Глава 37
— Я человек, не лишенный здравого смысла, и охотно пойду на переговоры.
Он отказался от предложенного вина.
— Переговоры? Я не собираюсь вести с тобой никаких переговоров.
— Ну может, я не совсем правильно выразился. — Он передал бокал парню в руку, и ему пришлось его взять, чтобы не пролить вино. — Но ты же сам предложил прийти к какому-то соглашению. На мой взгляд, это смахивает на переговоры. — Арсений сел на диван у окна. — Хорошо, буду говорить начистоту, — заявил он. — Больше никаких бесплатных обедов у парадных ворот.
— Что?
— Это мое первое требование.
— Требование? — он прищурился. — Какое ты имеешь право...
— Если на минуту оставить тот факт, что я твой муж перед Господом и людьми и законный глава твоей семьи... я так часто спасал твою розовую задницу, что теперь имею полное право следить за тем, как здесь идут дела. — Он отступил назад и с размаху плюхнулся на диван, стоявший возле окна. Арсений улыбнулся. — Больше никаких бесплатных обедов у парадных ворот, — повторил он.
— Но эти бедняки...
— Они могут с таким же успехом выстраиваться в очередь за едой где-нибудь в другом месте. Они разбивают лагерь у твоих дверей, чтобы ты чувствовал себя виноватым. И добиваются своего, — он прищурился, — не так ли?
— Мне кажется, это не совсем разумно. — Он скользнул взглядом по его груди и судорожно сглотнул. — Ну ладно, только при условии, что я по-прежнему буду спонсировать...
— Любую миссию или приют, кроме миссии брата Рощинского. — Он хлебнул вина и заметил, что его взгляд упрямо скользит по его отороченной кружевом сорочке, которая перекосилась на плечах, обнажив дразнящую выпуклость сосков. Брюки вдруг стали ему слегка тесноваты. — Требование номер 2: ты публично объявишь о том, что все просьбы, связанные с деньгами — как деловые предложения, так и благотворительные заказы, — должны проходить через кабинеты твоей корпорации.
— Но это нелепая трата времени и сил, ведь я сам...
— Это разумная мера. К тому же призванная тебя защитить. Я не могу все время быть рядом с тобой и выставлять за дверь разных чокнутых изобретателей и ловкачей-бродяжек. — Он допил свое вино и поставил бокал на подоконник. — Люди наконец-то поймут, что им нет смысла окружать тебя толпой на улицах, вытягивать лица и досаждать тебе жалобными причитаниями, а ты получишь возможность принимать более трезвые решения относительно покупки изобретений. Согласен?
— Ну... наверное...
Нагнувшись, он поддел на палец его бокал и поднял его к губам парня, заставив его выпить. Он сделал глоток, почувствовал себя уверенней и залпом выпил все вино.
— Хорошо. — Арсений поставил бокал в сторону, рядом со своим. — И еще один момент. — Он подвинулся к нему, не без удовольствия заметив, что он не стал отодвигаться.
— Я слушаю. — Он поднял голову, и Арсений заметил в его обескураженном взгляде страх. Это его поразило. Он еще ни разу не видел, чтобы Антон чего-то боялся. Он всегда был упрямым, уверенным в себе и не лез за словом в карман. Но сейчас в этих манящих голубых озерах плескались слабость и растерянность.
Он не знал, чего от него ожидать, как и от любого другого мужчины, но готов был сдаться на его милость, подарить ему свое тело и свое богатство. Он мысленно дал себе клятву: как бы ни сложилось их будущее, что бы ни было между ними после, но он не должен пожалеть о сегодняшней ночи.
— Влад. — Он провел пальцем по его плечу.
— Что Влад? — Его голос был тихим и растерянным — хороший знак!
— Только один десерт. И только тогда, когда он его заслужил. — Арсений заметил, что он дрожит, и нагнулся, чтобы вобрать в себя тепло и розовый аромат, идущий от его дыхания. — И чтобы больше никаких кружевных воротничков, жокейских шаровар и бархатных штанишек.
— Но ему так идет...
— Идет? В этом дурацком наряде он выглядит цирковой обезьяной... — Голос его сорвался. Он помолчал и продолжил тоном пониже: — Я должен заметить... что ты проявляешь гораздо больше вкуса в выборе ночных рубашек, чем в выборе жокейских костюмов для мальчика. Вот эта, к примеру, очень даже эффектная. — Антон схватился за спадавший вырез. Арсений поймал его тревожный взгляд, взялся за ткань под его пальцами и медленно потянул вниз. — Очень красивый материал, — тихо проговорил он, — не хотелось бы его помять.