|23 глава|
Конечно же с очередным заданием Чимин не справился. Он все больше замечал, как майор просто издевается над ним, а самое ужасное все солдаты готовы его убить. Ведь из-за него страдают все. Каждое задание все большее и сильнее било парня по самообладанию. Он даже представить себе не мог, что командир может стать таким уродом.
***
Солнечный свет в столовой был неестественно ярким и веселым, контрастируя с мрачной атмосферой, царящей внутри. Воздух был густым и соблазнительным от запаха тушенки, гречневой каши и свежего хлеба. Солдаты, выстроенные в очередь с подносами, с тоской и надеждой поглядывали на поваров, стоящих за раздачей. Но еда оставалась неприкосновенной.
Майор Юнги стоял в центре зала, его парадная форма отутюжена до идеальной остроты, а лицо выражало ледяное спокойствие. Рядом с ним, подперев дрожащие руки о спинку стула, стоял Чимин. Его форма была покрыта разводами пота и пыли с прошлого задания, лицо осунулось, под глазами залегли фиолетовые тени. Он дышал тяжело и прерывисто, будто только что пробежал марафон.
— Внимание, взвод! — голос майора прозвучал металлически четко, заставляя всех вздрогнуть. — Рядовой Пак сегодня вновь пренебрег уставом. Но армия — это коллектив. И наказывать мы будем тоже коллективно.
Он сделал паузу, наслаждаясь наступившей гробовой тишиной.
— Взвод будет получать паёк только после того, как рядовой Пак выполнит норму. Пятьсот отжиманий. Без перерыва. Каждое, не соответствующее стандарту, не засчитывается. Время пошло.
Первые двадцать отжиманий Чимин сделал еще с относительной легкостью, под одобрительные возгласы товарищей.
— Давай, Чимин! У тебя получится! — крикнул Чонгук, сжимая в нервном ожидании край своего подноса.
— Держись, мы с тобой! — подхватил кто-то еще.
На пятидесятом повторении его руки дрогнули. Мускулы горели огнем, спина пронзительно ныла. Он опустился, отжался, и раздался сухой щелчок локтя.
— Не засчитывается! — холодно констатировал майор. — Локти не под углом девяносто градусов. Продолжайте, рядовой.
На сотом отжимании его тело стало отливать свинцовой тяжестью. Пот заливал глаза, соленый и едкий. Он видел перед собой лишь размытые пятна пола и собственные дрожащие ладони. Возгласы поддержки стали редеть, их сменило напряженное молчание.
К двумстам отжиманиям его стало трясти. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием. Он падал на грудь, с силой отталкивался, слыша лишь свой собственный хриплый выдох и учащенный стук сердца в ушах. Вокруг зашептались.
— Ну сколько можно? Уже полчаса прошло...
— Я есть хочу, как сумасшедший...
На трехсотом Чимин замер в нижней точке, не в силах подняться. Его спина судорожно вздрагивала от перенапряжения.
— Давай же, слабак! — раздался из очереди злой, срывающийся голос. — Из-за тебя все голодают!
— Хватит выставляться! Сделай уже как надо! — подхватил другой.
Эти слова ударили больнее любого физического усилия. Чимин зажмурился, пытаясь заглушить жгучую обиду, и с рывком поднялся. Его дыхание теперь было похоже на предсмертные хрипы.
Чонгук стоял, опустив голову. Он не решался больше подбадривать, боясь стать мишенью для всеобщего раздражения. Он видел, как по щеке Чимина, смешиваясь с потом, скатилась прозрачная капля — то ли отчаяния, то ли боли. Он сжал кулаки, чувствуя себя беспомощным и предателем.
На четырехсотом отжимании Чимин уже почти не чувствовал рук. Они двигались сами по себе, на чистой силе воли. Вокруг царила ледяная, враждебная тишина, нарушаемая лишь его хрипами и металлическим голосом майора, отсчитывающего повторения. Солдаты смотрели на него не с сочувствием, а с плохо скрываемой ненавистью. Его истощение, его борьба за их же еду, превратились в невыносимое зрелище, затянувшееся наказание для всех.
— Четыреста девяносто восемь... Четыреста девяносто девять... Пятьсот.
Чимин рухнул на пол, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Он лежал лицом вниз, его плечи судорожно вздрагивали. Воздух с шипом выходил из его легких.
Майор Юнги, не изменившись в лице, кивнул дежурному по кухне.
— Разрешаю выдать паёк.
Солдаты, не глядя на распластанное тело на полу, ринулись к раздаче. Их возмущение было направлено не на майора, придумавшего это изощренное наказание, а на того, кто заставил их ждать и голодать. На того, кто лежал сейчас на холодном кафеле, побежденный, униженный и абсолютно одинокий в толпе сытых людей. Пиррова победа, вкус которой был горче самой горечи поражения.
Чимин лежал лицом вниз на холодном кафеле, его плечи судорожно вздрагивали, а спина равномерно поднималась и опускалась в попытке загнать в легкие хоть немного воздуха. Он не видел и не слышал ничего, кроме звона в ушах и собственного бешено колотящегося сердца. В носу стоял едкий запах пота и моющего средства с пола.
В этот момент перед его опущенными веками возникли начищенные до зеркального блеска сапоги. Чимин зажмурился, чувствуя, как по его изможденному телу пробегает новая, ледяная волна отчаяния. Сапоги не уходили.
Майор Юнги медленно, почти с театральным изяществом, присел на корточки, склонившись над распластанным телом рядового. Его тень накрыла Чимина, словно крыло хищной птицы. Он наклонился так близко, что его губы оказались в сантиметре от уха Чимина, а запах дорогого одеколона и холодной стали на миг перебил окружающие запахи.
— Видишь, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу? — его шепот был тихим, едва ли не ласковым, но каждое слово впивалось в сознание, как отравленная игла. — Ты не просто страдаешь. Ты заставляешь страдать других. И они начинают ненавидеть за это тебя, а не меня.
Он сделал крошечную паузу, давая яду просочиться в самое нутро.
— Ты не мученик, Пак. Ты просто причина их голода. И с каждым твоим провалом ты будешь терять их. Одного за другим. Пока не останешься в полном одиночестве.
Майор мягко, почти невесомо, провел тыльной стороной пальцев по мокрой от пота щеке Чимина. Этот псевдо-нежный жест был верхом издевательства, сладковатым ядом унижения.
Затем он так же бесшумно поднялся, отряхнул несуществующую пыль с брюк и, не оглядываясь, пошел прочь, оставив Чимина лежать в луже его собственного пота, отчаяния и страха. Слова майора жгли сильнее, чем любая мышечная боль. Самый страшный прогноз начинал сбываться на его глазах: он слышал, как солдаты, получая наконец свою еду, ворчали, бросая в его сторону злые взгляды. Они ненавидели его. А он лежал, разбитый и преданный, понимая, что это — лишь начало.
***
За всю неделю рядовой очень настрадался. Он уже хотел сбежать отсюда, лишь бы ощутить хоть капельку свободы, но каждое задание добивало его все сильнее.
Майор удивлял своей фантазией и проницательностью каждый день.
Чимину приказывают выполнить бессмысленную задачу : переносить камни с места на место, копать и закапывать яму. При этом майор говорит взводу: «Отдохнёте, когда он закончит». Солдаты, вынужденные бездействовать и наблюдать за бессмысленной работой, начинают злиться на Чимина за задержку их отдыха, а не на майора — за абсурдное задание.
Второе задание было лучше первого. Чимина приставляют часовым к несуществующему или абсурдному объекту.
— Рядовой Пак, вон у того дерева обнаружен стратегический объект, — майор указывает на одинокую березу в центре плаца. — Ваша задача — охранять его. Не отвлекаться, не разговаривать, не двигаться с поста. Смена через шесть часов.
Если Чимин пошевелится или ответит кому-то, майор объявляет: «Часовой нарушил устав! Взвод — круг по периметру части!»
Чимин стоит часами, выполняя идиотскую задачу, становясь живым посмешищем. Каждый раз, когда он сбивается или устает, из-за него страдают все. Солдаты начинают ненавидеть сам вид этой березы и его, «виновника» их пробежек.
Далее его назначают дневальным по казарме на неограниченный срок, с заведомо невыполнимыми стандартами.
— Пол в казарме должен блестеть так, чтобы я мог в нём бриться, — заявляет майор. — Пыль на подоконниках — взвод теряет увольнительную. Постель Пака заправлена не по уставу — все делают дополнительные упражнения. Дневальный Пак, чистота — ваша ответственность.
Он превращается в «прислугу за всех», а его личное пространство (койка) становится мишенью для проверок. Любая пылинка, найденная майором, карается для всех. Солдаты начинают патологически бояться его «некомпетентности» и злиться, что их отдых зависит от того, как он вытер пол.
Старший берет Чимина в качестве своего личного ординарца, но не для поощрения, а для унизительного обслуживания. Пак вынужден целыми днями ходить за майором, нося его планшет, подавая кофе и стоя по стойке «смирно» в двух шагах. При этом майор постоянно его унижает при других:
— Пак, мои сапоги забрызганы. Вытри.
— Кофе холодный. Принеси новый. И учти, из-за твоего непрофессионализма твои товарищи ждут построения на холоде.
Он становится «мальчиком на побегушках» на глазах у всего взвода. Все задержки, опоздания и неудобства, вызванные тем, что майор задерживается из-за «нерасторопности» Чимина, ложатся на взвод. Они видят, что их страдания — прямое следствие его «работы».
Затем командир придумал еще более изощрённый метод. Он заставляет рядового самолично наказывать своих товарищей.
Двух солдат ловят на нарушении. Майор вызывает Чимина.
— Пак, они твои товарищи. Выбери: или они оба получат наряд на неделю, или ты назначишь им наказание сам. Десять минут у стены на одной ноге. Если они упадут — виноват будешь ты, и наряд получат все равно они.
Его ставят в положение палача, заставляя совершать моральное предательство. Даже если он выберет мягкое наказание, солдаты будут знать, что он «судил» их. Это уничтожает любое доверие и товарищество. Каждое из этих заданий — это не просто испытание. Это тонко настроенный инструмент, чтобы сломать волю Чимина и сделать его изгоем, заставив товарищей по оружию видеть в нем источник всех своих бед.
***
Казарма погрузилась в привычный предотбойный хаос: приглушенные разговоры, скрип коек, звон зубных щеток о стаканчики. Но на этот раз воздух был густым и злым, словно пропитанным кислотой. Весь день взвод провалялся в грязи на тактических учениях, которые майор Юнги превратил в ад из-за одной, единственной, намеренно допущенной ошибки рядового Пака. Теперь их мышцы горели, форма была мокрой от пота и глины, а в карманах вместо увольнительных лежали строгие выговоры.
Чимин сидел на своей койке в самом углу, пытаясь с величайшим трудом расшнуровать сапоги. Его пальцы дрожали от истощения и подавленной ярости. Он чувствовал на себе взгляды — десятки тяжелых, молчаливых взглядов, полных усталого обвинения.
Именно из этого угла, из сгустка всеобщего недовольства, и поднялся первый солдат. Это был рослый парень по фамилии Кан, чьи родители должны были приехать к нему завтра — свидание, которое он ждал месяцами и которое теперь сорвалось.
— Доволен? — его голос был тихим и скрипучим, как натянутая струна.
Чимин не ответил, не подняв глаз. Это молчание стало спичкой, брошенной в бензин.
— Я спрашиваю, доволен, ублюдок?! — Кан рванулся вперед и с силой пнул ногой металлическую ножку койки Чимина. Громкий лязг заставил всех вздрогнуть.
Как по сигналу, еще несколько теней отделились от коек и сомкнулись вокруг Чимина кольцом. Он медленно поднял голову, его лицо было бледным и бесконечно усталым, но в глазах все еще тлели угольки былого вызова.
— Ребята, хватит... — раздался тонкий, неуверенный голосок Чонгука. Он сделал шаг вперед, но двое солдат — его же «друзей» по отделению — мгновенно взяли его под руки, мягко, но неумолимо прижав к шкафчику. «Не лезь. Это не твое дело», — прошипел один из них ему в ухо. Чонгук замер, его глаза расширились от ужаса и собственного бессилия.
Первый удар — короткий, жесткий кулак в солнечное сплетение — пришелся от Кана. Воздух с шипом вырвался из легких Чимина. Он скрючился, пытаясь отдышаться, но его тут же рванули на ноги.
— Из-за тебя мой отец зря проехал полстраны! — кто-то крикнул ему в лицо.
— Мы все в дерьме из-за тебя, звезда! — последовал очередной удар, на этот раз в ребро.
Толпа, сначала небольшая, росла. К избиению присоединялись те, кто до этого лишь молча негодовал. Коллективная ярость, копившаяся неделями, нашла наконец выход. Это был не организованный мордобой, а стихийный, жестокий самосуд. Его толкали, били кулаками и открытыми ладонями, плевали в него. Кто-то швырнул в него мокрым полотенцем, которое с хлюпающим звуком ударило его по лицу.
Чимин почти не сопротивлялся. Его тело, выжатое до капли дневными испытаниями, не слушалось. Он только инстинктивно прикрывал голову согнутыми в локтях руками и глухо, беззвучно, сотрясался от ударов. Он падал на скользкий, грязный пол, его поднимали и снова били. В ушах стоял оглушительный гул, смешанный с тяжелым дыханием нападавших и собственным прерывистым, хриплым стоном.
Чонгук, все еще прижатый к шкафчику, смотрел на это, и по его лицу текли слезы. Он видел, как по лицу Чимина течет кровь из разбитой брови, как на его форме проступают грязные следы от подошв. Он видел, как гаснет последний огонек в его глазах.
— Тихо! Проверка! — чей-то испуганный крик на секунду остудил пыл толпы.
Но было уже поздно. В дверях казармы, привлеченные нечеловеческим шумом, застыли двое офицеров из инспекторской группы, прибывшей с утренней проверкой. Их лица вытянулись от шока при виде сцены перед ними: окровавленный, полубессознательный солдат, лежащий в ногах у взвода, и напряженная, тяжело дышащая толпа вокруг.
— Что здесь происходит?! Немедленно доложить! — прогремел старший из них.
Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Чимина. Солдаты расступились, как красное море, обнажая результат своей жестокости.
— Несчастный случай, товарищ сержант, — первым нашелся Кан, вытирая окровавленные костяшки пальцев о штаны. — Упал с койки.
Но инспекторы не были идиотами. Один из них, не тратя слов, наклонился над Чимином, осторожно попытался привести его в чувство. Второй холодным, как сталь, взглядом окинул присутствующих.
— Носилки! Срочно в лазарет! — скомандовал он, и в его голосе звучала не просто служебная строгость, а леденящее душу презрение.
Двух солдат, побледневших от страха, отрядили, чтобы нести Чимина. Его безвольное тело, с неестественно запрокинутой головой, вынесли из казармы под пристальным взглядом проверяющих. За ними захлопнулась дверь, оставив внутри взвод в гробовой тишине, пахнущей потом, кровью и страхом неминуемого возмездия. А Чонгук, наконец-то отпущенный, медленно сполз по шкафчику на пол, закрыл лицо руками и тихо, беззвучно, зарыдал, содрогаясь от стыда и ужаса.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________