|22 глава|
Утро следующего дня встретило часть пронзительной ясностью. Небо было бездонным и холодным, а солнце, еще не набравшее силу, отбрасывало длинные тени. Плац, размокший после вчерашнего ливня, превратился в вязкое, неприглядное месиво.
Чимин стоял по стойке «смирно», чувствуя на себе тяжелые взгляды всего построенного взвода. Он еще не знал, что его ждет, но ледяное спокойствие в глазах майора Юнги предвещало нечто худшее, чем бесконечные отжимания.
— Рядовой Пак! Выйти из строя! — раздалась команда.
Как только Чимин сделал шаг вперед, к нему подошел лейтенант с грубой самодельной сбруей, свитой из армейских ремней и толстого троса. Холодная металлическая пряжка с силой стукнула его по ключице.
— Надевай, — бросил лейтенант без эмоций, старался по крайней мере. В его взгляде было сочувствие.
Не было никаких объяснений. Чимин, стиснув зубы, надел на себя унизительную упряжь. Трос впивался в плечи и грудь даже сквозь ткань формы.
В это время двое солдат из вспомогательного состава, не глядя на него, приволокли тяжелую, покрытую ржавчиной и засохшей грязью металлическую балку. Цепь с карабином звякнула, соединяя балку с сбруей на Чимине.
Майор Юнги, сияя вычищенными до зеркального блеска сапогами, встал на небольшое возвышение, чтобы все его видели.
— Внимание, взвод! — его голос резал утренний воздух, как нож. — Наш плац пришел в негодность. А дисциплина, как и победа, начинается с порядка под ногами. — Его ледяной взгляд упал на Чимина. — Раз у тебя столько звериной силы, рядовой Пак, и столько же упрямства, покажи, на что способен. Ты будешь наш плуг. Ты разровняешь эту грязь.
Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, а затем обратился к остальным:
— Взвод! Наблюдайте, как должен работать настоящий солдат. И запомните: каждая оставленная им неровность, каждая колея — это десять дополнительных отжиманий для всех. Лично от меня.
По строю прошел гневный шепот. Десять отжиманий за каждую неровность? Это могло превратиться в сотни, если не тысячи.
— Вперед, рядовой! — скомандовал лейтенант.
Чимин рванул с места. Балка, тяжелая и неповоротливая, с громким чваканьем въелась в грязь. Казалось, он сдвигает не металл, а саму землю. Каждый мускул его тела напрягся до предела, на шее надулись вены. Он тянул, упираясь ногами в скользкую почву, чувствуя, как трос впивается ему в плоть.
—Чимин... —жалобно произнес Чонгук, до боли закусывая губу. Это было слишком. Его друг сейчас в таком положение, и самое ужасное, что помочь ему нечем нельзя.
Солдаты, выстроенные в шеренгу, наблюдали. Сначала молча. Но вот он сделал первый зигзаг, оставив за собой кривую, неаккуратную борозду.
— Смотри-ка, косой! — крикнул кто-то из шеренги.
— Давай, бык паршивый, тяни! — подхватил другой. — Из-за тебя потом отжиматься!
Ненависть, копившаяся долгие дни, нашла наконец выход. Они не могли высказать ее майору, но могли обрушить на того, кого он сделал козлом отпущения.
Чимин, задыхаясь, тащил свою ношу. Пот заливал глаза, спина горела огнем. Он слышал каждый насмешливый возглас, каждое ругательство. Они сливались в оглушительный хор презрения.
— Криво! Десять отжиманий, тварь!
— Ровняй, черт тебя дери, я не хочу из-за тебя пахать!
— Наш «настоящий солдат» и шагу ровно сделать не может!
Он пытался сосредоточиться, тянуть ровнее, но усталость и тяжесть делали свое дело. Балка виляла, оставляя за собой новые и новые неровности. С каждым его промахом злоба солдат лишь нарастала.
Майор Юнги наблюдал за этим, стоя по стойке «смирно». Уголки его губ были чуть приподняты. Он достиг идеального результата. Он не просто наказывал Чимина физическим трудом. Он превратил его в животное на потеху толпе. Он заставил его товарищей ненавидеть его, возложив на него ответственность за их будущее наказание. И самое главное — он ломал его дух, стирая в пыль последние крупицы солдатской гордости, превращая его в объект для насмешек и унижений.
Чимин шел, спотыкаясь, по размокшему плацу, и каждый его вдох был смесью боли, стыда и ярости. Он тащил не только балку. Он тащил на себе тяжесть всеобщего презрения, понимая, что этот день станет для него одним из самых длинных и горьких в его жизни.
***
Одним заданием майор не успокоился. Пятиминутная передышка и снова очередное задание.
Стрельбище продувалось колючим ветром, пахло порохом и пылью. Солдаты, замершие у своих огневых рубежей, нервно переминались с ноги на ногу. Но не мишени в сотне метров вызывали у них напряжение, а фигура, метавшаяся позади них по полю.
Им был рядовой Пак Чимин. Он, сгорбившись под тяжестью двух ящиков с патронами, бегал от одного стрелка к другому, разнося обоймы. Его лицо было бледным, форма уже промокла от пота на спине и под мышками. Но не это было главным.
Перед началом стрельб майор Юнги, сияющий в идеально отутюженной форме, построил взвод и огласил новые правила.
— Сегодня мы проверим не только вашу меткость, но и вашу сплоченность, — его голос был сладок, как яд. — Ваш товарищ, рядовой Пак, будет вашим подносчиком боеприпасов. И за каждую вашу неудачную очередь, за каждый промах мимо мишени, он заплатит. Десятью отжиманиями. Немедленно.
По строю прошел недоуменный ропот. Юнги тут же его пресек.
— Но если он устанет, если не успеет, если ослушается… все патроны будут изъяты. И каждый из вас получит «неуд» в личное дело. Понятно?
Тишина стала абсолютной. Майор медленно прошелся вдоль шеренги, его взгляд скользнул по бледному лицу Чимина.
— Ваша меткость — это комфорт вашего товарища. Ваш промах — его боль. А его слабость — ваш провал. Смотрите, как от ваших пуль страдает человек. Может, это сделает вас точнее?
Прозвучала команда «К стрельбе готовьсь!», и начался ад.
Первый же выстрел одного из новобранцев, рядового Ли, лег мимо мишени. Чимин, который в этот момент подавал патроны Чонгуку, замер.
— Рядовой Пак! — тут же прогремел голос майора, наблюдавшего в бинокль в стороне. — Десять. Немедленно.
Чимин, сжав зубы, опустил ящик и бросился на пыльный грунт. Раз, два, три… Он делал это быстро, отчаянно, чувствуя, как на него смотрят десятки глаз. Солдаты отводили взгляд. Им было стыдно и мерзко.
Он вскочил, схватил ящики и снова бросился бежать. Но ад только начинался.
Следующая очередь была у рядового Ким, уверенного в себе стрелка. Но, отвлеченный на то, как Чимин, спотыкаясь, бежал к нему, он тоже дал промах.
— Десять! — прозвучало, не дожидаясь окончания очереди.
Чимин снова рухнул на землю. Его дыхание стало сбивчивым. Руки уже дрожали.
— Быстрее, Пак! — крикнул майор. — Из-за тебя следующий стрелок ждет!
Он поднялся и побежал. Казалось, этот цикл — бег, падение, отжимания, снова бег — никогда не закончится. Его мир сузился до пыльной земли перед лицом, тяжести ящиков и голоса майора, отсчитывающего его унижение.
Солдаты, сначала сочувствовавшие, начали злиться. Каждый промах теперь был не их ошибкой, а причиной чужой боли, которая, в свою очередь, висела над ними угрозой общего провала.
— Да соберись, черт возьми! — прошипел кто-то, когда Чимин, делая отжимания, чуть не задел его ногу.
— Из-за тебя все завалим! — бросил другой, промахнувшись и видя, как Чимин с стоном снова падает на землю.
Ненависть витала в воздухе, густая, как пороховой дым. Они ненавидели майора за эту изощренную пытку. Ненавидели себя за свою неудачную стрельбу. И всё сильнее начинали ненавидеть Чимина — этот вечно падающий, задыхающийся символ их собственного бессилия и позора.
Чимин уже почти не чувствовал рук. Они были ватными и горели огнем. Спину сводила судорога. Когда он снова упал для следующего подхода, из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на рыдание. Он отжался только восемь раз и замер, не в силах поднять свое тело.
Наступила мертвая тишина. Стрельбы прекратились. Все смотрели на него, затаив дыхание.
Майор Юнги не спеша подошел к нему, его сапоги остановились в сантиметре от лица Чимина.
— Устал, рядовой? — его голос был почти ласков. — Не можешь выполнить свой долг перед товарищами?
Чимин, прижавшись лицом к пыли, молчал, судорожно вздымая спину. Он еще никогда в жизни так не уставал, как сегодня.
— Что ж, — майор обвел взглядом замерший взвод. — Стрельбы окончены. По вине рядового Пака, не справившегося с заданием, все получают «неуд». Сдать оружие. И запомните этот момент. Ваш провал написан на его спине.
Он развернулся и ушел. Солдаты медленно, молча, начали сдавать автоматы. Никто не смотрел на Чимина, который так и лежал ничком в пыли, его тело била мелкая дрожь. Он был сломлен. И он был один. А вокруг него стояли те, для кого он отныне стал олицетворением их коллективного позора.
***
Последние огни казармы погасли, уступив место густому, почти осязаемому мраку, в котором повисло всеобщее истощение. Чимин, едва добравшись до своей койки, рухнул на прохладный брезент, чувствуя, как каждая мышца его тела кричит от перенапряжения. Мысли спутались, веки налились свинцом. Еще пара секунд — и он провалится в бездну забвения, единственное спасение от кошмара этого дня.
Резкий, пронзительный звук горна ворвался в казарму, разрывая тишину. По всему корпусу послышались сдавленные стоны, ругань и лязг коек. Сердце Чимина упало, прежде чем он даже успел понять что происходит. Это не было обычным подъемом.
Через несколько минут взвод, невыспавшийся и злобно-сонный, стоял на плацу, пошатываясь от усталости. В ночном воздухе висело предчувствие беды. И она пришла в облике майора Юнги, чья высокая, подтянутая фигура, освещенная тусклым светом прожектора, казалась воплощением ледяной, бездушной власти.
Его взгляд, тяжелый и неумолимый, медленно прошелся по шеренге, пока не пригвоздил к месту Чимина.
— Рядовой Пак.
Голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика. Чимин выпрямился, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Видите склад старых покрышек? — Юнги плавным жестом в сторону гигантской, бесформенной горы из резины и грязи. Покрышки, мокрые от ночной росы, тускло блестели в свете луны, напоминая гнездо каких-то доисторических чудовищ. — До подъема их нужно перенести на другой конец полигона и сложить в пирамиду. У вас есть три часа.
Взвод замер. Воздух выдохли разом два десятка человек. Это было не просто невыполнимо. Это было безумием.
И тогда майор нанес свой главный, мастерский удар. Его голос, стальной и четкий, разрезал ночную тишину, как лезвие гильотины.
— Если к шести утра задание не будет выполнено, — он сделал паузу, давая каждому слову прочно осесть в сознании, — у *всего* взвода отменяется увольнительная на месяц.
Тишина, которая воцарилась после этих слов, была оглушительной. И затем, как один, десятки пар глаз, полных шока, злобы и отчаяния, уставились на Чимина. Он стоял, ощущая на себе этот шквал немой ненависти, тяжелее любого физического груза.
— Рядовой Пак, приступайте.
Чимин сделал шаг из строя. Его ноги были ватными. Он побрел к горе покрышек, и первый же запах старой резины, пыли и влажной земли ударил ему в ноздри. Он схватил первую покрышку. Она была холодной, мокрой и невероятно тяжелой. Грязь с нее тут же испачкала его руки и форму.
И тут до взвода дошло окончательно. Их долгожданный выходной, их единственный шанс вырваться из этого ада, их свидания, встречи с семьями — все это висело на волоске. И этот волосок был дерзким рядовым Паком.
— Доволен? — прошипел кто-то из шеренги, едва майор скрылся в темноте, оставив их под присмотром лейтенанта.
— Наверное, ему нравится быть героем, — язвительно бросил другой. — Пусть теперь один весь взвод и таскает.
Чимин не отвечал. Он молча тащил одну покрышку за другой. Резина натирала ему ладони до красноты, спина горела огнем, а в глазах стояли черные круги от невыносимой усталости. С каждым его шагом по полигону росла не только куча покрышек на новом месте, но и стена отчуждения и ненависти вокруг него.
И только один человек не присоединился к хору осуждения. Чонгук стоял чуть в стороне, его молодое лицо искажено внутренней борьбой. Он видел, как дрожат руки Чимина, как он спотыкается о кочку, едва удерживая очередную проклятую покрышку. Он видел страдание в его глазах, которые обычно горели лишь дерзким вызовом. В груди у Чонгука клокотало сочувствие и чувство несправедливости. Он сделал шаг вперед, желая помочь, но тут же встретился с сердитым взглядом старшего лейтенанта.
— Никто не велел ему помогать! — рявкнул тот. — Хочешь, чтобы все остались без увольнительной?
Чонгук замер, сжав кулаки. Его собственная усталость и страх перед коллективным гневом оказались сильнее порыва. Он мог только смотреть, как его товарищ, сгорбившись под тяжестью непосильной ноши, медленно угасал в ореоле всеобщего презрения. Он видел, как Чимин, проходя мимо, на секунду встретился с ним взглядом, и в его глазах Чонгук прочитал не упрек, а горькое понимание и полное, абсолютное одиночество. Это было хуже, чем любая злоба. Это была тихая агония под безразличным ночным небом, усугубляемая аккомпанементом шепота и проклятий его же сослуживцев.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________