Душа

Ночь была тихой, снаружи моросил лёгкий дождь, бьющийся о стекло, как будто кто-то шептал с улицы. Дом спал. Но Мадонна резко открыла глаза. В полусне она уловила чужой шум — будто кто-то глухо выругался, сдерживая стон. Она замерла на секунду, прислушалась — снова. Едва слышно, но в тишине это звучало, как удар. Это было в его комнате.

Она накинула на плечи халат и босиком, не включая свет, пошла по коридору. Сердце било тревожно — Дима.

Открыла дверь. В полумраке увидела, как он с трудом пытается приподняться с кровати, упираясь в матрас. Плечо повязано, колени зафиксированы, но его тело будто разрывалось изнутри. Он сидел, сгорбившись, покрытый потом, скрипя зубами от боли. На лбу выступили капли, пальцы дрожали, спина выгибалась в судорогах. Его глаза были полны ярости — не к кому-то, к себе.

— Сильно больно? — тихо спросила она, стоя в дверях.

Он резко повернул голову, чуть поморщился от боли и выругался:

— Иди спать, Мадонна. Это не твоя забота.

— Это моё дело. — Она вошла в комнату, подошла ближе. — Ты не говорил, насколько всё серьёзно.

Он откинулся на подушки, сжав кулаки. Лицо перекосило от боли, но он не проронил ни звука. Только дыхание сбивалось, грудь ходила ходуном.

— Сломан позвоночник. Пару рёбер. Плечо пробито. Колени тоже. — холодно бросил он, будто читал список покупок. — Живой. Этого достаточно.

— Ты гордый идиот. — с силой прошептала она. — Почему ты мне не сказал? Почему я должна узнавать это по звукам из комнаты, как чужая?

Он отвернулся, глядя в тёмное окно.

— Потому что ты должна жить спокойно. А не носиться за мной, как тень, и не смотреть сейчас на меня так, будто я... — он не договорил. Слишком многое звучало в этом "будто".

Она опустилась рядом на край кровати, молча. Несколько секунд просто смотрела, как он сжимает одеяло, не показывая боли, как каждый вдох даётся ему с трудом.

— Тебе нужны обезболивающие.

— Мне нужно, чтобы ты ушла. — голос сухой, жёсткий. Но рука дрогнула. Он не хотел, чтобы она уходила. Просто не мог позволить себе быть слабым перед ней.

Она медленно склонилась к нему, не касаясь, только прошептала:

— Я не уйду. Хочешь — выгоняй. Но я не уйду.

И осталась. В этом холодном полумраке. В его боли. В его молчаливом аду.

— Я, конечно, знала, что тебе сломали пару костей, — бормотала она, рывком открывая ящик тумбочки. — Но чтобы позвоночник и ребра?! Эти твари…

Руки дрожали от злости, лицо пылало — в ней кипела ярость, обида и боль за него. Она перебирала упаковки, аптечные бумажки, какие-то таблетки, но всё — не то. Пустые блистеры, просрочка, ничего сильного.

— Серьёзно?! — выдохнула Мадонна, развернувшись к нему. — Почему у тебя нет ни одного нормального обезболивающего? Тебя что, доктора заставляют терпеть, чтобы ты почувствовал себя живым?!

Он отвернулся, лицо мрачно потемнело.

— Не люблю сидеть на таблетках.

— Ты не любишь… — она рассмеялась, почти с истерикой. — Ты не любишь?! Матвеев, у тебя поломаны кости! Хребет, мать твою, позвоночник! Это даже не геройство — это просто тупость.

Он только стиснул зубы, даже не отвечая.

Мадонна шагнула к нему, встала над кроватью, скрестив руки.

— Терпи, да? Терпи, как мужик, да? Вот только мужик не значит — полудохлый идиот с гордостью выше боли.

— Прекрати. — Голос Димы стал ледяным. — Я не просил тебя лечить меня. Не просил злиться. Не просил вообще оставаться.

— А я не спрашивала, можно ли остаться. Я тут, потому что ты мне дорог, понял? Не по твоему разрешению.

Он замолчал, тяжело дыша. Глаза полны тьмы, но губы дрожат — он просто больше не может. Ни физически, ни морально.

Мадонна, всё ещё кипя от злости, села рядом.
— Завтра я принесу нормальные лекарства. И да, я их запихну в тебя даже если придётся связать. И не спорь.

— Ты не изменилась. — устало усмехнулся он. — Всё та же упрямая ведьма.

— Ты тоже. Всё тот же упрямый, гордый ублюдок, которого я... — она прикусила губу. — Который мне не безразличен.

Тишина.
Потом он чуть склонил голову.

— Тогда оставайся. Только не кричи больше. У меня голова раскалывается.

— Ещё скажи «будь нежной», — фыркнула она, но уже мягко.

— Нет. Будь собой. Такой, какая ты есть. Угроза с красивыми глазами.

И она осталась.

— Дэни заболел, теперь у меня два больных мужика, — устало выдохнула Мадонна, падая в кресло с видом женщины, пережившей войну.

Волосы слегка растрёпаны, под глазами тени от недосыпа, а руки всё ещё дрожат от стресса. Она закинула одну ногу на другую, обняла себя за плечи и устремила взгляд в одну точку на полу. Дима посмотрел на неё из-под тяжёлых век, сдерживая болезненное кривление губ — очередной спазм в ребрах.

— Почему ты не легла ко мне? — спросил он после минутной тишины, хрипловато и тихо, но всё равно с тем же оттенком властности.

Мадонна подняла взгляд, немного виноватый, немного уставший.

— Я боюсь как-то коснуться тебя, вдруг сделаю хуже. — Голос её был мягкий, но в нём слышалась вся усталость последних дней. — Ты весь как фарфоровый. Хрупкий. Даже не знаю, как тебя лечить, если ты всё время молчишь о боли.

Он отвернулся к окну, словно хотел скрыть то, как сжались его пальцы от её слов. Он не привык быть слабым. Тем более — в её глазах.

— Ты не сделаешь хуже. — Его голос дрогнул, но он держался. — Только тишину нарушишь. И свою чёртову заботу.

Мадонна мягко усмехнулась и поднялась, подошла к кровати, медленно села на краешек.

— Тогда молчи и слушай, как я ворчу. Потому что теперь у меня не один ребёнок. А два. Один — с температурой, другой — с пулей в плече и гордостью вместо мозга.

Он усмехнулся. А потом чуть склонил голову к ней.

— Но ты всё равно осталась.

— И буду оставаться. Пока ты не встанешь на ноги. Или пока я не свихнусь от этой твоей вредной натуры. Одно из двух.

Она осторожно потянулась к нему и, будто по привычке, поправила выбившуюся прядь его волос. На секунду их взгляды пересеклись. Без слов. Там, где слова уже не нужны.

— Тебе не жарко? — спросила Мадонна, открывая дверь в спальню с подносом в руках.

Утро было тёплым, лучи солнца пробивались сквозь полупрозрачные шторы, играя на постельном белье. Она вошла тихо, как будто боялась потревожить хрупкую тишину комнаты. На ней были лёгкие домашние шорты и майка, волосы заплетены в небрежную косу, на лице — та самая усталая нежность, что приходит только после бессонных ночей.

Дима приоткрыл глаза и тут же сощурился от света. Он лежал на спине, укрытый до груди, его лицо было бледным, губы слегка сжаты от боли.

— Потею как в аду, — проворчал он сипло, — но это лучше, чем морозить кости.

— Значит, жарко, — кивнула она, ставя поднос на тумбочку. — Сегодня ты ешь не лежа. Хоть сядешь немного, Матвеев. Мышцы не должны атрофироваться.

Он не ответил. Только приподнял бровь, как бы говоря: «Ты серьёзно?»

Она подалась вперёд и, не давая времени на возражения, аккуратно помогла ему приподняться, подложив под спину подушки. На удивление нежно и уверенно — так, как может только тот, кто действительно понимает, как ему больно.

— Купила обезболивающее, — бросила буднично, доставая из кармана коробку. — Хватит изображать терминатора. Ты не из титана, Дим. Ты из костей. А они у тебя сломаны.

— Спасибо за напоминание, доктор, — буркнул он, скосив на неё взгляд, но уже без той колкой злости. Просто — привычная защита.

Она подала ему стакан воды и таблетку, а после села рядом, на краешек кровати, наблюдая, как он проглатывает лекарство.

— Я не даю тебе умереть, если что, — сказала она почти с ухмылкой. — Это моя территория.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Страшная ты женщина, Рендал.

— Но твоя, — тихо ответила она и поцеловала его в висок.

— Я открою окно, — спокойно сказала Мадонна, вставая с кровати.

Она подошла к высоким створкам, отодвинула лёгкие шторы и распахнула окно настежь. В комнату тут же ворвался прохладный утренний воздух, напоённый запахом мокрой листвы и свежескошенной травы. Где-то вдали щебетали птицы, а по двору лениво проехала машина.

Дима тихо выдохнул — будто этот воздух и правда оживил его.

— Так лучше, — произнесла она, не оборачиваясь. — Свежий воздух, тишина, и ты не потеешь как варёный рак.

Он криво усмехнулся, но не ответил. Просто наблюдал за ней — за тем, как она стоит у окна, чуть опираясь на подоконник, задумчивая, сильная, с упрямым взглядом и волосами, игриво растрёпанными утренним ветром.

— Если будешь молчать дольше десяти минут — я подумаю, что ты уже и вправду умер, — сказала она, обернувшись, с той самой ухмылкой, в которой всегда пряталась забота.

— Умер бы — точно не от боли, — буркнул он, — а от твоего занудства.

— Ага, держи крепко язык, пока я не залила тебе в рот весь бульон, который приготовила.

— Садистка, — хрипло усмехнулся он, но на глазах появилась благодарность. Та, которую он никогда не произносил вслух.