|32 глава |
Запах машинного масла, пыли и старого металла витал в воздухе заброшенного гаража на окраине части. Юнги, проверяя складские запасы, намеренно выбрал это время, чтобы быть одному. Тишина и одиночество стали для него редким убежищем, где он мог хотя бы на мгновение отпустить постоянное напряжение.
Но его планы рухнули с тихим скрипом открывающейся двери. На пороге, очерченный светом уличного фонаря, стоял Чимин. Он вошел, бесшумно закрыв дверь за собой, и щелкнул замком. Звук прозвучал для Юнги как щелчок взведенного курка.
— Нашлись у майора укромные уголки, — голос Чимина был тихим, но он гулко разносился под железной крышей. — Ищете уединения? Напрасно. Я всегда найду вас.
Юнги резко развернулся, отступая к верстаку. Его сердце забилось с бешеной скоростью — не только от страха, но и от предвкушения, которое он в себе с ужасом признавал.
— Убирайся, Пак, — его голос прозвучал хрипло, без привычной командирской твердости. — Это приказ.
Чимин лишь рассмеялся, продолжая приближаться с хищной грацией.
— Ваши прикары на меня больше не действуют. И вы это прекрасно знаете.
Он наступил, и Юнги инстинктивно поднял руки, пытаясь оттолкнуть его. Это была отчаянная, почти ритуальная попытка сопротивления. Но Чимин был сильнее, быстрее и… ему нечего было терять. Он грубо схватил Юнги за запястья, с силой прижал его к холодному металлу верстака, заставив тот выронить папку с бумагами. Бланки разлетелись по грязному полу белыми пятнами.
— Довольно, — прошипел Юнги, пытаясь вырваться. Его дыхание сперлось, в глазах плескалась паника и та самая, ненавистная ему самому, искра возбуждения. — Прекрати!
— Я еще не начинал, — ухмыльнулся Чимин.
И прежде чем Юнги смог что-либо предпринять, Чимин заткнул его поцелуем. Это не было нежностью или страстью. Это был акт агрессии, подавления и маркировки своей территории. Грубый, влажный, с силой растаптывающий последние остатки его воли. Юнги пытался отстраниться, издавая сдавленные звуки протеста, но его тело постепенно предавало его. Напряжение в мышцах начало спадать, а губы, сперва сжатые в тонкую линию, против его воли дрогнули и начали отвечать.
Это была не капитуляция. Это было признание поражения в битве с самим собой. Он ненавидел Чимина в этот момент больше, чем когда-либо. Но он также понимал, что его тело и какая-то темная, глубокая часть его души жаждали этого насильственного контакта, этого ядовитого смешения гнева, стыда и невыносимого влечения.
Чимин почувствовал эту перемену. Он оторвался на сантиметр, его дыхание было таким же тяжелым. Он смотрел в затуманенные, полные смятения глаза майора.
— Вот видите, — выдохнул он, и в его голосе звучала не просто победа, а почти что нежность, что было в тысячу раз страшнее. — Вы не хотите, чтобы я останавливался. Вы просто боитесь в этом признаться.
Слова Чимина, обволакивающие и ядовитые, повисли в воздухе, словно выжигая Юнги изнутри. Эта фальшивая нежность стала последней каплей, тем спусковым крючком, что перевел его смятение в чистый, неконтролируемый гнев.
— АААРГХ! — рык, сорвавшийся с его губ, был диким и нечеловеческим. Он с силой, которой от него не ждали, отшвырнул Чимина от себя. Тот отлетел на шаг, но удержался на ногах, его глаза блестели от азарта. — Я НЕ ГОЛУБОЙ! — проревел Юнги, его лицо исказила гримаса ярости и отчаяния. Он сделал шаг к выходу, пытаясь вырваться из этого кошмара.
Но Чимин был быстрее. Всего одна рука — сильная, цепкая — впилась в его форменную куртку, резко притянув обратно, к себе.
— Куда ты, трус? — прошипел Чимин, и снова его губы грубо прижались к губам Юнги, глуша новый возглас протеста.
И тогда прозвучала та самая, отточенная как бритва, фраза. Чимин оторвался на сантиметр, его дыхание обжигало кожу.
— Ты целуешься как девчонка.
Это была не констатация факта. Это был расчетливый удар ниже пояса, в самое сердце его мужской гордости. И он сработал с разрушительной точностью.
Вся ярость, все унижение, вся накопленная ядовитая страсть вырвались наружу в оглушительном рыке. Разум Юнги отключился. Мысли о последствиях, о карьере, о стыде — все испарилось. Остался лишь первобытный, животный инстинкт — доминировать. Доказать.
Он не просто ответил на поцелуй. Он набросился. Одним сильным, отработанным движением он развернул Чимина и с силой вдавил его в холодную бетонную стену гаража. Теперь он был тем, кто прижимал. Тем, кто контролировал.
Его поцелуй стал не ответом, а наказанием и утверждением. Это был жадный, требовательный, почти жестокий поцелуй. Он впивался в его губы, не оставляя места нежности, силой заставляя их открыться. Его язык грубо проник в его рот — не для ласки, а для завоевания, чтобы стереть, уничтожить тот презрительный образ «девчонки», который ему навязали.
И пока он это делал, глотая его дыхание, чувствуя под своими пальцами напряжение мышц Чимина, он видел это. Сквозь бешеный пульс в висках он видел, как в глазах парня, прижатого к стене, пляшут не шок и не страх, а та самая, ликующая, хищная ухмылка.
Победа. Не его победа. Победа Чимина.
Юнги в ярости доказывал свою мужественность, даже не понимая, что это и был тот самый момент полной и безоговорочной капитуляции. Он играл по чужим правилам, подчиняясь чужой воле, и в своем ослепляющем гневе был слеп к тому, что его противник, задыхаясь в его объятиях, торжествовал.
Мир для Юнги сузился до точки. До грубого вкуса чужих губ, до хриплого звука собственного дыхания, до ощущения податливого тела под его руками. В его ушах стоял гул ярости и чего-то еще, темного и пьянящего, что он отчаянно пытался заглушить этой демонстрацией силы. Он был доминантом. Он был мужчиной. Он доказывал это.
И в этот самый миг, когда его сознание почти полностью погрузилось в этот мутный водоворот, скрип двери прозвучал громче любого выстрела.
Звук был ледяным иглом, вонзившимся ему в мозг. Он застыл, его губы все еще были прижаты к губам Чимина, а взгляд, дикий и потерянный, метнулся к источнику звука.
В проеме двери, освещенный тусклым светом из коридора, стоял Тэхен. Его обычно насмешливое лицо было маской абсолютного, неподдельного шока. Глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт.
Юнги увидел отражение этой сцены в глазах брата. Сам себя, майора Мин Юнги, прижимающего к стене рядового. А Чимин... Боги, Чимин. Он откинул голову назад, его шея была длинной и уязвимой линией, глаза блаженно прикрыты, на губах играла та самая, довольная, хищная улыбка. Он выглядел как кот, греющийся на солнце, а не как жертва нападения.
Это зрелище стало ушатом ледяной воды.
Страх. Чистый, животный, леденящий страх пронзил Юнги острее любого клинка. Он отпрыгнул от Чимина, как будто тот был раскаленным железом. Его движения стали резкими, паническими.
— Я... это не... — хриплый, бессвязный лепет сорвался с его губ. Он не мог вымолвить ни слова оправдания, потому что оправдываться было нечем. Он был пойман с поличным.
Его взгляд, полный стыда и ужаса, забегал по комнате, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры и не находя ее. Он увидел разбросанные по полу бланки. Спасение. Причина, по которой он здесь оказался. Он рухнул на колени, начал лихорадочно, с дрожащими руками, собирать бумаги, роняя их и снова хватая. Каждый его мускул был напряжен до предела, а щеки пылали таким огнем, что, казалось, сейчас прожгут кожу.
Он не смотрел ни на Тэхена, ни на Чимина. Он пытался укрыться за этой жалкой пародией на деятельность, сделать вид, что ничего не произошло. Но его спина, его сгорбленные плечи, его прерывистое дыхание — все кричало об одном: о сокрушительном падении, о позоре, который был в тысячу раз горше любого поражения на поле боя. Он был уничтожен. И самое ужасное — он уничтожил себя сам.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________