|25 глава|
Дверь лазарета захлопнулась за спиной Юнги с таким грохотом, что, казалось, содрогнулось все здание. Он не пошел, он почти побежал, его шаги были резкими, отрывистыми, будто он пытался убежать от призрака, оставшегося в палате — от собственного отражения в глазах избитого парня. Но бежать было некуда. Единственное место, куда вели его ноги, был полигон.
Плац встретил его свинцовой пустотой и пронзительным ветром. На другом конце, у полосы препятствий, Тэхен вальяжно раздавал указания группе солдат. Увидев брата, он замер, уловив нечто опасное в его походке, в его осанке.
Юнги подошел вплотную, не здороваясь. Его лицо было бледным, но не от страха, а от сконцентрированной, кипящей ярости. Глаза горели темным огнем.
— Ты знаешь, кто был замешан? — его голос был низким, хриплым, почти звериным рыком. — В избиении Пака. Назови имена.
Тэхен, на секунду сраженный этой прямолинейностью, кивнул.
— Кан, Ким, Ли... — он перечислил несколько фамилий. — Еще пара-тройка. Но, Юнги, инцидент уже...
Юнги уже не слушал. Он развернулся к строю солдат, и его взгляд, тяжелый и раскаленный, медленно прополз по каждому лицу. Тишина стала абсолютной, давящей.
— Вы... — его слово повисло в воздухе, как удар хлыста. — Вы — стая шакалов. Трусы, которые решаются напасть только тогда, когда жертва уже повержена и не может дать сдачи. Вы добили своего же. Слабого. Потому что у вас не хватило духу посмотреть в глаза тому, кто действительно виноват в ваших проблемах.
Он выдохнул, и из его груди вырвался звук, полный презрения.
— Кан! Ким! Ли! Вон те двое! Вперед!
Пятеро солдат, обмениваясь нервными взглядами, сделали шаг из строя. Они пытались держать осанку, но страх уже сковал их спины.
— Вы били рядового Пака? — спросил Юнги, и его голос был обманчиво спокоен.
Кан, самый крупный из них, попытался сохранить наглость.
— Господин майор, он сам напросился! Он...
— Били?! — это был уже не вопрос, а оглушительный рев, от которого вздрогнули все присутствующие.
И тут из строя, сорвавшись, крикнул Чонгук, его голос дрожал от слез и давней злобы:
— Да! Они били! Все они! А Кан... Кан бил его ногами, когда он уже лежал!
Этого было достаточно.
Юнги не стал ничего говорить. Движение его было одним плавным, смертоносным взмахом. Трость в его руке, всегда бывшая символом власти, свистнула в воздухе и со всей силы обрушилась на колено Кана. Тот с оглушительным воплем рухнул на землю. Но майор не остановился. Он наносил удар за ударом. Трость со свистом рассекала воздух, обрушиваясь на спину, плечи, ребра солдата. Это не было дисциплинарным взысканием. Это была месть. Слепая, жестокая, первобытная. Он избивал Кана так, как того избивали Чимина — без пощады, без права на защиту.
Затем он перешел к Киму. Трость со звоном ударила по лицу, разбивая губу в кровь. Следующий удар — в живот. Ким сложился пополам с булькающим стоном.
Он двигался между ними, как демон возмездия. Его лицо было искажено гримасой холодной, безраздельной ярости. Он не кричал. Он молча, методично, с пугающей точностью наносил удары, выплескивая всю свою ненависть — к ним, к себе, к этой ситуации — на их тела. Он превращал их в окровавленное, стонущее месиво, в точное подобие того, что он оставил в лазарете.
Когда пятеро лежали в грязи, не в силах подняться, он остановился, тяжело дыша. Его мундир был в беспорядке, на руке остались брызги чужой крови.
— Всем! — его голос снова прорезал тишину, звенящую от боли и ужаса. — Взводу — тройной круг по периметру! С полной выкладкой! А этим... — он пнул ботинком бесчувственное тело Кана, — ...отработать все наряды на год вперед. После того, как смогут ходить.
Тэхен все это время наблюдал, прислонившись к броневику. И на его лице, обычно выражавшем лишь легкую насмешку, медленно расползалась улыбка. Не веселая, не радостная. А хищная, одобрительная и немного шокированная. Он видел не майора, восстанавливающего дисциплину. Он видел зверя, защищающего свою добычу. И в этом зрелище была ужасающая, первозданная красота. Его брат, наконец, сорвался с цепи. И Тэхен не мог не восхищаться этим.
***
Солнечный свет, яркий и беззаботный, заливал больничную палату, отбрасывая на белые стены кружевные тени от листвы за окном. Где-то щебетали птицы, празднуя наступивший день. Но для Чимина этот идиллический пейзаж был лишь жестоким контрастом его внутреннего состояния. Он лежал, уставившись в окно, но не видел ни солнца, ни зелени. Он видел лишь конец. Свою сломанную карьеру. Гипс на руке и ребрах был не просто медицинской повязкой, а печатью несостоятельности. Он представлял себе лицо отца — жесткое, разочарованное, сжатые губы, из которых выйдет: «Тряпка. Не справился. Я так и знал». Эта мысль была горше любой физической боли.
Скрип двери заставил его медленно повернуть голову. В проеме стоял Чонгук. Его лицо, сначала озабоченное, озарилось широкой, искренней улыбкой, едва он увидел открытые глаза Чимина.
— Чимин! — он практически бросился к койке, осторожно, но крепко обнял друга, избегая давить на травмы. — Ты очнулся! Я так скучал! Как ты? Как себя чувствуешь?
Чимин позволил объятьям случиться, но его ответная улыбка была бледной, вымученной тенью былой уверенности.
— Я... в порядке, — его голос прозвучал тихо и глухо.
— Мне так жаль, — Чонгук отстранился, его глаза наполнились искренним раскаянием. — Я должен был заступиться... я просто... я струсил.
— Уже не важно, — Чимин отвел взгляд обратно к окну. — Все уже кончено. Я сломан. Буквально. Вряд ли я теперь вернусь в строй и получу какое-нибудь звание. Майор... — его голос дрогнул, и в нем впервые зазвучала не ярость, а горькая, уставшая горечь, — эта тварь добился своего. Он меня уничтожил.
— Нет, ты не понимаешь! — воскликнул Чонгук, его глаза загорелись. — Майор, он на самом деле... — он хотел рассказать. Рассказать о мести, обрушившейся на Кана и других, о ярости Юнги, которая была страшной, но в ней была какая-то дикая справедливость. Но его слова оборвал мягкий щелчок открывающейся двери.
В палату вошел майор Юнги.
Он стоял на пороге, застыв, словно не решаясь пересечь невидимую грань. В его руках была небольшая плетеная корзинка, туго набитая апельсинами, яблоками и даже парой редких в их частях бананов. В другой он сжимал скромный, но элегантный букет из белых хризантем.
Повисло неловкое молчание. Чонгук, широко раскрыв глаза, смотрел то на майора, то на Чимина.
Юнги, не говоря ни слова, пересек комнату. Его движения были медленными, почти церемонными. Он поставил корзинку с фруктами на тумбочку рядом с койкой. Затем подошел к окну, нашел пустую вазу, налил воды и аккуратно поставил в нее белые цветы. Они ярко белели на фоне солнца, символ чего-то чистого и неуместного в этой ситуации.
Закончив, он отступил на шаг и замер, опустив руки по швам. Он не смотрел прямо на Чимина, его взгляд был устремлен куда-то в пространство, полное немого ожидания.
— Ладно... мне пора, — прошептал Чонгук, нарушая тягостную тишину. Он бросил сочувствующий взгляд на Чимина и быстро вышел, притворив за собой дверь.
В палате снова воцарилась тишина, теперь еще более громкая. Двое мужчин — один в больничной койке, другой в помятой форме — молчали. Воздух был густым от невысказанного. Юнги наконец поднял глаза на Чимина. И в них снова была та самая мука, то самое сожаление, что так бесило Чимина. Его губы дрогнули, он сделал едва заметный вдох, готовясь выдохнуть то единственное слово, которое висело между ними — «Прости».
Но Чимин не дал ему этого сказать. Он видел эту борьбу, эту попытку, и это стало последней каплей. Он резко, с болью в каждом движении, отвернулся к стене, демонстративно показывая спину.
— Уходи, — произнес он тихо, но с ледяной окончательностью.
Юнги замер на мгновение, его плечи бессильно опустились. Он кивнул, словно сам себе, развернулся и направился к выходу. Но на пороге он обернулся в последний раз. Его взгляд скользнул по спине Чимина, по гипсу, по белому пятну подушки — взгляд, полный невыразимой тоски и прощания.
И именно в этот момент, когда дверь уже начала закрываться, Чимин, все еще смотрящий в стену, заметил то, чего не видел раньше. Из-под аккуратно закатанного рукава формы майора виднелась темная, запекшаяся кровь. А на его правой руке, лежавшей на дверной ручке, он мельком увидел разбитые в кровь костяшки пальцев, ссадины и синяки, явно свежие.
Дверь тихо захлопнулась. Чимин остался один. В пахучем аромате белых хризантем, с корзинкой фруктов, олицетворявшей неуклюжую попытку заботы, и с новым, тревожным вопросом, засевшим в его израненном сознании: что это была за кровь на руках человека, который его сломал?
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________