| 30 глава |
Губы горели, как от прикосновения раскаленного металла. Чимин медленно отстранился, всего на сантиметр, чтобы видеть эффект. Глаза майора были плотно закрыты, будто он пытался удержать хрупкую грань между сном и кошмаром. И затем, почувствовав отсутствие его дыхания, они открылись.
Это было завораживающее зрелище. Сон, как пелена, медленно отступал из темных, лисьих глаз, уступая место нарастающему ужасу осознания. По лицу Юнги пробежала целая гамма чувств: первая — чистая, животная растерянность, затем смятение, и, наконец, острый, бездонный страх. Он не понимал, где заканчивается сон и начинается явь.
С его губ сорвался сдавленный, беспомощный вздох.
— Рядовой Пак? — его голос, всегда такой твердый и властный, предательски дрогнул, став тихим и надтреснутым.
Чимин ощутил прилив такой мощной, опьяняющей власти, что его лицо расплылось в ядовитой, хищной ухмылке. Он был волком, который загнал своего гордого оленя в самый темный угол. Он снова наклонился, почти касаясь его лба своим, и пристально вглядываясь в растерянные глаза.
— Господин майор, как вам ощущения? — прошептал он, его дыхание обжигало запекшиеся губы майора. Голос его был сладким, как мед, и таким же ядовитым. — Вспомнили тот вечер?
Он видел, как от этих слов Юнги внутренне сжался, и это лишь подстегнуло его.
— Вы с самого начала меня презирали и унижали, — продолжил Чимин, его слова падали, как капли кислоты. — Вам не нравились мои розовые волосы. Вы презирали меня, потому что я был похож на них. На тех, кого вы, оказывается, боитесь.
Он сделал искусную паузу, наблюдая, как боль и гнев борются в глазах командира.
— Или же нет? — задумчиво протянул Чимин и снова приблизился, чтобы провести кончиком языка по его нижней губе, вызывая непроизвольную дрожь. — Как интересно... Сам господин майор так отвечает на ласки парня. — Он с наслаждением выделил последнее слово, наполняя его уничижительным и одновременно соблазнительным смыслом. — Вам нравится, ведь, да?
Ответом ему было лишь тяжелое, прерывистое дыхание. Тогда Чимин сжал рукой его пах, чувствуя под тканью твердый, внушительный размер, ставший еще больше. Он тихо усмехнулся.
— Нравится. Ваша эрекция говорит об этом. У вас встал на парня, — хищно выдохнул он и снова впился в его губы.
Этот поцелуй был уже другим — не исследованием, а завоеванием. Грубым, требовательным, полным зубов и силы. Он сминал его губы, кусал их, доказывая свое полное превосходство. Юнги замер, его тело напряглось в немом, беспомощном протесте, который лишь распалял Чимина.
И в этот самый момент в дверь постучали. Звук был таким резким и неожиданным, что оба вздрогнули, разорвав поцелуй.
За дверью послышался взволнованный голос Тэхена:
— Чимин, ты еще живой там? Все хорошо?
Чимин, его губы запеклись, а в груди бушевал адреналин, улыбнулся. Он перевел взгляд на застывшего майора, чье лицо было маской стыда, ярости и потрясения.
— Да, сейчас идем! — прокричал он в дверь, не сводя глаз с Юнги.
Затем он мягко, почти нежно, провел рукой по его щеке, по тому самому месту, с которого началось это безумие.
— Доброе утро, господин майор, — произнес Чимин, и на его лице расцвела милая, почти невинная улыбка, столь контрастирующая с только что происходившим кошмаром.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив за собой дверь и майора Мин Юнги, который остался лежать в растерянности, с губами, полными вкуса позора, власти и чего-то такого, что грозило уничтожить все хрупкие основы его мира.
***
Выходные в доме генерала Намджуна тянулись мучительно долго, превратившись для Юнги в подобие изощренной пытки. Он стал призраком в собственном доме. Его комната на втором этаже превратилась в логово, крепость, из которой он боялся выйти. Он покидал ее лишь украдкой, чтобы стремительно проскользнуть на кухню, схватить что-то из еды и так же быстро ретироваться обратно, запирая дверь на щеколду, словно за ним гнался невидимый враг.
За столом, под пристальным, хоть и скрытым, взглядом отца и брата, он возводил на своем лице неприступную крепость. Лицо — маска бесстрастия. Руки — не дрожат. Голос — ровный и холодный, отдающий короткие, дежурные фразы. Но внутри этой крепости бушевал пожар. Внутри него все дрожало и кричало — каждый нерв, каждая клетка, вывернутая наизнанку шоком и стыдом.
То утро обрушилось на него не просто воспоминанием, а физическим ощущением. Он снова чувствовал на своих губах грубый, влажный поцелуй. Чувствовал жгучую полосу стыда, которую провела по его щеке чужая рука. И самое ужасное — он чувствовал призрачное, но унизительно яркое воспоминание о том, как его собственное тело, его плоть, предательски откликнулась на насилие. Это было хуже любого удара. Хуже любого публичного унижения. Это было внутреннее растление, доказательство того, что в нем самом таится нечто порочное и неконтролируемое.
Он стоял под ледяным душем несколько часов, до дрожи, до синих губ, пытаясь смыть с кожи это наваждение. Но вода лишь замораживала поверхность, в то время как внутри все продолжало гореть.
«Лучше бы он просто продолжал издеваться», — отчаянно думал Юнги, закутываясь в одеяло и сжимаясь в комок на кровати. «Тренировки, оскорбления, наказания... это я понимаю. Это война. А это... это непонятно что. Это болезнь».
Мысль о предстоящей неделе, о том, что ему снова придется стоять на плацу и видеть этого... этого парня, вызывала у него приступ паники. Рядовой Пак не упустит своего. Он доказал, что он не просто наглый солдат, а расчетливый манипулятор, который нашел его самое уязвимое место.
«Надеяться на помилование? Глупо. Он будет давить. Снова и снова».
И самое страшное заключалось в том, что у него не было оправдания. Тот первый поцелуй, та фотография — все это можно было бы списать на пьяное помрачение, на ошибку, на которую его спровоцировали. Но сейчас? В своем доме, в своей постели, будучи абсолютно трезвым и вменяемым? Как он объяснит самому себе тот факт, что не вытолкнул его сразу? Что на секунду... а может, и дольше... его губы ответили? Как он объяснит реакцию своего тела, эту физиологическую измену самому себе, своим принципам, всей своей жизни?
Он сидел на краю кровати, уставившись в стену, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его прежние опоры — дисциплина, власть, контроль — рассыпались в прах. Он оказался в ловушке, которую сам же отчасти и создал, но теперь эта ловушка захлопнулась, и единственный, кто держал ключ, был тот самый дерзкий рядовой с розовыми волосами и хищной улыбкой. И Юнги впервые в жизни не знал, что ему делать. Он был разбит, и на этот раз — не физически, а морально, и это поражение было в тысячу раз страшнее.
***
Долгожданная рабочая неделя или для кого-то неминуемое наказание и мучение.
Плац был превращен в импровизированную зону для рукопашного боя. Воздух звенел от напряжения и тяжелого дыхания солдат, облаченных в полную экипировку. Бронежилеты и каски, привычные в бою, здесь, под палящим солнцем, ощущались как свинцовые доспехи, сковывая каждое движение.
Майор Юнги, стоя перед строем, был воплощением холодной собранности. Его голос, металлический и четкий, резал воздух, не оставляя места для сомнений.
— Внимание! Бой в экипировке — это не танец. Это грязная, тяжелая работа, — его взгляд скользнул по лицам солдат. — Ваша цель — не красота. Ваша цель — выжить и обезвредить противника, когда вы скованы, уставши и, возможно, ранены.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Пак! Вперед!
Чимин вышел из строя. Его движения в бронежилете были чуть более скованными, но в глазах по-прежнему плясали чертики вызова. Они заняли стойку друг напротив друга.
— Основной принцип — использовать вес и инерцию, — голос Юнги был ровным, как будто он читал лекцию в классе. Он демонстрировал прием на Чимине, показывая бросок через бедро. — Ваш бронежилет — это не только груз. Это ваш щит. Используйте его.
Когда Юнги, объясняя движение, прижал Чимина спиной к своей груди, чтобы показать контроль, к его уху донесся тихий, обжигающий шепот:
— Крепко ты меня держишь, господин майор... На людях... Как не стыдно?
Мускулы на лице Юнги дрогнули, но его голос не прервался. Он четко, почти механически, закончил объяснение приема и отпустил его.
— Теперь — ты атакуешь, — скомандовал он Чимину, отступая на шаг.
Чимин ринулся в атаку. Его удары, хоть и сдержанные в учебном спарринге, были быстры и точны. Юнги парировал, блокируя предплечьями, его тело было сжатой пружиной. В очередной клинч, когда их каски соприкоснулись с глухим стуком, Чимин, делая вид, что пытается провести бросок, прошипел прямо в его ухо, горячее дыхание обожгло кожу:
— А помнишь, как ты стонал утром? Гораздо тише, чем сейчас дышишь...
В глазах Юнги на секунду вспыхнула ярость. Он резко, с силой, которой не ждали от учебного боя, провел контрприем, бросив Чимина на маты. Тот рухнул с глухим стоном, но тут же, отталкиваясь локтем, поднял на майора взгляд, полный торжествующего вызова. Рука с гипсом немного ныла, но это было ерунда.
— Неплохо, рядовой, — голос Юнги прозвучал хрипло. Он стоял над ним, сжимая и разжимая кулаки в перчатках. — Но в бою тебя бы прикончили. Подъем.
Чимин поднялся, отряхиваясь. Когда он проходил мимо майора, чтобы занять место в строю, его губы вновь шевельнулись, выбрасывая очередную порцию яда так тихо, что услышал только Юнги:
— Вечером, в классе... Жду. Не задерживайся, господин майор.
Юнги не ответил. Он лишь резко развернулся к строю, спиной к Чимину, и его следующий приказ прозвучал оглушительно громко, срываясь на крик, в котором была не только командирская власть, но и вся его загнанная в угол, взбешенная ярость:
— СЛЕДУЮЩАЯ ПАРА! ВПЕРЕД! БЕЗ ЦЕРЕМОНИЙ!
***
Пустой класс для теоретических занятий тонул в густых сумерках. Единственным источником света была луна, пробивавшаяся сквозь пыльное окно, окрашивая ряды парт в призрачный серебристый цвет. Воздух был неподвижен и пах старой древесиной.
Юнги стоял у двери, как вкопанный. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он развернулся и ушел. Но он был в ловушке. Он сделал шаг внутрь, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним, словно захлопнулась крышка гроба.
Из глубины комнаты, из-за преподавательского стола, поднялась тень. Чимин. Он прислонился к столешнице, его поза была нарочито расслабленной, но в глазах, пойманных лунным светом, горел тот самый хищный огонь.
— Точно по расписанию, — его голос прозвучал тихо, но отчетливо в тишине. — Я почти заскучал.
Юнги не ответил. Он лишь сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Чимин медленно подошел к нему, нарушая личную дистанцию с вызывающей непринужденностью.
— Что, майор, не хочешь со мной поиграть? — он протянул руку и провел пальцем по погону на его плече. Жест был оскорбительно легкомысленным. — Или тебе нужно официальное приглашение?
— Хватит, — сквозь зубы прошипел Юнги, отстраняясь. Но его отступление было слабым, почти ритуальным. Они оба знали правила этой игры.
— Хватит? — Чимин рассмеялся, коротко и ядовито. — Мы только начинаем.
Он наступил снова, быстрее, и на этот раз его рука впилась в воротник формы Юнги, резко притягивая его. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.
— Ты думал, все кончится? — прошептал Чимин, его дыхание обжигало губы Юнги. — Ты, такой сильный, такой неприступный... а на деле тебя ломает один наглый рядовой. Тебе нравится это. Признайся.
Юнги попытался вырваться, но его движение было лишено настоящей силы. Это была борьба, лишенная убежденности. Рука Чимина уперлась ему в грудь, оттесняя к ближайшей стене. Спина Юнги с глухим стуком ударилась о бетон.
— Молчишь? — Чимин прижался к нему всем телом, обездвиживая. Его голос стал низким, соблазняющим и полным насмешки. — Ничего. Твое тело говорит за тебя. Я чувствую, как ты дрожишь. Не от страха... от предвкушения.
Одна рука Чимина опустилась ниже, грубо лаская его через ткань брюк. Юнги зажмурился, издав сдавленный стон, в котором ярость смешалась со стыдом и подавленным желанием.
— Вот видишь, — торжествующе выдохнул Чимин, прижимаясь губами к его шее, не целуя, а скорее ощупывая, метя. — Ты не хочешь, чтобы это прекратилось. Ты хочешь, чтобы я тебя сломал. Полностью.
Он захватил его губы в очередной поцелуй — не медленный и исследующий, как утром, а требовательный и властный. Это был акт завоевания. В нем не было нежности, только ярость, обращенная в плоть, и горькое, унизительное наслаждение от капитуляции.
Юнги не отвечал, но и не сопротивлялся. Он стоял, пригвожденный к стене собственным позором и этим чертовым, непреодолимым влечением к тому, кто его уничтожал. Его пальцы впились в стену, пытаясь найти опору в мире, который рушился на его глазах, превращаясь в хаст из ненависти, стыда и порочного, невыносимого возбуждения. И самое ужасное было в том, что в глубине души он боялся, что Чимин прав. Что какая-то часть его самого, темная и давно похороненная, не просто подчинялась, а жаждала этого разрушения.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________