Душа

Прошло три дня. Тело Мадонны всё ещё болело, каждый шаг отдавался тупой болью внизу живота и спине, но она упорно вставала, медленно, держась за стены, иногда — за Диму.

Она в халате стояла у окна, смотрела, как по утреннему саду сновали медсёстры, и качалась колыбель с их сыном — Дэниэлом.

Дима вошёл в комнату, как всегда тихо, но будто бы с грозой за спиной. В руках — поднос с чаем и свежими фруктами.

— Что ты встала? — хмуро бросил он, не сбавляя шага. — Я сказал лежать.

— Я не инвалид, Дима. Просто родила.

Он поставил поднос, подошёл, склонился и подхватил её на руки, как пушинку.

— Именно. Родила. Моего ребёнка. И теперь ты либо лежишь, либо я тебя привяжу к кровати. Хочешь?

— Как романтично, — хмыкнула она, прижимаясь к его груди. — Угрожаешь своей невесте?

— Это не угроза. Это забота. Просто в моей версии с примесью психоза.

Он аккуратно опустил её на кровать, поправил подушку под спину.

— Тебе же больно, зачем ты встаёшь?

— Потому что я хочу его видеть… — Она посмотрела в сторону люльки, тихо. — Он наш. Маленький. Прекрасный.

Дима проследил за её взглядом, а потом тихо сказал:

— Я думал, меня уже ничем не пробьёт. Но когда услышал, как он закричал — мир остановился. Я бы… убил за него. И за тебя. Без лишнего шума. Даже не моргнул бы.

— Ты псих. — Она сказала это с улыбкой, уткнувшись ему в ладонь. — Мой псих.

Он молча провёл пальцами по её волосам.

— Отдохни. Я с ним посижу.

— Только не пугай его своим голосом. Он ещё нежный.

— Да уж, совсем не в мать пошёл. Тихий.

— Дима! — усмехнулась она, и на секунду снова забыла про боль.

Ночь была тёплая, но в комнате царила приятная прохлада. Медсестра тихо вошла, держа в руках укутанного в плед малыша. Мадонна, едва открыв глаза, уже знала, что это — кормление.

Она сонная, в мятой пижаме, с растрёпанными волосами, осторожно взяла сына и устроилась в мягком кресле рядом с кроватью. Грудь налитая, болезненно тяжёлая, но она уже привыкала к новым ощущениям — к материнству.

Тишину нарушил резкий голос из-под одеяла:

— Блядь, я испугался! — Дима резко сел, откидывая простыню. Его волосы были растрёпаны, голос — хриплый, но глаза сразу нашли её в темноте.

Мадонна, зевая, посмотрела на него сквозь сон.

— Я что, страшная?

— Нет. Просто ты сидела, как призрак, в полутьме, с сиськой наружу. Как сцена из хоррора. Только грудь слишком красивая, чтобы пугаться.

Она устало рассмеялась, но тут же зашипела от боли — малыш жадно начал сосать, прикусив.

— Ой, тихо ты, карапуз.

Дима встал, подошёл, опёрся о спинку кресла, уставившись на сына.

— Он, похоже, упрямый, как ты.

— Или как ты. Он ведь и орал на весь дом при рождении.

Дима хмыкнул, присел на корточки у её ног.

— Ты невероятная. Даже вот такая — нечесаная, сонная, полуголая. Невеста.

Она склонила голову к его щеке, мягко прикоснувшись губами.

— Не уходи спать. Побудь рядом.

— Всю ночь, — коротко бросил он и остался сидеть у её ног, глядя, как его мир — кормит их сына.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь мягким посапыванием малыша и лёгким пощёлкиванием его губ о грудь. Лунный свет проникал сквозь шторы, вырисовывая на полу серебристые тени. Мадонна лениво провела пальцем по волосам сына, всё ещё держась в кресле, а Дима сидел рядом, прислонившись к её ногам, обхватив их руками.

— Как тебе быть отцом? — тихо спросила она, глядя в потолок, будто боясь спугнуть эту хрупкую тишину.

Он не ответил сразу. Откинул голову назад, посмотрел на неё снизу вверх. На лицо, измученное, но всё равно красивое. На грудь, на которой лежал их ребёнок. И на самого сына, крошечного, как будто слишком хрупкого для его грубого, сильного мира.

— Как будто в груди вместо сердца что-то взорвалось. — Его голос был низким, хриплым. — И теперь всё, что раньше было важно — не важно. Деньги, власть, даже мафия... всё стало второстепенным.

Он потянулся, осторожно погладил маленькую ручку, сжатую в кулачок.

— Страшно. Не про смерть. Про то, что кто-то может дотронуться до него... Или до тебя. Я раньше не понимал, как можно за человека сгореть, а теперь... — Он усмехнулся криво, как бы самому себе. — Я стал тварью влюблённой и папой на каблуках.

Мадонна усмехнулась сквозь усталость, но в глазах её блестело.

— Каблуки тебе идут.

— Только тебе позволено так говорить. — Он встал, наклонился и поцеловал её в висок. — Ты сделала меня отцом. И я за это даже не знаю, как тебя любить.

Она только крепче прижала малыша к себе.

— Просто будь рядом. Всегда.

Малыш тихо отстранился, его ротик разжал грудь, и он лениво уткнулся носиком в кожу матери. Мадонна чуть поморщилась, простонала едва слышно — не от боли, а от неожиданного, нового ощущения, к которому её тело ещё не привыкло.

— Как непривычно... — пробормотала она, откидываясь в кресле, поправляя тонкое одеяло на плече. Её голос был тихим, чуть хриплым от усталости и сна.

Дима, всё ещё сидя рядом, наблюдал за ней пристально. Он не спешил подойти, не раздавал советов, просто был. Его глаза изучали каждое её движение, словно он пытался запомнить эту новую её — Мадонну-матерь, женщину с их ребёнком на руках.

— Ты справляешься лучше, чем ты думаешь, — сказал он низко, не отводя взгляда. — И, чёрт возьми, я даже не знал, что могу вот так на тебя смотреть.

Она повернулась к нему, сонно, но с лёгкой улыбкой.

— С таким лицом, будто я магия?

— Нет, — он встал, аккуратно взял из её рук ребёнка, обернув его в одеяло, — будто ты моя жизнь.

Нянька бесшумно вошла в комнату, с бережностью приняла малыша на руки и мягко, не нарушая покоя, унесла его в детскую. Дверь за ней закрылась с лёгким щелчком.

Мадонна, не сказав ни слова, встала с кресла и сбросила халат. Оставшись в мягком, почти невесомом белье, она потянулась, зевая и медленно прошла к кровати. Это был её способ — спать свободно, не стесняясь, дышать полной грудью, даже если та теперь заметно тяжелее.

— Не считаешь ли ты, что ему рано ещё детскую комнату? — вдруг спросила она, окинув взглядом комнату и не поворачиваясь к Диме.

Он оторвался от экрана телефона и посмотрел на неё внимательно. В его взгляде не было ни раздражения, ни удивления — только усталый интерес и тень собственных размышлений.

— Ты хочешь, чтобы он спал с нами?

— Я хочу, чтобы он чувствовал, что мы рядом, что его не оставляют, — ответила она спокойно, устраиваясь под одеялом, — ему всего несколько дней. Он ещё не знает, где он. Ему нужен запах.

Дима не сразу ответил. Он встал, подошёл к кровати и сел рядом. Его голос, как всегда, был грубоват, но тише обычного:

— Ты хочешь, чтобы он был с тобой — будет. Хоть на голове моей спи, Рендал. Я не спорю. Только ты сама тогда не отдохнёшь.

— Ничего, — тихо улыбнулась она, закрывая глаза, — я к этому шла.