5
Дима аккуратно посадил Мадонну на переднее сиденье своей машины, почти бережно застегнув её ремень безопасности, как будто она была хрупкой стеклянной фигуркой. Её голова болталась, глаза всё ещё затуманенные от алкоголя, и её слова путались, как неясный шёпот в шуме.
— Я не хочу… — Мадонна пыталась что-то сказать, но её слова превращались в бессвязные фразы. — Я не твоя… я не твоя, Дима… Ты же… ты… всё не то…
Он сел за руль, не говоря ни слова, запустил двигатель и сразу включил фары. Молчание, только звук мотора, да её бессмысленные бредни, которые наполняли салон.
— Ты меня… — Мадонна снова что-то начала, но она не могла понять, что именно хочет сказать. Её затуманенные глаза были полны боли и гнева. — Ты… издеваешься, что ли?
Он выдохнул, прокачивая грудью, будто сдерживая что-то тяжёлое внутри. Он знал, что она сейчас не понимает. Знал, что она лишь говорит то, что у неё на душе, и что это не имеет смысла. Но он всё равно слушал.
— Тихо, — его голос был жестким, но не злым. Он не хотел её обидеть. Хотел просто доехать до дома и оставить её в покое. В этот момент он хотел лишь одного: чтобы она заткнулась.
Но она продолжала.
— Ты… ты мой? — Мадонна перевела взгляд на него, его лицо было холодным, как камень, но в её состоянии ей это было не важно. — Ты не мой… ты... ты уё… и... ты не можешь так!
Её слова заканчивались вздохами, а потом снова начинались. Дима продолжал ехать, не оглядываясь на неё, как будто не знал, что ответить. Ему не хотелось слышать это. Он чувствовал, как её гнев и обиды разрывают всё внутри, но не знал, как остановить её.
Когда они доехали до её дома, он выключил машину и только тогда посмотрел на неё.
— Ты закончила? — он спросил спокойно. Но в глазах было что-то, что не позволило бы ей уйти незамеченной.
Мадонна, не понимая, что происходит, не ответила. Она просто сидела, заливаясь слезами, не в силах контролировать свои эмоции.
Мадонна, едва удерживаясь на сиденье, слабо отстегнула ремень, её руки дрожали, но мысли были совсем не ясные. Лицо было бледным, а глаза наполнены слезами. Она едва могла произнести слова, но всё же успела выдохнуть слабыми губами:
— Я… я повешусь…
Её голос был едва слышен, как будто она говорила это себе, но как будто и для кого-то, кто должен был услышать. Дима не стал медлить. Он резко развернулся, выпрыгнул из машины и открыл дверцу, не позволяя ей сдвинуться.
— Рендал! — его голос был твёрдым, строго звучащим приказом, будто в нём было что-то большее, чем просто командование. Он схватил её, вытащив на свежий воздух. Холодный воздух укусил за кожу, но для неё он был как пустота. Она не замечала этого, не замечала ничего, кроме звёзд в глазах от слёз и головной боли.
Её тело сотрясало дрожь, как у животного, пойманного в ловушку. В груди нарастала паника. Она пыталась вырваться, её руки сжались в кулаки.
— Тише, малышка… — прошептал он, подхватывая её, поддерживая её ослабевшее тело. Она пыталась оттолкнуть его, но он крепко держал её за плечи. Он был глух к её протестам, к её слабым попыткам сбежать. Дима чувствовал, как её грудь вздрагивает от каждого тяжёлого вдоха, как истерика затягивает её, разрывает изнутри.
— Ты чего? — спросил он, едва ли сдерживая раздражение, но это было не от злости. Это было от беспомощности. — Рендал, что с тобой? Ты не понимаешь, что говоришь?
Мадонна посмотрела на него, её глаза были пустыми, но с каждым словом его гнев тоже становился более ощутимым.
— Я ненавижу тебя, Матвеев! — её крик был иссушённой болью. Её руки снова начали биться по его грудной клетке, она пыталась вырваться, но он не отпускал её.
Дима почти потерял контроль. Его руки крепче сжали её, почти стиснув, и её слова словно отбивались от его каменной стенки. Она чувствовала, как его ладонь скользит по её плечу, и хоть она знала, что он, возможно, никогда не простит ей этого, она всё равно продолжала, всё равно истерично пыталась выплеснуть всё, что накопилось.
— Ты меня ненавидишь? Ты ненавидишь меня за что? — его голос всё больше становился тише. Но в этом был не гнев. В этом был страх. Страх за неё. Страх, что её боли не хватит слов. Страх, что она не выдержит.
Мадонна не могла ответить, только рыдала, как ребёнок, погружаясь в то, что казалось адом. И в этот момент, с холодом ночи вокруг, он понял, что это не просто её слова, это её крик о помощи, о спасении.
Он не отпускал её. И не собирался.
— Я же люблю тебя, дурак... Зачем ты так со мной? — её слова прозвучали как разорвавшаяся молния, гнев и любовь переплетались в них, когда Мадонна, слезами залитая, едва сдерживала крик. Она не могла понять, почему это происходит. Почему она, как безумная, продолжала держаться за него, когда сама же ненавидела за всё.
Дима слушал её, но сердце было каменным. Он знал, что она любит его, но знал ли он, что чувствует сам? Он не мог понять. Его жизнь была запутана, как паутина, где она — часть этого хаоса, где его любовь к ней была стиснута в тиски ответственности, правил и обязательств, которые он уже давно подписал перед собой и перед другими.
Он знал, что она — его любовница. И даже в её крике был вопрос, на который он не мог дать ответ. Он… любил её или нет? Всё, что он знал точно — её боль и его собственное внутреннее разрушение.
Но это не меняло ничего. Он знал, что она не должна быть его. И как бы он её не любил, как бы ни страдал от того, что сделал, он был связан. Связан обязательствами перед женой, перед её миром, перед всеми его обязанностями. А Мадонна — лишь его ошибка, которую он не мог исправить.
— Я ненавижу тебя! — её слова снова вырвались наружу, как обжигающая волна.
Воздух вокруг не спасал. Он всё равно знал, что это всё приведёт к одному. Он взял её за руку, резко потянув, и снова затаскивая в машину, несмотря на её сопротивление, её пьяную истерику и её отчаяние.
— Замолчи, Рендал! — его голос был тихим, но в нём была своя сила. Он не мог позволить себе потерять контроль, как бы ни было больно, как бы ни рвался каждый его нерв.
Мадонна пыталась вырваться, снова кричала, её слабые удары по его груди не имели силы. Это было всё равно, что пытаться бороться с тенью. Он заткнул её протесты, закрывая её в машине, как в клетке. Уставший от всех этих эмоций, от её слов и от собственного бессилия.
Мадонна замолчала, сидя в тишине, только дыхание её звучало, как эхом по пустому салону. Но в этой тишине было что-то более тяжёлое, чем все её крики.
Он вернётся к жене. Мадонна это понимала. И это было больнее всего.
Мадонна, успокоившись хоть немного, сидела в машине, её взгляд был пустым, но вопросы продолжали терзать её. Она почувствовала, как невыносимо стало на душе, как тяжело было от осознания того, что он всё равно вернётся к ней, к своей жене.
— Куда едем? — её голос был тихим, почти безжизненным, как будто она уже знала ответ, но всё равно не могла не спросить.
Дима не сразу ответил. Он сосредоточился на дороге, его взгляд был заострён на лобовом стекле, но его мысли были где-то далеко, словно он пытался убежать от реальности, которая его сжимала.
— В квартиру, — его ответ был кратким, сдержанным. Он не собирался вдаваться в подробности, не хотел открывать перед ней свои мысли, которые, возможно, и так не имели значения.
— Почему не в дом к жене? — её вопрос был тихим, но из него пронизывала боль. Она знала, что он поедет к ней. Знала, что он уйдёт к ней в свою стабильность, свою семью. Но всё равно продолжала искать ответ, как будто, может быть, он что-то ей скажет, что изменит её восприятие.
Дима вздохнул, его пальцы на руле сжались, но он продолжал молчать, не зная, что сказать. В глазах было замешательство и усталость, как будто он сам не знал, что ему нужно.
— Почему ты так спрашиваешь? — спросил он, не глядя на неё. — Ты ведь уже всё понимаешь, Рендал.
Мадонна отвернулась к окну, её лицо побледнело, а в глазах застыла пустота. Она не хотела больше ничего слышать, она просто ждала конца этого пути.
Она снова погрузилась в своё алкогольное марево. Сначала просто молчала, потом начала бормотать, не глядя на него, уставившись в темноту за окном.
— Я… я не дом… дом, — пробормотала она, прищурив глаза, будто пыталась что-то разглядеть. — Не... не нужна... ни...никому…
Слова путались, слипались, терялись в кашле, слезах и бессмысленных паузах.
— Ты... ты... жену любишь, да?.. А я… я... тряпка. Просто... тряпка, — она хмыкнула, но в этом хмыке не было смеха, только горечь.
Дима краем глаза посмотрел на неё. Сжался. Её голос звучал глухо, будто доносился откуда-то изнутри разбитого сердца.
— Я… я... тебе мешаю, да? Мне... уйти... надо. Повешусь... я уже говорила, да? — и она криво улыбнулась, закрывая глаза, — красиво… на люстре…
Он резко ударил по рулю ладонью.
— Рендал, заткнись.
Но она не услышала. Или не поняла. Просто продолжала бессвязный поток слов, в котором горело одно — боль. Та, что она пыталась заглушить алкоголем, но которая всё равно вырывалась наружу.
Руки дрожали. Телефон едва не выпал из пальцев, но она всё же дотянулась до экрана, разблокировала его, открыла камеру. Лицо — опухшее от слёз, глаза размазаны тушью, губы приоткрыты, дыхание неровное.
— Ща… ща красиво будет… — пробормотала она, издав какой-то хриплый смешок.
Нажала на кнопку. Щелчок. Селфи получилось кривым, как будто сделано на бегу. Половина лица срезана, зато видно синеву под глазами, волосы растрёпаны.
— Во… пойдёт... — сказала она и зачем-то сохранила фото. Может, чтобы потом посмотреть и вспомнить, до какой степени её довёл Матвеев. А может, просто потому, что в пьяном угаре любые действия казались логичными.
— Сука ты… — прошептала в экран телефона. — А я… а я люблю… до...дохну, и хуй ты узнаешь.
И телефон упал ей на колени.