Душа

Мадонна стояла, опершись спиной о бетонную стену. В тонких пальцах — сигарета, накрашенные губы — плотно сжаты. Серое небо над головой казалось таким же тяжёлым, как её мысли. Она не дрожала, но внутри всё вибрировало от боли, злости и… воспоминаний.

К шагам за спиной она не обернулась — только затянулась глубже. Узнала сразу. Его походка была такой же, как раньше. Уверенной. Ленивой. Знающей, что ему всё позволено.

— Не знал, что ты куришь. — тихо, почти спокойно сказал Дима, остановившись рядом.

— Отвали. — выпустила дым, даже не повернув головы. Грубость — это всё, что она могла себе позволить, чтобы не сорваться.

— Грубо. — вздохнул он, глядя на неё с того угла, где когда-то видел её абсолютно другой. — Как рана?

Она обернулась. Взгляд скользнул по его лицу, по глазам, в которых всё ещё плескалось что-то запретное, что-то... болезненное.

— Болит. — спокойно сказала она, не уточняя, о какой боли идёт речь — о той, что под кожей, или той, что в груди.

Сигарета дотлела. Она уронила её на асфальт, раздавив каблуком. Глаз не отводила.

Мадонна выдохнула тяжело, будто его вопрос был последней каплей. Она прижала пальцы к ране, под курткой — тонкий бинт, простреленное плечо всё ещё напоминало о себе пульсирующей болью. Но боль от его слов была глубже.

— Зачем ты присоединилась к нашим врагам? — спросил Дима, хмуро глядя на неё, руки в карманах, в голосе — ни злости, ни боли. Только усталость.

Она засмеялась. Нервно, хрипло.

— К твоим врагам, Матвеев. Твоим. — она выделила каждое слово, будто плевала ими. — Не приплетай меня к своей грёбаной империи, в которой я была просто тенью.

Он прищурился.

— От мафии к мафии... — тихо пробормотал. — Мне кажется, у тебя логика не очень работает.

Она шагнула ближе, почти вплотную.

— Логика? — её голос дрожал. — Ты говоришь мне о логике, когда сам бросил меня ради женщины, которую в итоге убил? Когда трахал меня, зная, что я люблю тебя до безумия, а потом уходил, даже не оглядываясь? Не учи меня логике, Дима. Я присоединилась к тем, кто дал мне уважение. Кто не называл меня "куколкой", когда хотел сбросить штаны.

Он сжал челюсть. Хотел сказать что-то — резкое, отстранённое — но слова застряли.

А она уже отвернулась.
Кислов ждал внутри. А её сердце — всё ещё где-то в прошлом, рядом с человеком, которого она пыталась забыть, но так и не смогла.

Дима усмехнулся — уголок губ дёрнулся, но в глазах ничего, кроме мрака.

— Через неделю перестрелка, ходи и оглядывайся. — голос был спокойным, ледяным. Он смотрел на неё, будто в последний раз.

Мадонна выдохнула дым и шагнула ближе, взглянув в его глаза без страха.

— Давай сейчас. — отчётливо, как вызов. — Разве ты не этого хочешь, Матвеев? Поставить точку? Так ставь.

— Ты ранена.

— Плевать. — Она сорвала с плеча бинт, будто демонстрируя, что ей действительно всё равно. — Встань на 30 метров и молись.

Между ними упало молчание. Сильное, звенящее. И в нём — больше боли, чем в любом крике. Он смотрел на неё, будто уже хоронил.

А она стояла перед ним, хрупкая, обожжённая прошлым, готовая умереть, лишь бы не отступить.

Он стоял, не двигаясь, глядя на неё с таким выражением лица, как будто весь мир уже перестал существовать.

— Я считаю. Раз. Два. Три.

Её пуля пробила воздух, и сердце его замерло, когда он увидел, как Мадонна выстрелила в себя. Всё было слишком быстро, слишком жестоко, и в его глазах промелькнула тень отчаяния. Он выстрелил в небо, отводя взгляд, словно не в силах смотреть, как она ломает себя.

Всё равно она не могла бы сдаться. Всё равно она не могла бы отступить. И как бы он ни пытался, он всё равно не знал, что с этим делать.

От любви до ненависти… Странно. Но здесь, в этот момент, всё было запутано, скручено, разрушено, как два сердца, идущие по разным путям, но не отпускающие друг друга.

— Куколка, ты ебанутая? — сказал он, подхватывая её, прежде чем она успела упасть. Его голос был почти хриплым от ярости и беспомощности. Он крепко держал её, ощущая, как её тело напряжено, а сердце бешено колотится.

Она изогнулась в его руках, пытаясь освободиться, но он не отпускал. Он не мог допустить, чтобы она просто ушла из его жизни так, без слов, без ничего.

— Ты не можешь так поступить, — его слова были сквозь зубы, полный гнева и боли. — Ты не можешь меня вот так оставить.

Её глаза, полные боли и ярости, встретились с его взглядом. Они оба были на грани, но никто не собирался сдаваться.

Он смотрел, как она теряет сознание, её тело обвисло в его руках. От этой картины его сердце сжалось, но он не успел сделать ни шагу, как один из людей Ивана, который находился рядом, подбежал и быстро забрал её.

— Поставь её в машину, — сказал он спокойно, но с явным напряжением в голосе. — Мы едем в безопасное место.

Дима застыл на месте, его пальцы сжались в кулаки, но он не мог предпринять ничего. Он мог только смотреть, как её увозят, в тот момент, когда её жизнь висела на волоске. Мадонна, его куколка, так легко исчезла, и всё, что он мог делать, это наблюдать.

Он не мог понять, почему так сильно чувствует её отсутствие, но это было нечто большее, чем просто физическая боль.

Он сжал руки на руле, игнорируя каждую мысль, которая пыталась пробиться в его голову. Подсознание кричало, напоминая ему, что она — его враг, что она стояла по ту сторону баррикад, что она играла в эту опасную игру и что ему нужно забыть её, ведь она — его оппонент. Но каждый уголок его разума сопротивлялся. Нервные мускулы поднимались, его сердце ускоряло свой ритм, несмотря на холодную решимость в глазах.

Мерседес летел по дороге, не заботясь о скорости, не заботясь о законах, не заботясь о правилах. Он знал, что это была игра, но игра, в которой он оказался на грани разрушения. Она его враг, а он её.

Он был на максимальной скорости, и каждое движение, каждое усилие было направлено на одну цель — на неё. Он не знал, зачем он это делал. Для мести? Или для чего-то большего? Но в его груди всё равно оставалась эта странная пустота, которая заполнялась её образом.

Он не знал, что будет делать, если найдет её. Но одно было ясно — эта игра не закончится до тех пор, пока не будет поставлена точка.

Мадонна сидела на кровати, её тело было перевязано, но несмотря на все усилия, она всё равно чувствовала, как огонь боли пронизывает её. Она смотрела на свои запястья, где оставались следы от ран, на порезы, которые она делала, пытаясь хоть как-то вырваться из своих демонов. И вот теперь две пули. За сутки. Пули, которые оставили свои следы не только на её теле, но и в её душе. Как всё это могло прийти к этому?

Она была злой. Злая на то, что её жизнь снова переплелась с ним, на то, что он снова вошел в её мир, и на то, что несмотря на все попытки бороться, её чувства всё равно оставались такими сильными. Она ненавидела его за все эти годы боли и предательства, но не могла избавиться от чувства, что когда-то, где-то, он был её первой и единственной настоящей любовью. И это чувство до сих пор тянуло её к нему, даже несмотря на всё, что он ей сделал.

Тогда раздался голос.

— Кошечка, как ты? — Иван стоял у двери, его взгляд был тверд, но в нём была скрыта какая-то мягкость. Он всё видел, как она страдала, как она пыталась быть сильной, несмотря на всё, что происходило.

Она откинулась назад, пытаясь не показать боли, но она всё равно ощущала её. Перевязанные раны, следы на теле, и её внутренняя борьба с тем, что произошло. Странно, как она могла быть такой уязвимой, а потом снова сильной, как и всегда.

— Нормально, — ответила она холодно, но в её голосе не было уверенности. Она знала, что это не так. Но какие ещё слова она могла сказать? Её тело болело, её разум был в смятении, но она не могла позволить себе слабость.

— Почему вы с ним встали на перестрелку? — вопрос прозвучал спокойно, но за ним скрывалась интересность и некоторое беспокойство. Иван не был глупым. Он знал, что между ними есть какая-то связь, неясная и опасная. Но он хотел понять, что это за связь, и как она вообще оказалась здесь.

Мадонна посмотрела в пустоту, пытаясь собрать свои мысли. Сколько раз она пыталась забыть его, выбросить его из своей жизни. Сколько раз она строила стену между собой и этим человеком, а он всегда находил способ пробраться через неё. Но сейчас она понимала, что он не просто часть её прошлого. Он был её первой любовью. И эта любовь была больной, болезненной, но и страстной. Она не могла её забыть, даже если бы хотела.

— Он мой бывший, — её голос слегка дрогнул, но она пыталась сохранить хладнокровие. — Моя первая больная любовь.

Иван наблюдал за ней, понимая, что её слова были полны боли. Он знал, что её история с этим человеком была чем-то, что оставило глубокий след в её душе. Он хотел помочь ей, но не знал, как. Внутри него возникал вопрос, на который он не мог найти ответа.

— Ты его всё ещё любишь, не так ли? — его голос был тихим, почти неслышным, но в нём была искренность. Он мог почувствовать это, несмотря на её попытки скрыть это. Она была слишком хороша в создании масок.

Мадонна закрыла глаза и тяжело вздохнула, но не ответила. Иногда слова были лишними, особенно когда чувства были настолько запутаны, что сложно было найти хоть какое-то объяснение.

— Я ненавижу его, Иван, — её голос стал резким, но в нём скрывалась не только ярость, но и боль. — Но я люблю. И я не знаю, как с этим бороться.

Иван, как и раньше, стоял в дверях. Он знал, что Мадонна всегда была сложной, непредсказуемой, и эта часть её не менялась. Он понимал, что она не хотела открываться, не хотела показывать слабость, но иногда слова были важнее, чем молчание.

— Ты сильная, — сказал он, подходя ближе, но оставив достаточно пространства между ними. — Ты сможешь это пережить. Мы все переживаем что-то. Но ты — моя левая рука, и я не позволю тебе падать.

Мадонна подняла взгляд и встретила его глаза. Боль была в её взгляде, но она знала, что Иван говорил правду. В его словах не было пустых обещаний. Он был с ней, и если что-то и могло помочь ей, то только это — её решимость двигаться вперёд. Но она также знала, что путь будет долгим, и её прошлое не отпустит её так легко.

— Я постараюсь, — сказала она, и хотя её слова были простыми, в них была сила. Мадонна была готова снова бороться, несмотря на всё, что было до этого.

Иван поцеловал её, нежно и осторожно, как будто боялся снова ранить. Это был не страстный поцелуй, а скорее такой, который выражал заботу и поддержку. Он знал, что Мадонна переживает не только физическую боль, но и внутреннюю борьбу, которая сжирала её изнутри.

— Люблю тебя, — вырвалось из её губ, и она не могла сдержать эти слова, которые, несмотря на всю её стойкость, были искренними. Она смотрела на него, и её сердце снова начинало биться не в такт с её разумом. Это чувство было сильным, нестерпимым. Боль, которую она ощущала, словно утихла на мгновение, и она почувствовала себя живой, несмотря на раны.

Но Иван лишь слегка усмехнулся, не торопясь с ответом. Он знал её хорошо. Он понимал, что её слова могли быть следствием пережитого стресса, боли, и всё это могло быть временным.

— Не торопись с признаниями, кошечка, — сказал он мягко, но с определённой настороженностью в голосе. — Ты переживаешь слишком много. Я не хочу, чтобы ты принимала решения в этом состоянии. Ты заслуживаешь больше, чем такие эмоции.

Его слова были как холодный душ, но она не могла не согласиться. Слишком много боли. Слишком много темных воспоминаний. Но она знала одно — в тот момент, когда она произнесла эти слова, что-то внутри неё изменилось. Что-то, чего она так долго избегала, всё же вырвалось наружу.

— Ты прав, — её голос стал тише. — Я не должна торопиться.

Иван кивнул, подходя ближе и садясь рядом. Он хотел поддержать её, но не знал, как. Всё, что он мог сделать, это оставаться рядом, помогать ей собраться и не позволить ей снова упасть в пропасть. В их мире не было места для слабости, и она это знала. Но сейчас, сидя рядом с ним, в её сердце зарождалась надежда, хотя бы маленькая.