Душа

В особняке было темно и тихо. Только звук её каблуков по мрамору и его хриплое дыхание в тишине второго этажа.

Они вернулись как герои, но вели себя как два раненых зверя, запертых в золотой клетке.

Диму с трудом донесли до спальни. Он даже не сопротивлялся — слишком много крови, слишком мало сил. Его аккуратно опустили на постель. Он закрыл глаза, но не спал. Просто слушал.

Мадонна, не оглядываясь, направилась на кухню. Открыла холодильник, достала бутылку воды, отпила, хлопнула дверцей.

— Да идёшь ты нахуй, — прошипела она, будто саму себя этим хотела успокоить. Голос звенел, как туго натянутая струна.

— Я всё слышал, сука! — крикнул он из спальни.

— Мысли в слух, Матвеев! — ответила она, не сдерживая эмоций.

Звук упавшего на пол бокала разрезал воздух.
Мадонна прижалась к кухонной стойке, сжала кулаки. Её трясло.

— Я спасла тебя, а ты снова… снова делаешь вид, что ты один. Что тебя никто не касается. А я? А Дэни?

Снова тишина. Только звук тяжёлого дыхания из спальни. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и пошла к нему.

— Ты сильный, да? Самый главный, самый умный. Но ты даже за кофе пойти не можешь, Дима.

Он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Губы скривились в горькой усмешке.
— Тогда иди и не возвращайся, Донна. Ты умеешь быть сильной. Я тебя не держу.

Она подошла к кровати, встала прямо перед ним.

— Ты держишь, Дима. Всегда держал. Даже когда молчишь. Даже когда орешь.

Он отвернулся. А она, дрожа от злости и усталости, прошептала:

— Я просто хотела, чтобы ты был жив. Всё остальное мне не нужно. Но, чёрт возьми, если ты ещё раз со мной так… я сама тебя добью.

Она вышла из спальни, оставив дверь открытой. Пусть слышит. Пусть думает. Пусть, наконец, почувствует.

На следующее утро в особняке было по-прежнему тихо. Легкий утренний свет пробивался сквозь плотные шторы.

Дверь в спальню медленно отворилась. Мадонна вошла, босиком, в белой рубашке до колен, которую она накинула на ходу. Без слов. Без взглядов.

Дима был полусонный, но почувствовал её сразу. Он не проронил ни слова — знал, она всё слышала, всё помнит.

Она подошла к нему уверенными, почти бесшумными шагами. Взяла из ящика стерильные перчатки, салфетки, антисептик, всё на автомате. Руки у неё были чёткими, профессиональными — каждая повязка, каждый шов, каждый укол. Она знала, что делает. Высшее медицинское образование не пропьёшь, как любила говорить её преподавательница.

Он чуть поморщился, когда она коснулась одной из ран — реакция была мгновенной, но взгляд она не подняла. Молчание было плотным, как дым.

Дима попытался пошутить, разрядить тишину:
— А ты чего такая тихая сегодня? Молча мстишь?

Ни звука.

Она просто продолжала делать свою работу, аккуратно обрабатывая всё, что было повреждено. Как врач. Не как женщина, не как та, что вчера вызывала на крик.

Он снова попытался:
— Донна…

Она посмотрела на него один раз. Холодно. Пусто. И продолжила молча.

Закончив, сняла перчатки, выкинула в урну, вытерла руки и так же молча вышла.

Остался запах антисептика. И ощущение, будто она забрала с собой весь воздух.

— Жри.
Голос у неё был холодный, будто сталь. Ни тени ласки, ни заботы, только резкость.

Она поставила тарелку на тумбочку рядом с кроватью и села рядом, не спрашивая, взяла ложку. Горячий куриный бульон — сытный, насыщенный, то, что нужно для восстановления. Он отвернулся. Но она не отступила. Поднесла ложку к его губам.

— Не зли меня. Ешь. — её голос был твёрдый, как будто речь шла не о заботе, а о приказе на поле боя.

Он смотрел на неё исподлобья, сжав зубы. Эта беспомощность жгла. Он — Дима Матвеев, глава, лидер, мужчина, который командовал сотнями, сейчас не мог даже подняться сам. Его злило это. Но ещё сильнее злило, что она была права.

Она продолжала кормить, не глядя на него. Просто делала то, что нужно. Без эмоций, почти механически.

— Тебе не обязательно... — пробормотал он.

Она не ответила. Поднесла ещё одну ложку.

Он сдался. Медленно проглотил. А в груди застрял не бульон — обида. Боль. И, возможно, чувство, которое он не хотел признавать.

— Ненавижу это. — хрипло сказал он, сжав кулаки.

Она не подняла взгляда. Только еле слышно прошептала:
— А я ненавижу, когда ты умираешь, как идиот.

Они лежали в тишине на мягком диване в гостиной, укрывшись пледом. В доме было темно, только уличные фонари мягко пробивались сквозь жалюзи, отбрасывая на потолок длинные тени. Его рука лежала на её талии, но она не двигалась, не отвечала.

— Почему ты обиделась? — его голос был хрипловатый, усталый, но мягкий.

Она долго молчала, словно взвешивала, стоит ли вообще говорить.

— Я не обиделась. — коротко, без эмоций.

Он чуть повернул голову, чтобы заглянуть ей в лицо, но она отвернулась.

— Из-за того, что я поехал на дело? Из-за США?

— Нет. — её голос был всё так же отстранённым, но взгляд стал чуть твёрже.

Он выдохнул, уставился в потолок.

— Тогда на что?

Она медленно повернула к нему голову. В глазах не было злости, только боль.

— Ты назвал меня сукой. И оскорбил… "охуевшей". — сказала она почти шёпотом, но каждое слово было как удар.

Дима напрягся. Ему показалось, будто весь воздух в комнате стал плотнее.

— Донна… — начал он, но она мягко отстранилась, не давая продолжить.

— Я всё понимаю. Работа, нервы, кровь, ты устал, ранен, и всё это... — она на мгновение прикусила губу, — но ты не имеешь права так со мной. Не ты. Не после всего.

Он молчал. Только сжал зубы. Он хотел сказать, что не думал, что сгоряча, что вспылил, что это не отражает то, что он к ней чувствует… но всё звучало бы как дешёвое оправдание.

— Я не твоя пешка. И не тряпка. Я сражаюсь рядом. Я тебя спасаю. И я не заслуживаю слов, от которых внутри всё ломается.

Она встала, медленно, без резких движений, и пошла в сторону лестницы.
— Мне нужно побыть одной.

Он остался сидеть. Один. С немым грузом вины на груди и мыслями, от которых не сбежать даже в бою.