27
Прошёл месяц. В доме стояла тишина, пока её не пронзил резкий крик.
— Дима!
Он подскочил, как будто услышал выстрел, и влетел в спальню. Мадонна сжимала простыню, лицо побелело, а губы дрожали.
— Начались схватки… Они... блядь, настоящие! — выдохнула она, сжав зубы.
Он подбежал к ней, обнял за плечи, но она оттолкнула.
— Не стой! Не дыши! Не трогай! Позвони Белле! Срочно! Я хочу, чтобы она почувствовала! Чтобы она знала, каково это!
— Что, почувствовала схватки? — он уже доставал телефон.
— Да! Или хотя бы увидела, что я не преувеличиваю! Быстро!
— Уже звоню!
Он набрал Беллу, на ходу хватая её сумку, заранее собранную для роддома.
— Белла, начинается. Приезжай. Сейчас.
— Схватки?! — на том конце уже слышался топот каблуков. — Через десять минут буду. Не рожайте без меня, суки!
Мадонна сидела на краю кровати, тяжело дыша, но, несмотря на боль, улыбнулась.
Комната была наполнена напряжением, болью, и запахом тёплых полотенец. Всё шло не по плану: Мадонна рожала дома. Белла держала её за руку, бормоча что-то ободряющее, утирая пот со лба подруги. Дима — сосредоточенный до безумия — контролировал всё: от количества воды до состояния медикаментов, готов был снести крышу, если что-то пойдёт не так.
Но врач... врач оказался другим. Не тот, что внушает спокойствие и заботу. Он был сухой, холодный, грубый.
— Я вижу, вы нечасто занимались сексом... слишком узко. — произнёс он, как будто между делом, глядя на показания монитора. — Если шейка не раскроется в течение получаса — едем на кесарево.
— Ты что, охренел?! — рявкнул Дима, в ту же секунду подскочив. — Ей больно, а ты это комментируешь, как будто булочку режешь!
— Успокойся, Дим... просто пусть делает свою работу. — простонала Мадонна, вцепившись в руку Беллы. Она была бледна, мокрая от пота, но в глазах — огонь.
— Ты в порядке? — Белла наклонилась, гладила по щеке. — Дыши. Со мной. Вдох... выдох.
Мадонна пыталась держаться. Ей было больно. Её разрывало изнутри. Но она была дома. В окружении близких. И она знала — она сможет.
— Просто дайте мне немного времени… я справлюсь. Только... не трогайте меня без моего разрешения. — голос её был слаб, но твёрд.
Дима стоял у изголовья, глаза горели.
— Если ты причинишь ей боль или скажешь хоть ещё одно слово не по делу — я сделаю тебе кесарево. Без наркоза.
Врач промолчал. Но Мадонна почувствовала, как в воздухе сгустилась решимость. Она была не одна. И её воля — сильнее боли.
Он смотрел на неё — и в какой-то момент мир стал тише. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь напряжение, она вдруг словно собралась в кулак. Не было больше истеричных вскриков, не было стонов — только стиснутые зубы, тяжёлое дыхание и полное, почти пугающее, сосредоточение в глазах.
— Толкай, Мадонна, счёт до десяти! — говорил врач.
И она толкала. Молча. Послушно. Как будто от этого зависело всё на свете. И он понял — она действительно сильная. Не просто упрямая, не просто храбрая. Настоящая сила была в том, как она борется, не ломается, не сдаётся, даже когда боль разрывает изнутри.
Он не отрывал взгляда. Не мог.
— Она всё делает правильно... — пробормотал врач, вдруг сменив интонацию. — Сильная женщина. Очень.
Дима в тот момент чувствовал нечто совершенно новое. Не восторг, не страх — нечто куда большее. Гордость. И почти священный трепет. Он держал её за руку, и внутри всё горело от чувства: это моя женщина. Моя Мадонна. Мать моего ребёнка. И я никому не позволю даже косо на неё взглянуть.
— Дыши, любимая. Ты справляешься. — выдохнул он, целуя ей лоб. — Ты невероятная.
Белла стояла в углу комнаты, прижавшись к стене, обняв себя за плечи. Вид у неё был такой, будто она сейчас сбежит от передозировки ванилью.
— Фу. Ну реально, блевотно мило. — пробормотала она себе под нос, скривившись, словно укусила лимон.
Дима в этот момент как раз гладил Мадонну по волосам, шептал ей что-то нежное и целовал запотевший лоб.
— Господи, ну вы бы ещё друг друга лепестками роз обложили... — закатила глаза Белла, но не уходила. Потому что, как бы она ни корчила рожи, она не могла не быть рядом. Она была её Белла. Поддержка. Правая рука. Даже если вокруг приторно сладко и хочется заорать "фу".
Всё стихло.
Последний крик, последний толчок — и тишина, нарушаемая лишь тихим, тонким плачом новорождённого. Мадонна лежала, вся в поту, с заплаканными глазами, не веря до конца, что всё уже позади. Рядом Дима держал её за руку, крепко, будто боялся, что она исчезнет. А в руках у врача — крошечное, живое чудо.
— Мальчик, — сказал он, спокойно, даже чуть мягче, чем всё это время.
Мадонна ничего не сказала — только всхлипнула и прикрыла глаза. Дима поцеловал её лоб, словно благословляя. Он и сам едва держался — лицо жёсткое, но в глазах что-то дрожало. Как будто впервые в жизни не знал, что делать.
А Белла... Белла сидела в углу, спрятавшись за рукой, которой вытирала глаза. Хотя ещё пару минут назад фыркала и смеялась. Но сейчас — нет. Сейчас она смотрела на Мадонну с такой теплотой, будто всё остальное в мире просто исчезло.
— Он твоя копия… — прошептала она, подходя ближе. — Только красивый.
И все засмеялись. Даже Мадонна. Сквозь слёзы.
Её тело ныло. Не только от боли, но и от усталости. Каждое движение давалось с усилием — будто кожа стала тоньше, а кости ломче. Мадонна лежала на мягкой постели, рядом в колыбельке посапывал её сын. Малыш. Маленький, тёплый, её.
В особняке теперь было не так тихо, как раньше. Медсёстры — две сменяющиеся женщины, спокойные и компетентные — обитали здесь почти круглосуточно. Они ухаживали за новорождённым, помогали Мадонне с восстановлением, объясняли, как правильно держать малыша, как менять подгузник, как купать и кормить. Иногда это раздражало, но чаще — спасало.
— Через месяц они уедут, — спокойно сказал Дима, присев рядом на край кровати. — Ты справишься. Ты сильная. Я тебя знаю.
Она кивнула, вдыхая его запах, родной, теперь уже без сомнений.
— Просто… мне страшно остаться одной с ним. Вдруг я что-то сделаю не так…
— Ты не одна. — Он коснулся её щеки. — Я рядом.
И в этот момент она поверила. Не в то, что всё будет идеально, а в то, что она справится. Потому что теперь она — мама. И у неё есть он. И у них есть семья.
Она устало лежала на подушках, с растрепанными волосами, в мягкой домашней рубашке, едва прикрывающей следы недавней боли и победы. Комната была наполнена полумраком — лишь мягкий свет ночника, доносившийся из детской колыбельки, окрашивал тёплыми отблесками их лица. Рядом мирно посапывал их сын, крошечный, будто из сказки.
Дима стоял у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. Несколько секунд — и он решительно развернулся. Подошёл к кровати, присел на колени перед ней и долго смотрел в глаза — так, как не смотрел давно. В них было всё: страх, нежность, усталость, любовь, безумие. Его пальцы осторожно нашли её ладонь.
— Выйдешь за меня? — резко, почти глухо, без привычной бравады и шуток.
Она замерла. Тишина затянулась. Лишь дыхание малыша нарушало покой. Мадонна медленно моргнула, будто проверяя, не сон ли это. Губы дрогнули, но она не спешила отвечать.
— Почему сейчас?
— Потому что если я ещё хоть день проживу, не назвав тебя своей женой… — Он стиснул зубы. — Я с ума сойду. Ты подарила мне сына, ты стала моим всем, и я не хочу больше ни минуты жить будто мы врем самим себе. Я хочу видеть кольцо на твоём пальце. Хочу, чтобы ты носила мою фамилию. Хочу… тебя. До конца.
Она смотрела на него, и на секунду в её глазах мелькнул страх. Но затем — тепло. Спокойствие. И крошечная, упрямая улыбка.
— Если ты ещё раз скажешь «резко», когда говоришь о любви, я передумаю.
Он рассмеялся. Слишком искренне для мафиози.
— Да или нет?
— Да, — прошептала она. — Но знай, свадьба будет итальянской. Со всеми безумиями. И Белла будет выбирать платье.
— Всё, что ты скажешь. Жена.
— Невеста, — мягко, но с вызовом произнесла она, приподняв бровь. Её голос звучал устало, но внутри горела искра — огонь той самой Мадонны, которую он полюбил.
Он чуть улыбнулся, опустил глаза, как провинившийся школьник, и кивнул:
— Понял… невеста.
Она вздохнула, снова облокотившись на подушки, поправляя тёплое одеяло. Его ладонь всё ещё держала её руку, а взгляд скользнул к её безымянному пальцу.
— А где кольцо, кстати?
Он замер, будто это слово сбросило с него всю его безупречную маску уверенности. Затем с горечью во взгляде выдохнул:
— Я… я не думал, что ты согласишься. Не подготовился. — Он почесал затылок, тяжело выдохнув. — Признаться честно — я готовил речь, но не кольцо.
Мадонна прищурилась, ухмылка тронула уголки её губ.
— Серьёзно?
— Я исправлюсь, — быстро добавил он, подтянувшись ближе и целуя её ладонь. — Я куплю тебе не одно, а тысячу. Хочешь Cartier, Tiffany, хоть кольцо из метеорита — будет всё. Каждый палец пусть носит доказательство того, что ты моя. Навсегда.
Она смотрела на него долго. Словно заново влюблялась. Потом улыбнулась — не иронично, не вызывающе, а по-настоящему.
— Мне нужно только одно… но то, которое ты выберешь с душой. Понял?
— Понял, — тихо сказал он, уже прикидывая в голове, как завтра скупит весь Cartier в Москве, Риме и Париже.
И в эту секунду, когда их малыш снова зашевелился в своей колыбельке, она поняла: впервые за долгое время она не одна.