|29 глава |
Неделя прошла в однообразном, изматывающем ритме: утренние построения, где Чимин демонстративно опаздывал, тренировки, где он выполнял приказы с убийственной небрежностью, и эти тихие, ядовитые фразы о «плохой связи», которые заставляли майора Юнги сжимать челюсть до хруста. Чимин наслаждался каждой секундой, видя, как непробиваемая броня командира дает трещины. Он чувствовал себя кукловодом, дергающим за ниточки самого грозного человека в части.
Поэтому, когда в его бараке в выходной появился Тэхён с сообщением, что генерал снова ждет его в гости, Чимин почти сиял. Это был еще один знак его победы, его принятия в этом мире, который когда-то его отвергал.
В доме Минов царила уютная, почти семейная атмосфера. За столом, ломящимся от еды, Чимин мило беседовал с генералом Намджуном, расспрашивая о службе, о технике, о чем угодно. Он был очарователен и легок, но его взгляд постоянно скользил по дверным проемам, безуспешно выискивая знакомую строгую фигуру. В голове вертелся едкий вопрос: «Куда он пропал? Снова напивается в баре, чтобы забыть о своем унижении?»
Его раздумья прервал генерал, обратившись к Тэхёну:
— Сын, поднимись, разбуди брата. Проспал уже весь день.
Тэхён закатил глаза с драматическим вздохом.
— Он опять будет орать, как резаный. Я не хочу слушать его утренний рык.
И тут Чимин почувствовал прилив азарта. Возможность застать майора врасплох, увидеть его слабым и беззащитным — это был слишком соблазнительный шанс.
— Я могу его разбудить, — предложил он, поднимаясь с места. В его голосе звучала уверенность, приправленная ложной заботой.
Генерал удивился, затем одобрительно улыбнулся.
— Бесстрашный, я смотрю. Хорошо, иди. Вторая дверь налево.
Чимин поднялся по лестнице, сердце его билось чаще не от страха, а от предвкушения. Он толкнул дверь, и она бесшумно открылась.
Комната встретила его полумраком. Густые шторы были плотно задернуты, пропуская лишь тонкие золотые лучи солнца, в которых плясали пылинки. Воздух был теплым и спертым, пахло кожей, чистотой и чем-то неуловимо мужским, знакомым — запахом самого Юнги.
И тогда он услышал это. Глубокий, ровный храп. Он шел с кровати, застеленной идеально, как и все, что окружало майора. Чимин сделал шаг внутрь, позволив глазам привыкнуть к темноте.
Майор Юнги спал. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая на одеяле. Его лицо, всегда искаженное холодной маской ярости или презрения, было теперь расслабленным и безмятежным. Мятные волосы, обычно уложенные с безупречной строгостью, были взъерошены и падали на лоб. Длинные, темные ресницы отбрасывали тени на щеки. Он что-то бормотал во сне — невнятное, тихое, похожее на обрывок приказа или имя.
И Чимина потянуло. Не ярость, не желание отомстить, а какое-то странное, необъяснимое любопытство. Он подошел ближе, почти не дыша, и медленно, с величайшей осторожностью, протянул руку.
Его пальцы коснулись щеки майора.
Кожа была удивительно мягкой, теплой, слегка шершавой от короткой, светлой щетины. Это было так неожиданно… по-человечески. В этом прикосновении не было ни насмешки, ни злобы. Было лишь ошеломляющее открытие. Этот тиран, этот каменный истукан, дышавший огнем и сталью, на ощупь был… просто человеком. Хрупким и уязвимым в своем сне.
Внутри Чимина все перевернулось. Триумф и злость, которые горели в нем все эти дни, вдруг погасли, оставив после себя лишь гулкую пустоту и смятение. Он смотрел на спящее лицо своего врага, на эти закрытые «лисьи» глаза, которые не могли его осуждать или презирать, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Фотография, шантаж, война — все это вдруг показалось ему бесконечно далеким и невероятно мелким по сравнению с тихим таинством сна и этой обманчивой мягкостью под его пальцами. Он стоял, завороженный, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий, обманчивый миг, который переворачивал все с ног на голову.
Лукавая улыбка тронула губы Чимина, но внутри него бушевала буря противоречий. Это уже не была холодная месть. Это было нечто иное — опасное, пьянящее и запретное. Его рука, только что касавшаяся щеки с почти трепетным удивлением, теперь двигалась с новой, хищной целью.
Его пальцы скользнули вниз по шее, ощутили твердую ключицу под тонкой тканью майки, а затем поползли по груди. Он чувствовал под ладонью ровный ритм сердца, который чуть участился, откликаясь на прикосновение даже сквозь сон. Чимин наблюдал, как лицо Юнги меняется: морщинка на лбу разгладилась, губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Это подстегнуло его. Его рука мягко, но настойчиво опустилась ниже, к плоскому животу, и наконец зависла в районе паха.
Он начал ладонью надавливать и поглаживать через ткань брюк. Реакция была мгновенной и оглушительной. Все тело майора под его рукой расслабилось с такой полной, безоговорочной отдачей, что у Чимина перехватило дыхание. С губ Юнги сорвался тихий, прерывивый стон — звук чистой, неподдельной чувственности, который он никогда бы не позволил себе наяву.
И тогда Чимин сжал его. Решительно и крепко.
Из груди Юнги вырвался судорожный, глухой вздох, и его глаза распахнулись. В них не было ни ярости, ни немедленного осознания. Лишь густой, сонный туман и животный шок. Он замер, парализованный этим пробуждением на грани между сном и реальностью.
Чимин не дал ему опомниться. Он склонился, и его губы впечатались в губы майора.
Первый контакт был шоком. Губы Юнги были сухими, теплыми и абсолютно неподвижными. Чимин, ведомый адреналином и темной, зарождающейся страстью, начал сминать их, покусывать, пытаясь вырвать ответ. Он чувствовал, как тело под ним застыло, как дыхание Юнги остановилось. Это была тихая паника, абсолютная утрата контроля.
Внутри Чимина горел огонь. Это была и победа, и падение одновременно. Он доминировал, он брал то, что хотел, но с каждым мгновением он сам все глубже проваливался в эту пучину. Его рука снова сжала твердеющую плоть под тканью, и новый, стонущий выдох майора стал его трофеем.
Используя эту крошечную щель между губами, Чимин протолкнул внутрь свой язык. Горячий, влажный, настойчивый. Он исследовал, давил, завоевывал территорию, пахнущую сном и чем-то неуловимо горьким, как крепкий чай. Это был вкус самой власти, вкус сломленных барьеров.
Он уже собирался отстраниться, ощущая головокружение от собственной дерзости, как вдруг почувствовал это.
Едва заметное, почти робкое движение в ответ.
Сначала это было просто легкое давление. Затем губы Юнги под его губами начали медленно, неуверенно отвечать. Это не была страсть — это было капитуляция. Медленное, тяжелое погружение в пучину, из которой не было возврата.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________