — он только целовал меня. И... отсосал мне.
Признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе. Тэхён замер на секунду, его мозг явно обрабатывал эту информацию. Затем он странно подавился воздухом, и на его лице появилось не осуждение, а... лёгкий, непроизвольный румянец и растерянное восхищение.
— Ну... — Тэхён смущённо потёр затылок, глядя куда-то в сторону. — Чёрт. Если отбросить всю эту драму... Мне бы так. Чимин... он ведь и правда чертовски красивый. И, судя по всему, хорошо сложен... а ещё, получается, весьма... умелый...
Он не успел договорить.
Юнги застыл у зеркала, слушая слова брата, и с ужасом осознал, что его собственный мозг, предательский и отравленный, тут же начал подкидывать картинки. Острые скулы Чимина. Сильные, рельефные руки под формой. Тонкие, насмешливые губы. Грация хищника. И эта запредельная, унизительная умелость, которая свела его с ума.
«Он и правда красивый».
Эта мысль, ясная и чёткая, пронеслась в его сознании, и он увидел её со стороны с таким ужасом, будто обнаружил у себя неизлечимую болезнь.
— АААРГХ! ДА ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ?! — он закричал так, будто ему рвали плоть. Громкое, горловое проклятие, обращённое к самому себе, к Чимину, к несправедливости вселенной.
Он оттолкнулся от зеркала и снова рухнул на пол, как подкошенный. Он бил кулаком по паркету, не чувствуя боли, его тело содрогалось в немом рыдании. Он проклинал всё: день, когда впервые увидел Пака Чимина, свою собственную слабость, тело, которое предало его, разум, который начал находить в мучителе красоту, и того, кто превратил его жизнь в кромешный ад, в котором даже ненависть уже не была спасением. Он был в ловушке, и стены этой ловушки были выстроены из его же собственных, противоречивых и ядовитых чувств.
***
Утро на плацу было пронзительно ясным и холодным. Солнце слепило, но не грело, отражаясь от касок и пряжек ремней. Воздух гудел от команд, топота ног и рёва моторов проезжающей техники. Для Мин Юнги всё это было словно за толстым слоем стекла. Он выполнял свои обязанности автоматически, его голос, отдающий приказы, звучал чужим и плоским. Каждое движение требовало невероятных усилий.
Он чувствовал себя оголённым нервом. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, казался ему испытующим, знающим. Он избегал смотреть в ту сторону строя, где стоял рядовой Пак, с таким напряжением, что у него начала ныть шея. Он боялся увидеть там насмешку, торжество, тот хищный огонь, который прожигал его насквозь.
Но не видеть его вообще было невозможно. В какой-то момент, отдавая распоряжения солдату, он невольно перевёл взгляд.
И попал прямо в глаза Чимину.
И обомлел.
Там не было ни насмешки, ни торжества. Не было того тлеющего, ядовитого желания, того голода, который заставлял Юнги чувствовать себя и ужасно, и... живым. Встретивший его взгляд был абсолютно пустым. Холодным. Ледяным. В нём читалось лишь скучающее безразличие и лёгкое, уничижительное презрение, с которым смотрят на отработанный материал. На неодушевлённый предмет.
Это длилось всего секунду. Чимин тут же отвёл глаза, как от ничего не значащей детали пейзажа, и продолжил слушать инструктаж своего сержанта.
А Юнги так и застыл с полуоткрытым ртом, ощущая, как по его спине разливается ледяная волна. В голове, словно удар хлыста, пронеслась единственная, оглушительная мысль:
«Что... не так?»
Те самые глаза, что пылали к нему похотью всего пару ночей назад, что видели его раздавленным, плачущим, теряющим контроль, теперь смотрели сквозь него. Как будто ничего и не было. Как будто он стал для Чимина пустым местом.
Он не выдержал. Отдав невнятное поручение солдатам, он отошёл к краю плаца, где стоял Тэхён, наблюдавший за упражнениями своего взвода.
— Тэхён, — голос Юнги прозвучал хрипло и неестественно тихо.
— Что-то не так? — брат тут же насторожился, увидев его бледное лицо.
Юнги не знал, как это объяснить. Он сглотнул ком в горле.
— Со мной... что-то не так. — Он кивком головы указал в сторону строя. — Он... Пак. Смотрит на меня так, будто я... грязь под его ногами. Будто я ему даже не интересен.
Тэхён хмыкнул.
— Ну, а чего ты хотел? Радоваться должен! Может, одумался, отстал от тебя. И слава богу.
— Да... да, конечно, — машинально кивнул Юнги. «Нужно радоваться. Это же то, чего я хотел. Свобода». Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Почему-то было... херово. Унизительно до слёз.
И тогда в его сознании, слабо и неуверенно, всплыла мысль: «Наигрался?»
Но его внутренний голос тут же яростно возразил. Нет, это не было похоже на пресыщение. Это было похоже на... вычёркивание. На то, как выбрасывают вещь, которая перестала быть полезной. Или которая не оправдала ожиданий.
И эта мысль была страшнее любой ненависти. Потому что ненависть — это всё ещё страсть, всё ещё эмоция, направленная на него. А это безразличие... это означало, что его больше не существует в мире Пака Чимина. И по какой-то извращённой, больной логике, от этого невыносимого освобождения у Юнги свело живот от тоски и непонятной, пронзительной обиды. Он стоял, глядя в пустоту, и чувствовал, как последние опоры его и так шаткого мира рушатся в тишине, оставляя после себя лишь леденящий ветер этого холодного, равнодушного взгляда.
Подавленное состояние майора Мин Юнги не ускользнуло от внимания рядового Чонгука. Во время короткого перерыва, отпивая воду из фляги, он подошел к Чимину, который с видом полного безразчия наблюдал за суетой на плацу.
— Слышь, — буркнул Чонгук, кивком указывая на одиноко стоящего Юнги, — что с нашим «любимым» командиром? Вид, будто его по голове лопатой огрели. Или... — он хитро подмигнул, — ты его там, того... изнасиловал, что ли? Или что с ним вообще можно сделать, чтобы он таким помятым ходил?
Чимин медленно перевел взгляд на Чонгука, и в уголках его губ заплясали чертики насмешки. Он сделал неспешный глоток воды, заставив товарища ждать, наслаждаясь моментом.
— Запомни, друг, — его голос прозвучал тихо, но с металлическим оттенком зловещего урока. — Если хочешь, чтобы твоя жертва стала зависеть от тебя... нельзя просто давить. Это скучно и примитивно.
Он повернулся к Чонгуку лицом, и в его глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонь охотника, объясняющего свое мастерство.
— Сначала ты загоняешь её в угол. Безысходность — лучший союзник. Потом... потом ты показываешь ей все прелести жизни. Даешь вкусить то, о чем она даже не мечтала, или то, в чем боится себе признаться. Ты становишься для неё и адом, и раем одновременно. А потом... — Чимин сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием, — ...потом ты резко лишаешь её всего. Отключаешь кислород. Оставляешь в пустоте.
Он снова бросил взгляд на Юнги, и его губы растянулись в тонкой, хищной улыбке.
— И тогда любой, даже самый благородный и строптивый олень... сам сложит голову к твоим ногам. Лишь бы ты снова позволил ему дышать.
В этот самый момент, будто на невидимой нити, взгляд Юнги снова поднялся и встретился с его взглядом. И Чимин, не моргнув глазом, сделал то, в чем был истинный мастер. Его лицо мгновенно преобразилось. В глазах, только что светившихся интеллектуальным злорадством, вспыхнула фальшивая, но убедительная ненависть. Легкая презрительная усмешка, сжатые брови — идеальная маска вражды и раздражения. Он снова стал тем рядовым, который открыто презирает своего командира.
Юнги, поймав этот взгляд, сжался и тут же отвернулся, но Чимин успел уловить в его глазах ту самую, желанную смесь страха, обиды и растерянности.
И пока Чонгук восхищенно свистел и хлопал его по плечу, говоря что-то про «жуткого типа», внутренний мир Чимина был полон безмолвного ликования.
«Смотри на меня, майор, — мысленно обращался он к Юнги. — Ненавидь меня. Пусть тебе кажется, что ты меня ненавидишь. Эта ненависть — всего лишь ступенька. Ты уже в ловушке. Ты уже задаёшься вопросом, что ты сделал не так, почему я отвернулся. Ты ищешь причину во мне, а значит, ты ищешь способ вернуть моё внимание».
Он наблюдал, как Юнги нервно поправляет воротник кителя, и мысленно дорисовывал картину: вот он, благородный олень, уже не бьющийся в истерике, а тихо стоящий на коленях в загоне. Оставалось лишь дождаться, когда он сам протянет шею, чтобы на него снова надели ошейник.
Чимин отвернулся, делая вид, что полностью поглощен беседой с Чонгуком, но каждый его нерв пел от предвкушения. Игра была в самом разгаре, и он был абсолютно уверен, что поставит мат этому майору. Окончательно и бесповоротно.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________