Душа

Несколько недель спустя. Утро начиналось довольно спокойно — пока не послышался шум на кухне.

— Да куда ты лезешь-то? — Дима остановился в дверях, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по Мадонне, которая уже стояла на стуле, одной рукой держась за верхнюю полку, а другой шарила по шкафу.

— Ищу сладкое. — Буркнула она, не оборачиваясь. — Не виновата же я, что у тебя шкафы слишком высоко расположены. Ты что, под баскетболистов строил кухню?

Он усмехнулся, подходя ближе.
— Хочу тебя расстроить, куколка, но сладости лежат в другом шкафчике. Вон том. — Он показал на нижний угол у плиты.

Мадонна медленно повернула голову.
— Что? Я что, зря карабкалась как обезьяна?!

— Зато красиво. — Он положил руку ей на талию, чтобы поддержать. — А вид снизу открывается потрясающий.

— Извращенец. — Она фыркнула, но не слезала.

— Иди сюда, — он подхватил её под бёдра и аккуратно снял со стула, словно она была пушинка. — Вот, держи своё сладкое. — Он достал шоколадку из нужного шкафа и протянул ей.

Она, немного смутившись, взяла.
— Спасибо. Всё-таки есть от тебя польза.

— О, куколка, ты ещё не представляешь, насколько. — Он подмигнул.

— Не начинай. — Но улыбка на лице Мадонны выдала её с головой.

— Кофе налей, плиз, — лениво протянула Мадонна, устроившись на табурете у кухни и положив подбородок на ладони.

Дима развернулся к ней с прищуром:
— Охуевшая. Я мужик в этом доме или домработница?

— Мужик ночью, домработница утром, — без капли стыда ответила она, растягивая слова и невинно хлопая ресницами.

— А вечером и днём? — Он поставил кофейник на плиту и обернулся, сложив руки на груди.

— Чудовище. — Она сделала глоток воды, не сводя с него взгляда.

— Это ещё почему? — приподнял бровь он, подходя ближе.

— Потому что мафия. — пожала плечами Мадонна. — Стреляешь, убиваешь.

— Ага, и ты ещё жива, прикинь. — Он подался вперёд, наклоняясь к ней. — И даже кофе получишь. Вот такой я, страшный мафиозный чудовище.

— С добавлением молока и немного сахара, чудовище, — сладко улыбнулась она.

Он стоял, опираясь на край кухонной стойки, и потягивал кофе. Мадонна сидела, покачивая ногой, словно обдумывала что-то.

— Дима, а ты всегда предохраняешься? — спросила она неожиданно, не глядя на него.

Он чуть приподнял бровь, потом пожал плечами:
— Не всегда.

— А мне сказать?

Он усмехнулся, не сразу ответил:
— Моя ошибка. Сорри.

— Как же я хочу убить тебя, — прошипела она, глядя прямо в его глаза.

Он даже не моргнул:
— Почему ты начала спрашивать об этом только сейчас?

— Потому что, возможно, я опоздала. — Её голос стал тише. — Потому что ты идиот, и я идиотка, и это не должно было повторяться столько раз.

— Ты хочешь сказать… — Он выпрямился, кофе в руке замер.

— Я хочу сказать, что если я беременна, я тебя похороню раньше, чем скажу об этом. — Её голос был ледяным, но взгляд — испуганным.

Он молчал, впервые действительно растерянный.

Мадонна сидела в ванной, уставившись на белую полоску в руке. Вторая так и не появилась. Отрицательный. Но внутри всё кричало, что это ложь.

Грудь налита и болит, каждое утро — ком в горле, а мир вокруг будто качается. И это не похоже на нервы. Не похоже на усталость. Это что-то другое.

Она бросила тест в мусорное ведро и встала, подойдя к зеркалу. Бледная. Линия ключиц, слегка дрожащие пальцы. Нет, она не могла придумать всё это.

— Чёрт... — прошептала она.

На кухне хлопнула дверь — это был Дима. Она слышала его шаги, как будто усилившиеся эхом в её голове. Сердце заколотилось.

— Мадонна? — крикнул он из коридора.

— В ванной, — отозвалась она, делая голос спокойным.

Он подошёл к двери, не заходя.
— Ты в порядке?

— Не совсем, — честно ответила она, открывая дверь. — Мне нужен врач.

Он нахмурился:
— Что-то болит?

— Просто... мне нужно сдать кровь. И УЗИ. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Возможно, тест ошибается.

Он побледнел.
— Ты думаешь… ты беременна?

— Я не думаю. Я чувствую.

Мадонна задержала взгляд на Диме, в её глазах скрывалась нервозность, но она не собиралась показывать слабость.

— Грудь болит. — Она посмотрела вниз на себя, почувствовав боль при малейшем движении. — Усталость, которая не проходит. Тошнота, головокружение… Утром особенно сильно. И да, эти дурацкие перепады настроения.

Дима вздохнул, чувствуя, как его тело напряглось. Он сдвинул брови, подходя к ней ближе.

— Ты уверена, что это не просто стресс или усталость?

— Не могу быть уверена, — она пожала плечами, избегая его взгляда. — Но так не бывает. Это не просто.

— Ты могла бы хотя бы нормально поговорить со мной раньше, — сказал он, его голос стал мягче, но в нём всё ещё звучала скрытая тревога. — Мадонна, ты не такая, ты бы не оставила это без внимания.

Она вновь встретилась с его взглядом, в глазах читался тот самый упрямый огонь, который не позволяло ей сломаться.

— Ты не понимаешь, я не хочу, чтобы ты меня ждал, если это... если это будет... — она не могла закончить фразу. Страх был сильнее её.

Дима шагнул к ней, положив руку на её плечо, пытаясь успокоить её, но сама его тревога нарастала.

— Мы всё решим, — сказал он. — Ты не одна, не забывай об этом.

Она хотела сказать что-то резкое, как обычно, но в этот момент слова не приходили. Всё, что она могла, — это принять его поддержку.

— Я не готова. — Пробормотала она, держа руки на животе, словно пытаясь понять, что с ним происходит.

Он молчал некоторое время, потом сжал её плечо. Это был жест, полный решимости.

— Ты не одна, — повторил он. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Мадонна закрыла глаза, пытаясь скрыть тот страх, который затаился в её душе. Но она знала: с ним будет легче.

Она резко развернулась к раковине, сдавленно выдохнув, и её вырвало. Холодный фарфор под руками, дрожь в пальцах, металлический привкус во рту. Она не кричала, не звала на помощь — просто стояла, тяжело дыша, с потухшим взглядом, как будто её тело решило всё за неё.

Дима стоял в дверях ванной, не двигаясь. Глаза его потемнели от тревоги, он всё понял без слов.

— Мадонна... — его голос был мягким, почти неслышным, как будто он боялся спугнуть её.

— Уходи, — выдавила она, опершись на край раковины. — Не сейчас.

Он не ушёл.

Он медленно подошёл ближе, не прикасаясь, просто рядом. Тёплое, сильное присутствие, которое и раздражало, и давало глоток воздуха.

— Тебе плохо. Нужно в больницу.

— Я уже сделала тест. Он отрицательный. — Она подняла на него глаза, в которых плескалась ярость, тревога и страх. — Но, похоже, он врёт.

— Мы съездим, ладно? — Он всё ещё стоял сзади, словно охраняя её. — Я не позволю тебе проходить через это одной. Ни при каких условиях.

Мадонна закрыла глаза. Она хотела верить. Но вера — это роскошь, которую она давно себе запретила.

Мадонна сидела на кушетке, сжимая в пальцах край тонкой простыни, покрывавшей колени. Сердце стучало где-то в горле, мысли были разбросаны, как разбитое зеркало.

Врач выключила монитор УЗИ и, повернувшись, с тёплой улыбкой сказала:

— Третий месяц. Всё развивается хорошо. Сердцебиение сильное.

— Как… как я могла не заметить? — выдохнула Мадонна, почти шёпотом.

— У всех всё по-разному. Бывает, живот появляется позже, особенно если вы в хорошей физической форме. И знаете, — врач лукаво улыбнулась, — часто это бывает, если у вас девочка.

— Девочка? — переспросила она, как будто не поверив, будто эти слова были из чужой реальности.

Рядом стоял Дима, он весь напрягся, но не сказал ни слова. Только смотрел на экран, на распечатку снимка и на Мадонну, словно впервые видел её по-настоящему.

— Я… не знаю, что чувствовать. — Мадонна перевела взгляд на врача, затем на него.

— Это нормально, — врач кивнула. — Это не просто. Но теперь вы знаете. И можете решать, как быть дальше.

Мадонна сжала бумажку с УЗИ. Мир замер. А внутри всё бурлило.

Врач посмотрела на неё с лёгким сочувствием и мягкостью, которую, казалось, тренируют годами.

— А аборт сделать поздно? — спросила Мадонна, не отрывая взгляда от пола. Губы пересохли, голос был тихим, но резким. Она не могла поверить, что вообще задала этот вопрос.

Дима резко поднял на неё глаза, но не проронил ни слова. Только его челюсть заметно напряглась, а пальцы сжались в кулак.

Врач вздохнула и, сделав шаг ближе, села напротив, стараясь говорить спокойно и без осуждения:

— На третьем месяце — это уже сложная процедура. Формально — ещё можно, но нужно будет пройти комиссию, это не просто таблетка, как на ранних сроках. Подумайте. Это серьёзное решение, и у вас есть немного времени, но не так много, как кажется.

— Это не «решение», это… чёрт возьми, это жизнь, которую я не планировала, — выдохнула Мадонна, голос дрожал. — Мне нужен контроль над своей жизнью, а не…

Она осеклась. Дима медленно подошёл, глядя на неё, как будто пытаясь проникнуть в её мысли.

— Ты правда не хочешь этого ребёнка? — спросил он глухо, будто не узнавая свой голос.

Она подняла глаза, полные внутренней войны.

— Я не знаю, Дим. Я не знаю, что хочу. Я просто… я не планировала. Я думала, что это всё просто… между нами. Без последствий. Без чувств. Без детей.

Он отвернулся. Врач оставила им пространство, тихо сказав:

— Я дам вам время. Вы можете посидеть здесь, сколько нужно.

Дверь за ней закрылась.

И остались только тишина, Мадонна, Дима и тонкий снимок новой жизни, которую никто из них не ожидал.

Мадонна сидела на краю стула, её глаза были полны слёз, которые она не могла остановить. С каждым вздохом, с каждым дёрганием плеч она всё больше ощущала, как её сердце разрывается на части. Она была уверена, что хотела этого ребёнка. Но в голове всё путалось. Не было ни уверенности, ни спокойствия. Её мир рухнул, и она не знала, с кем ей быть — с собой, с ребёнком или с ним, с Димой.

— Я… я не доверяю тебе, — проговорила она сквозь слёзы, глаза блескали, но взгляд был пустым. Голос дрожал, как будто она произнесла не просто слова, а настоящую истину, которая мучила её внутри. — Ты не был рядом, когда мне было плохо. Ты не был рядом, когда я нуждалась в поддержке. Ты только сам себе важен.

Дима стоял напротив неё, молчал. Он не знал, что сказать. Он сам переживал свои демоны, но слова сейчас казались такими незначительными. Он знал, что её слова были правдой. И он знал, что никогда не был для неё тем человеком, которым должен был стать.

Он медленно опустился на колени перед ней, так близко, что она могла почувствовать его дыхание.

— Мадонна, — его голос был мягким, но полным боли, — я никогда не просил тебя доверять мне. И ты права. Я многое делал не так. Но если ты скажешь мне, что ты хочешь этого ребёнка, я буду рядом. Я буду рядом, даже если ты меня не любишь, даже если ты меня ненавидишь. Но если ты скажешь, что хочешь этого ребёнка, я сделаю всё, чтобы поддержать тебя.

Она взглянула на него сквозь слёзы, глаза болели, но сердце, казалось, чувствовало его искренность.

— Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что такое заботиться о ком-то. Ты не знаешь, что такое быть рядом, когда человек боится. А мне страшно. Мне страшно быть матерью. Мне страшно быть рядом с тобой. И мне страшно… мне страшно, что я буду одна.

Он взял её за руку, чувствуя, как её тело напряглось, как она пытается отстранилась, но он не отпускал. Он смотрел ей в глаза, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы вернуть их связь.

— Я был один. Ты этого не понимаешь. Я… я делал всё, чтобы выжить, и ты была частью того, что заставляло меня двигаться вперёд. Я не знал, что ты значишь для меня до сих пор. И если я когда-нибудь потеряю тебя, я потеряю всё.

Мадонна вздохнула, чувствуя, как её внутренний мир сталкивается с его признанием. Её рука была в его, и хотя она не могла поверить, что в их отношениях может быть что-то настоящее, она чувствовала, что он что-то осознал. Может, не всё потеряно. Может, всё ещё возможно.

Мадонна почувствовала, как её сердце снова сжалось, но она пыталась не дать эмоциям выйти наружу. Она взглянула на Диму, его лицо было серьёзным, и в его глазах читалась какая-то неведомая решимость.

— Ты… Ты будешь отцом нашего ребёнка, но не моим мужем, и не моим парнем, просто… — её голос был тихим и дрожащим, будто каждое слово дается ей с болью. — Я не хочу воспитывать одна. Я не хочу, чтобы мне приходилось проходить через это без тебя, но и… я не могу позволить себе влюбиться в тебя.

Её слова висели в воздухе, тяжёлые, как камень, и она знала, что они изменят всё. Она не могла позволить себе быть с ним, не могла позволить себе снова открыться, слишком много боли прошло через её сердце, и она боялась, что снова всё потеряет. Но её желание быть сильной ради ребёнка, ради будущего, было сильнее страха.

Дима не сказал ни слова. Он просто встал на одно колено перед ней, его глаза казались пустыми, но при этом полными решимости. Он не хотел её терять, не хотел оставлять её одну, но понимал, что её слова были правдой. Он знал, что нельзя заставить её полюбить его, и что, возможно, он сам давно уже разрушил их шанс на что-то большее.

Он нежно провёл рукой по её щеке, её кожа была холодной от слёз, и мягко поцеловал её в лоб, как если бы она была его всем. Этот поцелуй был не о любви, а скорее о признании того, что его место теперь — быть рядом, как бы она ни относилась к нему. Он был готов быть отцом, быть поддержкой, но не требовать ничего взамен.

— Хорошо, хорошо, не плачь, — его голос был низким и спокойным, но с этим оттенком боли, который не мог скрыть ни один мужчина. — Я буду рядом. Мы будем вместе. Но ты не будешь одна, я тебе обещаю.

Мадонна не могла сдержать слёзы, и, несмотря на всю свою твёрдость и решимость, всё-таки отдала себя этому моменту. Она чувствовала, как тяжёлое бремя, которое она неосознанно носила, слегка смещается. Может быть, всё не так уж и плохо. Может быть, она сможет пережить всё это, если он будет рядом. Но она не могла заставить себя верить в их отношения, она не могла заставить себя поверить в его любовь. В её сердце оставалась пустота, которую никто не мог заполнить. Но, по крайней мере, он был рядом.

— Спасибо, — сказала она сквозь слёзы, её голос был дрожащим, но искренним.

— Ты не одна, — повторил он, сжимая её руку.