|21 глава|
Чимин падает от усталости, а майор стоит над ним и спокойно говорит:
—Твоя злость закончилась быстрее, чем твои силы. Жалко. Вставай. Пока ты не сделаешь это идеально, никто из твоего взвода не поужинает. — холодно произнес он.
Это заставит Чимина ненавидеть его ещё сильнее, но также пробудит в нём ответственность за других. Другие солдаты не просто стояли в ожидании, они отжимались. За каждый не правильный бросок им лейтенант накидывал ещё по 30 отжиманий. Руки предательски дрожали от усталости. Чимин всеми фибрами чувствовал, что его сослуживцы убьют или закопают. У него у самого то не было сил. Гребанный майор решил выжить все соки из них за его выходку. Стоит ли напомнить ему про фотку или не стоит? Вид у майора был устрашающий и припугнуть его вряд-ли получится, только ужесточит наказание.
Глотая злость и ненависть Чимин снова делал броски.
—Чимин... —Чонгук обессилено упал на землю, тяжело душа. Чимин устало обернулся увидев всех солдат из последних сил на дрожащих руках держась на весу, боясь получить дополнительные от лейтенанта за неправильное выполнение.
—Майор, я не могу... — рядовой упал на землю, дрожа от усталости, глаза закрылись, прерывистое дыхание не могло восстановиться.
— Встал! — рявнул тот. — Сегодня ещё в наряд у меня пойдёшь. — безжалостный командир не отступал.
—Я понял... — тяжело дыша произнес Пак. —Пусть хотя бы парни пойду поедят и отдохнут. Они тут не причем...
— Один за всех, все за одного, рядовой Пак! — трость уткнулась в спину парня постукивая. —В следующий раз будешь думать, прежде чем делать.
—Упор лежа принять! — гаркнул лейтенант. По поляне разнёсся вой солдат от усталости и боли. Чонгук даже прослезился, поднимаясь на дрожащие руки стал снова отжиматься. И так продолжалось пару часов.
Последние лучи заходящего солнца окрашивали столовую в багровые тона, когда измождённые солдаты, едва переставляя ноги, побрели к ужину. Воздух был густым от запаха пота, пыли и всеобщего облегчения. Чимин, чувствуя, как дрожат его перетруженные руки, шёл чуть в стороне от всех, пытаясь восстановить дыхание.
Он не успел сделать и трёх шагов вдоль глухой стены столовой, как из тени, словно хищник, возникла высокая, подтянутая фигура. Прежде чем Чимин осознал происходящее, его с силой развернули и прижали спиной к шершавому бетону. Холодная поверхность обожгла разгорячённую кожу сквозь тонкую ткань формы.
— Думал, я забыл? — голос майора Юнги был низким, почти беззвучным шепотом, но каждый звук впивался в сознание, как раскалённая игла. Его предплечье, твёрдое, как сталь, легло Чимину на грудь, прижимая его к стене так, что тому стало трудно дышать.
Чимин попытался вырваться, но его мышцы, уставшие от многочасовой муштры, предательски дрогнули. Он лишь смог поднять взгляд, полный немого вызова, и встретиться с ледяными, тёмными глазами командира.
— Удалить, — одно-единственное слово, отчеканенное, как приговор, повисло между ними. — Фотографию. Сейчас же.
Уголки губ Чимина дрогнули, складываясь в едва уловимую, но дерзкую ухмылку.
— А что такое, господин майор? — его голос прозвучал нарочито невинно, хотя в глазах плясали чёртики. — Какая фотография? Я не понимаю, о чём вы.
Плечо Юнги с ещё большей силой вжалось в его грудную клетку, заставляя Чимина сдавленно выдохнуть.
— Не играй со мной в глупые игры, рядовой, — прошипел майор, наклоняясь так близко, что Чимин почувствовал его дыхание на своей коже. — Ты прекрасно знаешь, о чём я. Удали. Это не просьба.
— Видите ли, господин майор, — Чимин сделал короткую паузу, наслаждаясь моментом, — у меня плохая привычка — делать резервные копии всего ценного. В облаке, на флешке... Удалю я её с телефона, а она... возьмёт и появится снова. Как навязчивая мелодия.
Лицо Юнги исказила гримаса холодной ярости. Его пальцы впились в ткань формы Чимина.
— Ты понимаешь, на какой тонкий лёд ты встаёшь? — его слова были остры, как лезвие. — Одно моё слово — и твоя жизнь превратиться в сущий ад, даже твой папочка тебя не спасет.
— О, понимаю, — Чимин кивнул с преувеличенной серьёзностью. — Но, знаете, господин майор, облака — такая штука... Информация в них имеет свойство расползаться. Например, к вашему отцу. Или в вышестоящие инстанции. Сама по себе. Совершенно случайно.
Они замерли в немом поединке, грудь к груди, взгляд в взгляд. В воздухе висело невысказанное «убью», смешанное с вызовом «попробуй». Юнги видел в глазах рядового не страх, а азарт игрока, поставившего на кон всё. И этот азарт был опаснее любой угрозы.
— Чего ты хочешь? — наконец выдохнул майор, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а усталая, сдержанная готовность к торгу. Его предплечье слегка ослабило давление.
На губах Чимина расцвела медленная, победоносная улыбка. Он добился своего. Он заставил майора Мин Юнги, человека из стали и приказов, не требовать, а спрашивать.
— Пока ничего, — тихо ответил он, наслаждаясь вкусом временной победы. — Я ещё не решил. Но когда решу... будьте уверены, господин майор, вы узнаете об этом первым.
Он ловко выскользнул из-под руки, всё ещё прижимавшей его к стене, отступил на шаг и, не сводя с Юнги вызывающего взгляда, отдал короткое, насмешливое подобие чести.
— С вашего разрешения, господин майор? Меня ждёт ужин. А вам, я смотрю, тоже не помешает подкрепиться.
И, развернувшись, он пошёл прочь, оставив майора в одиночестве в сгущающихся сумерках. Юнги неподвижно стоял у стены, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Впервые за долгие годы он почувствовал, что контроль над ситуацией ускользает из его рук. И ускользает он в руки наглого, дерзкого рядового, который только что превратил их противостояние из столкновения начальника и подчинённого в личную, опасную дуэль, где ставки были выше, чем просто служба..
***
Прошло несколько дней.
— Ох, сегодня погодка не для слабонервных, — Тэхен, развалившись на стуле на общей кухне, смотрел в огромное панорамное окно, за которым небо изливалось на землю потоками воды. Он задумчиво покусывал свой тост. — Юнги, ты снова в прострации? — он качнул стулом, привлекая внимание брата, который сидел напротив, уставившись в одну точку на столешнице. В последнее время тот напоминал сжатую пружину, готовую сорваться в любой момент.
— М? — Майор оторвал затуманенный взгляд от деревянной текстуры и медленно перевёл его на брата. Лицо его было маской усталого напряжения. — Тэхен, я просто не знаю, что с ним делать. Даже когда я загоняю его в угол, ставлю на место, он… из последних сил находит возможность съязвить. Или угрожать. Чёрт! — Юнги с силой провёл рукой по своим коротким мятным, но в тоже время словно посеребрённым лунным светом волосам, раздражённо вдыхая. — Моя карьера, всё, что я строил, может рухнуть в один миг, стоит ему только открыть свой гребанный рот.
— Мда… — Тэхен сочувственно протянул, отламывая кусок сыра. Звук был невероятно громким в напряжённой тишине кухни. — Может, попробовать его сломать? Окончательно. Не просто наказать, а добиться, чтобы он сам умолял о пощаде, чтобы в его глазах читалось не дерзкое презрение, а животный страх. Ты должен снова стать богом и царём в его глазах, а не равным соперником.
— А если просто вышвырнуть его? Списком за ненадлежащее? — в голосе Юнги прозвучала слабая, почти детская надежда.
Тэхен фыркнул, отодвигая тарелку.
— Он только этого и ждёт! Оказаться на гражданке, где ты не властен над ним. И наш отец… Ты правда думаешь, он позволит бесславно списать рядового Пака, сына своего старого друга? Какое ты найдёшь основание? «Он слишком дерзок»?
— Да бляяя! — Майор глухо заскулил, по-ребячески опустив голову на стол и забарабанив по столешнице костяшками пальцев. Час построения и вечернего рапорта неумолимо приближался, а в голове была одна сплошная, взрывоопасная каша.
— Либо договориться, либо сломать. Третьего не дано, ай, блять! — Тэхен вздрогнул и отшатнулся от стола.
В тот же миг за окном, разрезая свинцовую пелену туч, ударила ослепительная молния. Свет её был холодным и безжалостным, он на миг выхватил из полумрака искажённое внутренней борьбой лицо Юнги, и безмятежную позу Тэхена. Гром прогремел почти мгновенно, оглушительным раскатом, от которого задрожали стёкла.
— Хм, — тихий, низкий звук сорвался с губ майора. Он медленно поднял голову, и в его глазах, отражавших отсветы ещё бушующей за окном стихии, заплясали те самые чёрные дьяволки, что он видел когда-то у Чимина. Уголки его рта поползли вверх, складываясь в медленную, дьявольскую улыбку, лишённую всякой теплоты. — Может, ты и прав.
— Договориться? — с наивной надеждой переспросил Тэхен, предпочитая более мирный исход.
Но майор уже не слушал. Его взгляд, тяжёлый и сконцентрированный, снова был прикован к окну, где в грохоте и вспышках содрогалась земля.
— Я покажу ему все прелести армейской жизни, — его голос прозвучал как обещание, обращённое скорее к самому себе. Обещание, от которого по спине пробежал холодок. — Лично.
***
Небо над полигоном было цвета свинцовой пули, низкое и тяжелое. Воздух, густой от предгрозового напряжения, обжигал легкие. Внезапно резкий свисток прорезал тишину, и голос лейтенанта, металлический и безличный, огласил приговор:
— Рядовой Пак! К генератору в южном секторе! Немедленно! Получил заявку на неисправность!
Чимин, стоявший в строю, почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой. «Южный сектор» — это открытое поле, пустырь, где не спрятаться даже от взгляда, не то что от стихии. Он сделал шаг вперед, ощущая на себе десятки взглядов сослуживцев — смесь жалости, любопытства и облегчения, что выбрали не их.
Первый удар грома прокатился, когда он уже бежал по раскисшей грунтовке к одинокому, проржавевшему агрегату. Потом хлынуло. Холодные, тяжелые капли, словно пули, тут же пропитали его форму насквозь. Ткань потемнела, стала тяжелой и неудобной, липну к телу, подчеркивая каждый мускул, каждое напряжение.
Чимин подбежал к генератору, уже видя, что крышка панели управления приоткрыта, болтается на одной заклепке — явный саботаж. Он бросил взгляд вокруг. Ни души. Только бесконечное поле, завеса дождя и где-то там, вдалеке, темная полоса леса. Но он "чувствовал" его. Чувствовал на себе тот самый пристальный, тяжелый взгляд, который прожигал его насквозь.
Из тени заброшенного КПП, сквозь струи дождя, майор Юнги наблюдал. Его фигура была недвижима. Бинокль в его руках был излишен — он видел все детали и так. Он видел, как мокрая ткань облепила широкие плечи и спину Чимина, проступил рельепт мышц, напряженных от ярости и усилия. Видел, как капли дождя стекают по его шее под воротник. Это было одновременно унизительное и пленительное зрелище — сила и выносливость, выставленные напоказ, превращенные в спектакль.
Чимин, дрожащими от холода и сдерживаемого гнева пальцами, пытался закрепить крышку. Вдруг, сквозь шум ливня, совсем рядом, раздался голос. Низкий, властный и спокойный, он врезался в сознание острее, чем удар грома.
— Не торопись, рядовой. Контактные группы залиты. Протри насухо.
Чимин резко обернулся. Майор стоял в паре метров от него, под зонтом-тростью, абсолютно сухой. Его лицо было бесстрастной маской, но в глазах, скользящих по промокшей фигуре солдата, плескалось нечто темное и удовлетворенное.
— Если замкнет — виноват будешь ты, — отчеканил Юнги. Его взгляд медленно, оценивающе спустился с лица Чимина на его облепленную мокрой тканью грудь. — Сними рубашку. Меньше шансов, что промокшая ткань станет проводником. Меньше шансов на поражение током.
Это не было заботой. Это был приказ, облеченный в ложную логику, цель которого была лишь одна — обнажить. Сделать уязвимым. Унизить.
В тот самый миг, когда пальцы Чимина, побелевшие от напряжения, дрожа дотронулись до первой пуговицы его гимнастерки, небо взорвалось.
Ослепительно-белая, живая молния ударила где-то в полукилометре, на мгновение превращая ночь в день. Свет ее был резким и безжалостным, он выхватил из мрака бледное, сведенное гримасой ярости лицо Чимина, и спокойный, почти дьявольский профиль майора. Вслед за светом обрушился удар грома, оглушительный, физически ощутимый, от которого задрожала земля.
И этот свет, и этот грохот стали свидетелями того, как Чимин, стиснув зубы до хруста, одним резким движением сорвал с себя мокрую рубашку и швырнул ее в грязь. Его обнаженный торс, мускулистый и подтянутый, сразу покрылся мурашками от холода и адреналина. Кожа, освещенная отсветами далеких вспышек, лоснилась от дождя.
А на полигоне, у кромки плаца, стоял взвод. Солдаты, которых оставили под дождем «для наблюдения», замерли, завороженные этой немой сценой. Они видели своего товарища, полуобнаженного и униженного посреди бури. Видели неподвижную фигуру майора, наблюдающего за ним, как скульптор за своим творением. Сквозь шум ливня до них донеслись обрывки фраз, и самый страшный из них — ледяной голос командира:
— Продолжайте работу, рядовой. Пока не заработает.
Чимин повернулся к генератору спиной, к майору, ко всем им. Он вцепился пальцами в холодный металл, пытаясь заглушить дрожь, которая исходила не от холода, а от унижения и кипящей в нем ярости. Каждая капля дождя, стекавшая по его спине, чувствовалась как прикосновение взгляда. А сзади, неотрывно, стоял он. Хищник, наслаждающийся своей властью и зрелищем поверженной, но не сломленной добычи. И все это — под безмолвный, осуждающий хор взглядов его же сослуживцев.
***
С последним, отчаянным усилием Чимин замкнул контакты. Генератор, наконец, с надрывным урчанием ожил, его вибрация отдалась в уставших руках. И словно по мановению волшебной палочки, вслед за этой победой над железом, дрогнула и природа. Ливень внезапно прекратился, его сменила легкая морось, а затем и вовсе выглянуло солнце, слепящее и безжалостное после бури. Его лучи припекали обнаженную, покрытую мурашками кожу Чимина, заставляя пар подниматься от его мокрых штанов и от разогретой земли.
Он потянулся к мокрой, валявшейся в грязи рубахе, но тут же замер, услышав за спиной неторопливые шаги.
— Куда собрался, рядовой? — голос майора Юнги был спокоен и будничен, словно они обсуждали плановое задание. — Работа только начинается. Видишь ту гору песка? — Он указал тростью в сторону кучи строительных материалов, ярко освещенной солнцем. — К вечеру его нужно переместить за склад. Техника сломана. Придется поработать вручную. Всем взводом.
Чимин почувствовал, как по телу разливается ледяная волна понимания. Он стоял под палящим солнцем с голым торсом, и ему не разрешали одеться.
— Господин майор, форма... — он попытался возразить, но Юнги тут же парировал, его глаза холодные, как сталь, блестели в солнечных лучах.
— Именно. Казенное имущество. Ты его уже однажды промочил и испачкал. Не позволю тебе довести его до полной негодности. Будешь работать так. Чтобы песок не забивался в ткань. Это приказ.
Вскоре к ним подошли остальные солдаты, мокрые, уставшие и злые. Лейтенант огласил новую задачу. И когда они поняли, что причиной этого дополнительного, бессмысленного наказания является Чимин, их молчаливое сочувствие быстро сменилось раздражением.
— Из-за тебя, урод, мы тут горбатиться будем! — прошипел один из них, проходя мимо и намеренно задев Чимина плечом.
— Хотел покрасоваться перед майором? Ну, красуйся теперь! — бросил другой, с ненавистью глядя на его обнаженное тело.
Вскоре тихий ропот превратился в хор недовольства. Солдаты, сгребая песок в мешки, бросали на Чимина злые взгляды. Каждый его промах, каждый замедленный шаг встречался едкими комментариями. Он стал козлом отпущения, живым воплощением их коллективного гнева.
— Давай, красавчик, не отставай! Разделся, так теперь работай за двоих!
Чимин молча сгребал песок в тяжелый, шершавый мешок. Песчинки прилипали к его потной коже, натирая, как наждак. Он взваливал мешок на плечо, и грубая джутовая ткань впивалась в обнаженную кожу, оставляя красные, болезненные полосы. Солнце палило нещадно, обжигая плечи и спину, с которых уже давно сошел защитный загар. Каждый шаг отзывался болью в уставших мышцах. Он чувствовал себя абсолютно голым — не только физически, но и морально, под перекрестным огнем осуждающих взглядов сослуживцев и холодного, оценивающего взгляда майора.
Юнги стоял в тени навеса, наблюдая за этой картиной. Он видел, как на обнаженной спине Чимина играют мускулы под тяжестью мешков, как капли пота стекают по позвоночнику, как он, стиснув зубы, упрямо делает свою работу, игнорируя оскорбления. И в этом зрелище была какая-то дьявольская эстетика — страдание и сила, слитые воедино, позор и стойкость. Он добился своего. Он не просто наказал рядового. Он изолировал его от своих же товарищей, превратил в изгоя и выставил его тело, эту его «гордость», на всеобщее осмеяние и на свою личную, сокровенную усладу. Это была не просто работа. Это был акт тотального унижения под палящим, безразличным солнцем.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________