Тревожный день Криса
С утра Крис почти не выходил из своей комнаты. Чара и Фриск пытались заглянуть к нему несколько раз, но он отказывался:
- Нет, я занят. - Его голос был тихим, но твёрдым. - И есть не буду.
За дверью слышалось лёгкие шаги сестёр и шёпот, но Крис не реагировал. Он сидел за столом, аккуратно расписывая что-то на бумаге, иногда делая небольшие пометки карандашом. В углу стола стояла маленькая фигурка Ральзея, которую он сделал прошлой ночью, когда никто не видел.
Чара заглянула в комнату ещё раз.
- Просто делаешь свои дела? - спросила она с лёгкой усмешкой, покачивая головой. - Ты что, решил стать монахом бумажек?
Крис даже не поднял глаз, только слегка кивнул.
Фриск пыталась успокоить себя, что это обычная усталость, но взгляд на его плечи и слегка опущенную голову говорил о другом.
- Он правда что-то задумал, чего мы не знаем? - шепнула Чара.
- Может быть... - тихо ответила Фриск. - Пока что мы просто не знаем.
Время шло медленно. Крис почти не поднимал головы, его движения были размеренными, почти механическими. Чара заметила на столе нож. Конечно, он использовал его для бумаги, но взгляд на инструмент вызвал странное чувство тревоги.
Да блин, - подумала Чара с едкой усмешкой. - даже если он что-то этим сделает, ничего толком не изменится. Зато мне придётся разбираться с этим хаосом...
Вечером, когда солнце клонилось к закату, сестры снова попытались заглянуть в его комнату.
- Крис... - начала Чара, дерзко и прямо, - ты хотя бы хочешь поговорить?
Крис не поднял глаз. Его пальцы медленно скользили по листам бумаги, словно он проверял каждую линию.
- Я занят. Пожалуйста... оставьте меня.
Но перед уходом он тихо, почти шёпотом, добавил:
- Чара... и Фриск... вы хорошие сёстры.
Сёстры вышли, но Чара ощущала тяжесть в груди. Она знала, что он что-то недоговорил.
Вечером в доме стало тихо. Лёгкий свет из коридора освещал комнату Криса. Он сидел за столом, глядя на фигурку Ральзея, иногда помечая что-то на бумаге. Каждый его вздох, каждое движение было спокойным, но странно медленным. Сёстры спали, а он остался один, словно готовясь к чему-то, что пока никто не мог понять