Душа

Прошли недели. Мадонна изменилась — в глазах появилось то мягкое, едва уловимое сияние, которое бывает только у женщин, в чьём теле растёт новая жизнь. Она не была до конца спокойна — всё ещё просыпалась иногда с тревожными мыслями, мучилась от токсикоза и качающегося настроения, но… она была счастлива.

Впервые за долгое время.

В её мире появилась цель, не связанная с выживанием, болью или борьбой. Её животик начал чуть заметно округляться, и она то и дело поглаживала его сквозь ткань — машинально, с нежностью и трепетом.

Дима держался рядом, как обещал. Без давления, без лишних разговоров. Он просто был — приносил ей фрукты в самую неожиданную минуту, помогал, когда ей было плохо, молча терпел её резкие перепады настроения. Иногда он смотрел на неё так, будто не верил, что она по-прежнему здесь, рядом, живая.

Однажды утром, когда она вышла на кухню в его футболке, босиком, с чуть растрепанными волосами и усталым, но искренним лицом — он поймал себя на мысли, что никогда не видел никого красивее.

— Ты улыбаешься, — сказал он, подавая ей чашку чая.

— А ты удивлён? — Мадонна уселась на табурет, поправляя тонкий плед на плечах.

— Немного, — признался он честно. — Я боялся, что ты никогда не простишь меня.

Она посмотрела на него внимательно, не спеша.

— Я не простила. Но я живу. А это уже неплохо, верно?

Он кивнул. И они оба поняли, что сейчас — перемирие. Пусть и хрупкое, но настоящее.
И где-то между утренним чаем, новыми вещами для малыша и смехом в гостиной — рождалась не только новая жизнь, но и новая Мадонна. Сильная. Настоящая. Живая.

— Я очень хочу в бассейн… — всхлипывала Мадонна, сидя на диване, укутавшись в мягкий плед почти с головой. Глаза покраснели, голос дрожал, а в носу звучало уже привычное "беременное" гундосое. — Я не могу… я просто хочу воды…

Дима поднял глаза от телефона, медленно отложил его в сторону и, подходя к ней, тяжело вздохнул:

— Ты только что плакала из-за того, что у груши слишком жёсткая кожица. Теперь бассейн?

— Да! Потому что я хочу в бассейн! — закричала она сквозь слёзы. — Я хочу лежать в воде, я хочу плавать, я хочу перестать чувствовать свой чёртов позвоночник! Мне тяжело, Дима…

Она всхлипнула, уткнувшись лбом в подушку.

Он остановился рядом, посмотрел на неё несколько секунд, потом сел на корточки:

— Слушай, куколка… Ну не реви, ладно? Бассейн будет. Хочешь — поедем прямо сегодня, найду тебе отдельный, с подогревом, хоть в Италии, хоть в Риме, где угодно. Только не плачь, ты же знаешь, я не выдерживаю, когда ты плачешь.

Мадонна подняла голову, покрасневшая, с влажными ресницами, как ребёнок:

— Обещаешь?

— Клянусь. Хоть надувной сюда поставлю. Но ты перестаёшь страдать по каждой хреновине, договорились?

Она кивнула, шмыгнув носом, и протянула руки к нему, по-детски обняв за шею.

— Я беременная. Мне можно страдать.

— Господи… ты станешь самой капризной матерью в мире.

— А ты — самой глупой няней.

Он засмеялся и, не сдержавшись, поцеловал её в висок.
Даже в слезах она была прекрасной. И чертовски его.

— Помнишь, ты мне обещал год назад в Рим свозить? — спросила она, лёжа на боку и поглаживая себя по животу, уже чуть округлившемуся.

Дима молча листал новости на телефоне, не обратив внимания.

— Не помню. — отозвался он небрежно.

Мадонна резко повернулась к нему, приподнялась на локте и уставилась с обвинением:

— Дима.

Он отложил телефон и усмехнулся:

— Что?

— Не "что". Обещал — значит, должен.

— Я тебе много чего обещал… — хмыкнул он, но взгляд смягчился. — Ты уверена, что сейчас тебе туда надо?

— Я уверена, что если ты не начнёшь исполнять хотя бы одно обещание, я сбегу в Рим одна, с чемоданом, пузом и беременными капризами.

Он молча уставился на неё, потом чуть приподнял бровь:

— Значит, ультиматумы пошли?

— Неа. Это гормоны, детка. Прими как есть.

Дима тихо рассмеялся, качая головой:

— Ладно, куколка. Рим — так Рим. Через пару недель, как только врачи разрешат. Но ты поклянись мне, что не сбежишь одна.

— Обещаю. — она потянулась и поцеловала его в щёку. — Только напомни ещё раз, что я для тебя просто "мать твоего ребёнка", и я напишу заявление о шенгенской визе сама.

— Иди ты, Рендал. — пробормотал он, не скрывая улыбки. — Бесишь, но люблю, чёрт бы тебя побрал.

И вот он — самолёт. Огромный, сверкающий, частный. Красного цвета, как она любит. Не чтобы показать, что он знает её вкусы. А чтобы показать, что помнит. Это бесило и трогало одновременно.

Мадонна застыла у трапа, сжимая ладонями ремень сумки. Сердце бешено колотилось. Нервы были натянуты как струны.

— Ты опять нервничаешь, — Дима спустился к ней по трапу, в чёрной рубашке, с расстёгнутыми верхними пуговицами и тёплым взглядом. — Мы не падаем. У меня идеальный пилот.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала она, сглотнув. — У меня руки дрожат.

Он взял её за запястье — не крепко, но так, чтобы она почувствовала стабильность.

— Ты не одна. Если станет плохо — усыплю. У меня, между прочим, есть права на твоё состояние.

— Нет у тебя никаких прав, — буркнула она, не отводя взгляда от трапа.

— Мать моего ребёнка. Это даёт мне минимум моральное право таскать тебя на руках до самого Рима.

Она выдохнула и криво усмехнулась, наконец поднимая на него глаза:

— Самолёт красный?

— Самолёт для тебя. Ты не отрицаешь, что он тебе нравится?

— Я не отрицаю, что влюблена. — она сказала это шёпотом, будто себе. — Но я не могу простить.

Дима нахмурился, но голос остался ровным:

— Я ничего и не прошу. Я просто хочу, чтобы ты долетела в безопасности. А всё остальное… разберёмся в Риме.

Она кивнула. И пошла вперёд. Не потому что доверяет. А потому что внутри всё же теплее, чем снаружи. И потому что кто, если не он, держит её мир в руках, даже если когда-то этот мир и рухнул.

— Ебать! — вырвалось у Мадонны, как только она переступила порог салона. Глаза округлились, шаг замер — самолёт был не просто роскошным, он был с иголочки. Мягкие кресла из красной кожи, глянцевые панели, запах дорогого дерева и кофе. Всё было в её стиле. Даже музыка играла какая-то из тех, что она слушала.

— Красивый такой… — уже тише добавила она, крутясь на месте, вглядываясь в детали.

— Рад, что хоть что-то может тебя удивить, — ухмыльнулся Дима, закрывая за ней дверь. — Здесь есть душ, кровать и мороженое, если что.

— Ты серьёзно? — она повернулась к нему, приподняв бровь. — Это попытка меня задобрить?

— Нет. Это попытка тебе показать, что я тебя слышу. Даже если ты орёшь.

Она усмехнулась и, проходя мимо, щёлкнула его по груди:

— Не расслабляйся, мафия. Я всё ещё злая. Но, блядь, самолёт и правда шик.

— Можешь материться сколько хочешь, — тихо сказал он, следя за тем, как она устраивается в кресле. — Главное, чтобы ты летела со мной.

— Я сочиняю роман, рома, рома, роман… мужчина всей моей жизни… — напевала Мадонна, лёжа в кресле, закинув ногу на ногу. Глаза закрыты, губы дергаются в улыбке, а пальцы отбивают ритм на подлокотнике.

Самолёт гудел, готовясь к взлёту. В окнах плавно двигалась взлётная полоса.

— Ты уверена, что хочешь лететь в своём состоянии? — Дима мельком взглянул на её живот, где уже начал слегка выдаваться округлившийся силуэт. Он не лез, не прикасался, просто смотрел сдержанно. Но в глазах читалась тревога.

— Я в норме. Просто не трогай меня, пока я пою, — хмыкнула она, приоткрыв один глаз. — И не делай это лицо. Я не лечу в ад, я лечу в Рим. Домой.

— С тобой хоть в ад, — пробормотал он, откинувшись в кресле и закрыл глаза.

— А в Риме будет гелато. И солнечно. — она улыбнулась. — И я не буду орать на тебя каждый день.

— Разве это не потеря?

— Дима…

— Шучу, куколка. Рим, так Рим. Ты заслужила. Мы оба заслужили.

И самолёт плавно оторвался от земли.

— Эй, ты чего? — удивлённо и мягко спросил Дима, когда почувствовал, как её пальцы резко сжали его ладонь. Он повернулся к ней, увидел, как Мадонна прикрыла глаза и побледнела.

— Я... Я ненавижу взлёты... — прошептала она дрожащим голосом, стараясь не раскрыть глаз. — Это как падение вверх…

— Эй, куколка, — прошептал он, чуть наклоняясь ближе, — дыши со мной. Вдох. Выдох. Я здесь. Ты не одна.

Он нежно сжал её руку в ответ, проводя большим пальцем по её костяшкам. Внутри всё бурлило — она же всегда была сильной, упрямой, шальной… А сейчас сидела с закрытыми глазами, зацепившись за него, как за последнюю опору.

— Почти всё, — продолжал он тихо, глядя в иллюминатор. — Уже небо. Уже красиво.

— Обманешь, если будет турбулентность? — хрипло спросила она, с трудом улыбнувшись.

— Нет. Я скажу честно. Но ты всё равно переживёшь, потому что ты, Мадонна Рендал, страшнее любого шторма.

Она всхлипнула. От облегчения. И от того, как легко он прогонял её страх.

Когда они вошли в отель, в воздухе сразу же повисло ощущение лёгкости, как будто всё, что было в их жизни до этого, растворилось в этом месте. Мадонна, несмотря на жару, не теряла ни капли своей элегантности. Она сняла свои очки и взглянула на Диму с лёгким вызовом.

— Ну, как тебе Рим? — спросила она, вытягиваясь в зале, перед тем как направиться к стойке регистрации. Своим родным итальянским языком она разговаривала с таким изяществом, что даже местные служащие едва скрывали восхищение.

— Долгое время не был здесь, — ответил Дима, следя за её движениями. Его глаза не могли оторваться от её уверенной походки. — Но всё же, когда ты рядом, ты придаёшь этому городу совсем другое значение.

Мадонна обернулась и загадочно улыбнулась.

— Это ты так говоришь, потому что у меня в голове хаос, а не потому, что я с тобой, — сказала она, направляясь к лифту. — Я тебе сказала — никаких охранников. Мы сюда приехали, чтобы быть немного в покое.

Дима, тихо усмехнувшись, не спорил с ней, зная, как она любит контролировать свои решения. В каком-то смысле, они оба искали свою свободу в этом путешествии — она от прошлого, он от своей роли в мафии.

Когда лифт открылся на их этаже, жаркий воздух по-прежнему царил в коридоре. Мадонна подошла к дверям номера, остановилась и оглянулась на него.

— Готов влюбиться в это место?

Дима наклонился к ней, как будто готов был поцеловать, но в последний момент остановился, держа её взгляд.

— Уж если и влюблюсь, то в тебя, — тихо сказал он, сдерживая эмоции, понимая, что несмотря на её капризы, именно она для него была важнее всего.

Мадонна мягко усмехнулась, но в её глазах был тот же холод, который всегда скрывался за её внешней уверенности.

— Давай просто не будем говорить о таких вещах, — сказала она, отходя от дверей и заходя внутрь. — Погода такая, что можно забыть обо всех обязательствах.

Она сняла свою футболку, оставшись в коротких шортах, и пошла к окну, наслаждаясь видом Рима. Дима остался в двери, наблюдая за ней, понимая, что несмотря на её жёсткость, она всё равно нуждается в нём, как и он в ней.

Мадонна, стоя у окна с видом на Рим, сдувая волосы с лица, вдруг нахмурилась, её губы дрогнули, и она тяжело вздохнула. Слёзы на её ресницах, хоть и не падали, но показывали, как сильно её задело то, что она оставила что-то важное дома.

— Я забыла платье в Москве... — выдохнула она, несмотря на свою привычную стойкость, показывая уязвимость, которую редко позволяло себе проявить.

Дима, находясь в шаге от неё, наклонился, не замечая напряжённой тишины вокруг, как всегда, расслабленно и с лёгкой ухмылкой на лице. Он знал её привычки и эмоциональные реакции, но это была другая сторона, которую он едва ли знал.

— Не мурчи, купим завтра, — сказал он, но его голос был мягким, будто он сам пытался смягчить её напряжение, несмотря на свой типичный грубый тон. Взгляд Димы был одновременно настойчивым и утешительным.

Мадонна повернулась к нему с недовольным, но всё же слегка умиротворённым выражением. Она привыкла к его уверенности, не позволяющей ей остаться в роли жертвы.

— Шанель? — она едва сдерживала улыбку, перебирая варианты, как бы это странно ни звучало. Шанель означала для неё не просто бренд, а что-то особенное, что могло вернуть её уверенность.

Дима, не моргнув, ответил в своём стиле, с полным отсутствием сомнений:

— Шанель. — Он снова улыбнулся, но уже не так уверенно, как раньше, потому что знал, что за этим словом скрывается не только его обещание купить что-то для неё, но и её вызов ему, её необходимость быть в центре внимания, даже когда она делала вид, что не нуждается в этом.

Мадонна по-прежнему стояла у окна, теперь уже не с грустью в глазах, а с лёгким, даже игривым блеском. Она знала, что завтра будет не только шоппинг, но и новый этап в их сложных отношениях. И этот момент был для неё не просто капризом, а способом быть рядом с ним, пока они не решили, что дальше делать с тем, что между ними было.

— Я привыкла, что всё приходит ко мне без усилий, — добавила она, сдерживая лёгкую улыбку, словно играя в их привычную игру.

Дима же, снова почувствовав, что каждый их разговор — это не просто слова, а процесс, в котором они оба учат друг друга чему-то новому, лишь кивнул, решая, что в этот раз Мадонне нельзя отказывать в её маленьких желаниях.

— Шанель, Рим и ты. — Он немного замолчал, в его словах была скрытая тяжесть, но с такой лёгкостью, что Мадонна едва заметила. — Подумаем, может, ещё что-то интересное выберем.

Мадонна тихо рассмеялась, но её смех был не столько от радости, сколько от той странной смеси эмоций, которые она пыталась контролировать.