| 35 глава |
Всё достигло своего пика, болезненного и неотвратимого. Чимин, чувствуя, как тело под ним затряслись предвестники кульминации, сделал последнее, самое жестокое движение. Он не просто ускорил ритм. Он замер на мгновение, заставив Юнги инстинктивно выгнуться в немом вопле, и затем, снова создав тот самый сокрушительный вакуум, он медленно, с невыносимым напряжением, поднял взгляд.
И поймал его.
Глаза Юнги, затуманенные наслаждением, были широко распахнуты. В них не было мысли, только животная, первобытная необходимость в разрешении. И в этот самый миг, когда всё его существо готово было взорваться, он увидел взгляд Чимина. Холодный, ясный, абсолютно трезвый. В нём не было и тени того помутнения, что охватило Юнги. Была лишь концентрация хищника, наблюдающего за агонией своей жертвы.
Он не позволял ему зажмуриться, не позволял отвернуться. Этот взгляд стал пыткой более изощренной, чем любая боль. Юнги пытался вырваться, отвести глаза, но был парализован. Его тело, доведенное до края, взорвалось волной ослепительного, унизительного оргазма, который пронзил его насквозь, а в ушах стоял лишь оглушительный грохот собственного стыда. И всё это время он смотрел в глаза Чимина, видел в них свое отражение — раздавленное, постыдное, побежденное.
Когда последние судороги отступили, наступила тишина, более громкая, чем любые стоны. Давящая, позорная тишина. Физическое наслаждение сменилось таким стремительным и сокрушительным падением в реальность, что у Юнги перехватило дыхание.
Он отпрянул от Чимина, как от огня. Его тело, секунду назад пылающее, теперь покрылось ледяной испариной. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по всему телу. Он сгреб с пола свои домашние штаны и боксеры, которые в процессе сняли окончательно чужие руки. Руки тряслись так, что он с трудом мог попасть ногами в штанины. Каждое прикосновение ткани к коже, еще чувствительной и липкой, было напоминанием о том, что только что произошло. Он не смотрел на Чимина, не мог. Его взгляд метался по комнате, цепляясь за пылинки в луне света, за складки на простыне — за что угодно, лишь бы не встретиться с тем взглядом, который только что видел его насквозь.
В это время Чимин поднялся с кровати с той же кошачьей грацией, что и в начале. Он не выглядел взволнованным или потрепанным. Напротив, он был собран и спокоен. Он потянулся, с наслаждением хрустнув позвонками, а затем начал методично поправлять свою форму. Заправлял футболку, отряхивал штаны, его движения были точными и выверенными. Он был солдатом, вернувшимся с успешной миссии.
Потом его взгляд скользнул по Юнги, по его сгорбленной спине и дрожащим рукам. На его губах играла легкая, почти невинная улыбка.
Он сделал шаг к окну, забравшись на подоконник замер. Обернулся. Его голос прозвучал тихо, сладко и ядовито, как удар хлыста по обнаженной коже:
— Теперь вы точно поправитесь, господин майор.
И он скрылся, бесшумно растворился в воздухе.
Юнги остался сидеть на краю кровати, один в гробовой тишине комнаты. Слова Чимина висели в воздухе, впиваясь в него тысячами иголок. «Поправитесь». Да, физически, возможно. Но что-то внутри него было сломано окончательно. Он поднял руки и уставился на них — руки, которые только что бессильно впивались в простыни, пока его насиловали наслаждением. Он провел пальцами по синякам на шее, и прикосновение было как ожог. Они были не просто отметинами. Они были клеймом. Доказательством его слабости, его падения, его предательства по отношению к самому себе.
В груди поднялась тошнотворная волна стыда, столь сильная, что он сглотнул ком в горле. Он был майором. Он был старшим. Он был тем, на кого равнялись. А теперь он был просто тем, кого рядовой Пак Чимин мог довести до животного стона одной лишь умелой лаской. И самое ужасное было то, что его тело, преданное и развращенное, до сих пор помнило эту ласку, и в глубине души жаждало ее снова.
***
Дверь в комнату Тэхёна с грохотом влетела в стену, от удара по стене поползла паутина трещин штукатурки. В проеме, залитый желтым светом коридорной лампы, стоял Юнги. Его грудь тяжело вздымалась, будто он только что пробежал кросс в полной выкладке, а в широко распахнутых глазах бушевала настоящая буря — безумная, отчаянная смесь паники, ярости и животного страха.
— ТЭХЁН!!
Тэхён содрогнулся и рывком сел на кровати, сердце заколотилось где-то в горле. В первую секунду он подумал о нападении, диверсии, о чем-то ужасном и неотвратимом.
— Юнги? Что случилось? — его голос был хриплым от сна и испуга.
Но майор уже не смотрел на него. Он метался по маленькой комнате, как раненый зверь в клетке. Его пальцы нервно дергались, то сжимаясь в белые кулаки, то впиваясь в собственные волосы.
— Сегодня. Сейчас же. Нам нужно в бар, — выпалил он, резко остановившись и уставившись на брата горящим взглядом.
Тэхён, придя в себя, с недоумением уставился на него.
— В бар? Сейчас? Ты в своем уме? Отец нас убьет, если узнает, что мы, офицеры, самоволкой...
— Он не узнает! — рявкнул Юнги, и в его голосе было столько отчаянной силы, что Тэхён невольно отшатнулся. — Мне нужно... Мне срочно нужно найти женщину. Любую. И переспать с ней. Срочно.
В комнате повисло ошеломленное молчание. Тэхён не верил своим ушам.
— Что? Какую женщину? Юнги, ты себя хорошо чувствуешь? Ты выглядишь... странно.
— У меня давно не было секса! — это прозвучало как оправдание, вырванное с мясом. Юнги раздраженно фыркнул и снова зашагал. — Просто... заткнись и поехали. Мне нужно это исправить.
Вот что на самом деле кричало и металось внутри него, пока он бесцельно шагал по комнате, не в силах усидеть на месте.
«Я не такой. Я не такой!» — эта мантра стучала в его висках в такт бешено колотившемуся сердцу. Мысли о вчерашнем вечере, о Чимине, о его губах, его руках, его взгляде — всё это было ядовитым туманом, который он пытался выжечь из своей памяти.
«Это наваждение. Случайность. Срыв.» — он цеплялся за эти слова, как утопающий за соломинку. Его логика, выстроенная годами военной дисциплины и четких правил, отказывалась принимать произошедшее. Мужчины — нет. Это вне всяких рамок. Вне его собственной личности.
«Доказать. Нужно доказать.» — это было главным. Ему нужно было доказать самому себе, что его тело еще способно откликнуться на «правильный», социально одобренный раздражитель. Что тот огонь, который запалил в нем Чимин, можно потушить другим, «нормальным» огнем. Что он все еще гетеросексуален. Что он все еще майор Мин Юнги, а не тот размазанный, стонущий комок слабости на собственной кровати.
Мысли о том, что у него встал на парня — на рядового, на подчиненного, на этого ядовитого хищника Пак Чимина — вызывали у него приступ панической тошноты. Это не вписывалось ни в какие рамки. Это было предательством всего, чем он был.
И поэтому, едва закончив тренировку солдат, он, не глядя ни на кого, кивнул Тэхёну, и они тайком, как два провинившихся кадета, покинули часть. Дорога в бар была молчаливой. Юнги сидел, сжав кулаки на коленях, и смотрел в темное окно, не видя ничего, кроме отражения собственного искаженного страхом лица. Он надеялся. Отчаянно надеялся, что первый же взгляд на женщину, первое же прикосновение заставит его забыть о вчерашнем. Что это сработает как противоядие.
Он шел в бар не за выпивкой и не за компанией. Он шел на войну. Войну с самим собой. И от исхода этой битвы зависело всё.
***
Бар был темным, душным и гудел, как растревоженный улей. Воздух был плотным от сигаретного дыма, сладковатого запаха дешевого парфюма и пива. Для Юнги каждый звук — громкий смех, звон бокалов, приглушенная музыка — был как удар по нервам. Он сидел за столиком в углу, отрезанный от веселья, будто в стеклянном коконе своего ужаса. Перед ним стоял полный стакан виски, до которого он так и не дотронулся. Его пальцы нервно барабанили по липкой поверхности стола.
Тэхён, сидя напротив, чувствовал себя все более неловко. Он видел, как взгляд брата лихорадочно скользит по женщинам в баре, но не с интересом или желанием, а с отчаянной, хищной оценкой сокола, высматривающего добычу. В этом взгляде не было ничего здорового.
— Юнги, может, хватит? — тихо сказал Тэхён. — Ты выглядишь так, будто готов к штурму вражеской позиции, а не к приятному вечеру.
Юнги не ответил. Его внимание приковала к себе женщина у стойки. Рыжеволосая, в коротком платье. Она улыбалась своему спутнику. «Подойдет. Любая подойдет», — пронеслось у него в голове.
Он поднялся так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Не говоря ни слова брату, он направился к стойке, его походка была жесткой, вымученной, походкой солдата, идущего на задание.
— Эй, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Рыжеволосая женщина и ее друг обернулись. — Танцуешь?
Она смерила его взглядом — взволнованного, бледного, странно напряженного мужчины в простой гражданской одежде, которая сидела на нем, как чужой камуфляж.
— Занята, — бросила она небрежно и повернулась к своему спутнику.
Удар отвержения был ничтожен по сравнению с тем ураганом, что бушевал внутри. Юнги отошел, чувствуя, как жар стыда заливает его шею и щеки. Он сжал кулаки.
«Не та. Нужно найти другую. Быстрее».
Следующая женщина, блондинка, ответила на его неловкую попытку завязать разговор вежливой, но холодной улыбкой и отошла. Третья и вовсе рассмеялась ему в лицо, почуяв отчаяние, исходящее от него волнами.
С каждой неудачей внутренний голос Юнги становился все громче и ядовитее.
«Почему? Почему ничего?»
Он прислонился к стене в темном углу, пытаясь перевести дыхание. Он закрыл глаза, и сразу же перед ним возникло другое лицо. Не женственное и мягкое, а с острыми скулами, насмешливыми губами и темными, пронзительными глазами, которые видели его насквозь. Пак Чимин.
И тут он почувствовал это. Тот самый предательский, ненавистный трепет внизу живота. Тот самый, что появлялся вчера от прикосновений Чимина. Не от женских улыбок, не от намеков, а от воспоминания о грубой силе, о доминировании, о боли, смешанной с невыносимым наслаждением.
Его тело откликалось на призрак.
Открыв глаза в ужасе, он уставился на свою полную неподвижность в толпе танцующих пар. Никакой реакции. Никакого естественного, здорового возбуждения. Только леденящий душу страх и навязчивый образ рядового, чья ухмылка жгла его сильнее любого алкоголя.
Он оттолкнулся от стены и, пошатываясь, побрел обратно к столику. Лицо его было серым и разбитым.
Отчаяние придало ему неловкую, но настойчивую решимость. Он уже не выбирал. Его взгляд упал на одинокую женщину в баре, неярко одетую, с усталым лицом. Она не оттолкнула его, когда он подошел, привлеченный его странной, надломленной энергией. Ее звали Мина, но ее имя отскакивало от сознания Юнги, не задерживаясь. Оно не имело значения.
В дешевом номере отеля, пахнущем хлоркой и чужими телами, он был груб и поспешен. Его поцелуи были резкими, руки — дрожащими и неумелыми. Он пытался загнать себя в ритм, заставить тело откликнуться на прикосновения, на мягкие женские формы под пальцами. Но это было как пытаться зажечь сырые дрова. Внутри него была лишь ледяная пустота, пронзенная острыми шипами стыда.
Мина что-то шептала ему, поощряя, но ее слова тонули в оглушительном гуле его собственных мыслей. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, и это стало роковой ошибкой.
За веками его ждал не темнота, а он.
Чимин.
Тот самый насмешливый, влажный взгляд. Острые клыки ухмылки. Ощущение его губ на своей шее, его зубов, впивающихся в кожу, оставляющих метки. Призрачные, но такие яркие воспоминания обрушились на него сокрушительной волной.
И его тело, предательское и отзывчивое, вдруг дрогнуло. Ледяная пустота сменилась знакомым, ненавистным жаром. Он почувствовал, как по жилам разливается невыносимое, мучительное возбуждение. Но оно было направлено не на женщину под ним. Оно было вызвано призраком, поселившимся в его черепе.
Он начал двигаться быстрее, отчаяннее, уже не видя Мину, не слыша ее. Он гнался не за наслаждением, а за изгнанием этого демона. Он пытался физическим актом стереть тот поцелуй, то прикосновение. Но чем яростнее он старался, тем ярче в воображении вспыхивали детали: звук его голоса, шепчущего «Тихо, господин майор», ощущение вакуума, созданного его ртом, железная хватка его пальцев.
Всё его существо, все нервы, были настроены на одну, запретную частоту — частоту Пак Чимина.
Кульминация накатила на него внезапно и сокрушительно. Это был не взрыв освобождения, а судорожный, болезненный спазм, вырывающий душу наружу. Волна удовольствия, отравленного таким глубоким стыдом, что ему показалось, он сейчас умрет. В этот миг, когда сознание полностью отключилось, уступая место чистому животному инстинкту, последний бастион его воли рухнул.
Из его пересохших глоток, прямо в такт финальным судорогам, вырвался сдавленный, хриплый стон:
— Ря... Рядовой Пак...
Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он замер, опершись на дрожащие руки, не в силах поднять голову и встретиться с взглядом женщины. Воздух в комнате стал густым и удушающим. Слова, сорвавшиеся с его губ, висели между ними, как приговор.
«Рядовой Пак».
Он не просто провалил свою миссию. Он поставил на себе клеймо. В самом интимном, уязвимом моменте, его тело и душа выкрикнули имя своего мучителя. Своего искусителя.
Юнги медленно отстранился, его тело вдруг стало ледяным. Он не смотрел на Мину, которая, наверное, смотрела на него с недоумением и брезгливостью. Он просто сидел на краю кровати, спиной к ней, и смотрел в стену, не видя ничего, кроме собственного унижения, отпечатавшегося на сетчатке.
Он пришел сюда, чтобы доказать свою нормальность. А ушел, окончательно и бесповоротно доказав себе самому свою чудовищную, неизлечимую порочность. Демон не был изгнан. Он праздновал победу прямо внутри него.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________