|26 глава |
Кабинет генерала Намджуна, обычно воплощавший собой порядок и незыблемость власти, сегодня напоминал эпицентр бури. Воздух гудел от крика, такого громового и насыщенного яростью, что, казалось, с полок содрогались макеты военной техники.
— Безрассудство! Чистейшее, идиотское безрассудство! — генерал, его лицо побагровело, а жилы налились кровью, не стоял, а буквально нависал над своим столом, упираясь в него костяшками пальцев. — Мне на стол легли рапорты! Жалобы! Пять солдат в лазарете с тяжелыми травмами! Объясните мне, ради всего святого, что происходит?!
Тэхен, стоявший чуть поодаль, попытался вставить слово, его голос был попыткой остудить обстановку:
— Отец, если бы ты дал мне объяснить, все началось с того, что...
— Молчать! — генерал рубанул рукой по воздуху, даже не взглянув на младшего сына. Его испепеляющий взгляд был прикован к старшему. К Юнги. — Ты! Майор! Командир! Как ты мог допустить такое? Самоуправство! Избиение подчиненных! Ты понимаешь, что за этим последует? Тебя понизят в звании! А то и привлекут по уголовной статье! Твоя карьера, все, что мы строили... все пойдет прахом!
Юнги стоял по стойке «смирно». Его поза была выверенной, форма — безупречной, если не считать едва заметных брызг засохшей грязи на брюках. Но внутри него бушевал вулкан. Он молчал, впитывая в себя каждый обвинительный возглас, и с каждым словом отца стены его самообладания давали все трещины. Его челюсть была сжата так, что болели суставы, а глаза, устремленные в пустоту перед собой, горели холодным, немым огнем. Это был не огонь раскаяния, а огонь ярости, которую он едва сдерживал.
— Ну?! — рявкнул генерал. — Объяснений нет?!
Юнги медленно перевел на него взгляд. Его голос, когда он заговорил, был низким, глухим и опасным от сдержанной мощи.
— Я сделал так, как счел нужным.
Эта фраза, произнесенная без тени сожаления, взбесила генерала еще сильнее.
— «Счел нужным»?! Это не ответ! Ты — офицер! Ты не имеешь права руководствоваться личными порывами! Ты должен...
— А какое ПРАВО имели они?! — внезапный крик Юнги был подобен взрыву. Он сорвался с места, его лицо, наконец, исказила та самая ярость, что клокотала внутри. Он больше не был майором, отчитывающимся перед генералом. Он был человеком, извергающим свою боль. — Какое право они имели избивать рядового Пака?! Ты видел его? Ты видел, во что они его превратили?! Если бы проверка опоздала на пять минут, они бы убили его! Убили! Тебя это устраивает?! Да я сам лично готов прикончить их дважды за такое!
Его голос сорвался на хрип, грудь тяжело вздымалась. В его глазах стояло отчаянное, неистовое непонимание. Как отец может не видеть разницы между дисциплинарным проступком и попыткой убийства?
Генерал отступил на шаг, ошеломленный не столько яростью, сколько ее причиной. Гнев на его лице сменился на мгновение растерянностью.
— Как... какой Пак? О каком избиении ты говоришь?
И это неведение, эта отстраненность стали последней каплей. Горькая, презрительная усмешка исказила губы Юнги.
— Ты никогда не в курсе самого важного, — выдохнул он с леденящим презрением. — Никогда.
Он резко развернулся и, не дожидаясь разрешения, шагнул к двери. Дубовая дверь с такой силой захлопнулась о косяк, что со стены упала рама с почетной грамотой, зазвенев разбившимся стеклом.
В наступившей оглушительной тишине Тэхен медленно перевел дух. Генерал неподвижно стоял за своим столом, глядя на захлопнувшуюся дверь, его лицо выражало полную прострацию.
— Отец, — тихо сказал Тэхен. Генерал медленно повернул к нему голову. — Позволь мне сейчас все объяснить.
И в тишине кабинета, пахнущей дорогим деревом и порохом невысказанных обид, Тэхен начал свой рассказ.
***
Решение пришло к Юнги не как озарение, а как тяжелый, неотвратимый вывод. Ему было все равно на возможное понижение, на уголовную статью, на карьеру. Все это померкло перед одним, единственным образом — избитым телом рядового, которое он сам же и подставил под удар. Осознание собственной чудовищной ошибки жгло его изнутри, и теперь, остыв после яростного спора с отцом, он понимал — нужно что-то исправлять. Старик, как всегда, цеплялся за формальности, не видя сути. И эта глухота годами копила стену между ними.
Его ноги сами принесли его к знакомой двери лазарета. Он замер перед ней, стиснув зубы до хруста. Прежде чем зайти, ему нужны были факты. Он развернулся и твердым шагом направился в кабинет дежурного врача.
— Состояние рядового Пака? — его голос прозвучал жестко, по-деловому.
Врач, просматривая карту, ответил обнадеживающе:
— Рука не сломана, трещина. Срастется быстро. Ребра целы, тяжелые ушибы, но ничего критичного. Восстановится, если будет хорошо питаться и много бывать на свежем воздухе. Как только окрепнет — прогулки обязательны.
Юнги слушал, не перебивая, впитывая каждое слово как приказ. «Хорошо питаться». «Свежий воздух». «Окрепнет». Эти простые указания стали для него сейчас стратегией спасения. Кивнув врачу, он вернулся к палате.
Он не вошел. Он лишь приоткрыл дверь на сантиметр, поддавшись внезапной, съедающей его неуверенности. И замер, став невидимым наблюдателем.
Чимин сидел на кровати, опираясь спиной на подушки, и смотрел в окно. И на его лице… была улыбка. Не та, дерзкая и вызывающая, что сводила Юнги с ума, а тихая, немного грустная. Солнце освещало его профиль, и в этот момент он выглядел не солдатом, а просто молодым парнем, попавшим в беду. И предательское, острое чувство сжало сердце Юнги — чувство, в котором смешались вина, жалость и что-то еще, незнакомое и тревожное.
Вдруг из глубины комнаты донесся тихий голос Чонгука:
— Не смотрите на него так, господин майор.
Юнги вздрогнул, не ожидая, что его заметили.
— Он не любит жалость, — продолжал Чонгук, и в его голосе не было страха, а лишь странная, понимающая серьезность. — Относитесь к нему как к равному. И он откроется вам. Он ненавидит, когда его жалеют.
Юнги молча слушал, делая выводы. Его взгляд, все еще прикованный к Чимину, стал более вдумчивым. «Как к равному». Эти слова отозвались в нем глухим звонком. Он всегда видел в нем подчиненного, проблему, врага. Никогда — равного.
В этот момент Чимин протянул руку к тумбочке, взял апельсин из той самой корзинки и стал неловко, одной здоровой рукой, пытаться очистить его. Кожура соскальзывала, пальцы скользили, и апельсин чуть не упал. И вдруг… Юнги почувствовал, как уголки его губ сами собой дрогнули в едва уловимой, непроизвольной улыбке. В этой маленькой, бытовой борьбе было столько знакомого, человеческого упрямства, что его сердце сжалось снова, но уже по-другому.
И тут же дверь перед его лицом резко распахнулась. На пороге стоял Чонгук, с совершенно невинным видом.
Юнги, застигнутый врасплох, отпрянул и низко, по-звериному, рыкнул:
— Ты что себе позволяешь, рядовой?!
Но Чонгук не испугался. Напротив, он подмигнул — нагло, быстро — и, прежде чем Юнги успел что-либо предпринять, резко толкнул его в спину, вправляя в палату.
— Поговорите уже, наконец, — бросил он и тут же захлопнул дверь, оставив майора Мин Юнги в полной тишине один на один с тем, кого он больше всего на свете боялся сейчас увидеть — с самим собой и с изумленным, настороженным взглядом Чимина.
Изумление на лице Чимина, вызванное нелепым появлением майора в дверном проеме, длилось всего секунду. Оно тут же сменилось привычной, ледяной маской презрения. Он молча отвернулся к окну, всем видом показывая, что происходящее его не касается.
Юнги почувствовал, как под воротником мундира наливается жар. Он стоял, неловко помялся на месте, нарушая все каноны своей обычной уверенности. Шаг, еще шаг — и он оказался у койки. Его взгляд упал на апельсин, беспомощно лежащий на одеяле. Без единого слова он протянул руку, забрал его и начал чистить. Движения его пальцев, привыкших держать трость или оружие, были удивительно аккуратными, хоть и немного скованными. В тишине палаты был слышен лишь мягкий шелест отделяемой кожуры.
Чимин не поворачивался, но Юнги видел в отражении окна, как тот следит за его руками. За этими самыми руками, на костяшках которых засохли темно-бордовые следы крови и проступали синеватые ссадины. Эта картина заставила сердце Юнги сжаться — не от гордости за свою месть, а от стыда. Эти руки были свидетельством его потери контроля, его срыва.
Очистив апельсин, он протянул его Чимину. Дольки, освобожденные от кожуры, ярко оранжевые и сочные, лежали на его ладони, контрастируя с запеченной кровью.
— Не стоит, — голос Чимина был плоским и холодным, как сталь.
Внутри Юнги что-то ёкнуло. Но он не отступил. С тем же упрямством, с которым гонял взвод на полигоне, он молча, настойчиво вложил очищенный фрукт в здоровую руку Чимина. Тот попытался отдернуть ее, но слабость после травм сделала его сопротивление почти символическим.
— Я был у врача, — нарушил молчание Юнги, отступая на шаг. Его собственный голос прозвучал ему чужим. — Он сказал, ты быстро поправишься. Если будешь питаться.
Ответом ему была все та же гробовая тишина. Она давила сильнее любого крика. И в этот момент Юнги понял: жалость, забота, уговоры — здесь не работают. Это только злит Чимина. С ним нужно говорить на одном языке — на языке вызова.
Он резко встал со стула, и его осанка вновь обрела привычную жесткость.
— Да, и если ты в больнице, это не значит, что твоя служба отменяется, — его голос вновь обрел стальные нотки, но в них уже не было прежней холодной жестокости. Это был вызов. Призыв. — Так что свою жопу не расслабляй. Я начну гонять тебя на полигоне, как только твои ноги окрепнут.
И он увидел это. Ту самую искру. Ту самую язвительную, дерзкую вспышку в глазах Чимина, которую он думал навсегда потушил. Она была слабой, но живой. И в ней читался не страх, а знакомый, гордый вызов.
— Я и без тебя знаю, противный майор Мин Юнги! — крикнул Чимин, и в его голосе впервые за все это время прозвучала не боль и не отчаяние, а чистая, неподдельная злость.
И тогда Юнги ухмыльнулся. Это была не та дьявольская улыбка, что бывала у него прежде, а нечто иное — облегченное, почти счастливое.
— Лучше «господин майор», — бросил он через плечо и быстрым шагом вышел из палаты, вовремя захлопнув дверь.
В ту же секунду в дверь с глухим стуком прилетела подушка.
Юнги, стоя в коридоре, слышал этот звук. И вместо гнева его внезапно охватило странное, непривычное чувство легкости. Он не вернул себе контроль. Он не получил прощения. Но он увидел огонь. Тот самый огонь, что делал рядового Пака тем, кем он был. И впервые за долгое время майор Мин Юнги почувствовал, что, возможно, не все еще потеряно.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________