мини-история
— Сашенька, не слишком ли ты строг к Александру Сергеевичу Пушкину? — спросил император, сидя на столе своего верного шефа жандармов. В руках у него был листок с частью произведения Пушкина, которая ещё не прошла цензуру. Бенкендорф, известный своей строгостью к Александру Сергеевичу, вызвал у Николая искреннее веселье. Все дела, связанные с Пушкиным, Николай I любезно передал своему любимому жандарму. В решениях Бенкендорфа император не сомневался, но решил немного проконтролировать процесс. И сейчас он был рад, что не лишил себя удовольствия увидеть своими глазами, как его верный жандарм злится, когда Николай с восхищением восторгается талантом Пушкина и просит оставить ему копию произведения без цензуры. — С чего это вдруг? — поинтересовался шеф жандармов, отвлекаясь от чтения очередного «шедевра» Пушкина, поднимая свои пронзительные глаза на объект своего вечного обожания. Бенкендорф не мог налюбоваться на своего дорогого императора, который сидел рядом, закинув ногу на ногу, и с улыбкой наблюдал за ним.— Я действую в рамках закона, ваше величество, и я отношусь ко всем одинаково, — Ложь, наглая ложь, и оба это знали. Бенкендорф с самого начала невзлюбил Пушкина: бунтовщик, дуэлянт, картёжник, клеветник царя, одним словом, неблагонадёжный. Бенкендорф не жалел ни секунды, когда сослал его в Сибирь, но и там он отлочился: в глубине сибирских морозов он кинулся писать о декабристах. Что за человек? Так еще, несмотря на это, Николай Павлович крайне хорошо относится к Пушкину, смеётся с ним, обещает снять цензуру и позволяет маленькие проявления дерзости со стороны Пушкина. Бенкендорфу не может избавиться от ощущения, что еще чуть-чуть и Николай, самое дорогое для Бенкендорфа, бросит такого скучного Алекса́ндра и заменит его более весёлым, талантливым и интересным Пушкиным, ведь не зря император так восхищается этим путевым поэтом. Были и до него талантливые писатели, и после него будут, но никем Николай так не восхищался. Это злило и сильно пугало, ведь император проживёт без него, а вот Бенкендорф без любимого не сможет и минуты прожить. Тоска и разбитое сердце будут пожирать его, медленно и верно убивая шефа жандармов. Но, несмотря на это Бенкендорф будет до последнего вздоха верен своему императору, тому, в чьих руках не только власть над российской империей, но и сердце безнадёжно влюблённого Бенкендорфа. Алекса́ндр отдал его тому, ради кого это сердце бьётся и ради кого умрёт. Николаю нужно только сказать, и Бенкендорф в ту же секунду убьет себя без колебания, так как свою жизнь уже давно не принадлежала Бенкендорфу, он отдал императору всё, что только мог. — Что ж, хорошо, буду надеяться, что это так. – С луковой улыбкой Николай положил листок на стол, внимательно пробегая взглядом по столу Бенкендорфа, на котором было множество различных бумаг, произведений Пушкина было больше, чем чего-либо, похоже, поэта посетила муза, и тот стал писать как не в себя, закидывая графа своими писульками, бесцеремонно порывшись на столе, Николай нашёл под стопкой бумажек стих, на бумаге узнавался знакомый подчерк, улыбнувшись, Николай заинтересованно читал стихотворение, его глаза бегали от строчки к другой, расплывшись в улыбочке, Николай загадочно взглянул на жандара, что, привыкший к тому, что его стол с недавних пор — это их стол, уже ничему не удивлялся и сейчас аккуратно сортировал все обратно по стопочкам, оказывается, всё здесь было разложено в «аккуратные» стопочки, чтобы не путаться, что есть что. — Сашенька.—
Протянул император таким слащавым голосом, что у Бенкендорфа из рук упала маленькая стопочка собранных стихотворений Пушкина, медленно поднимая глаза на любимого, мужчина немного растерялся от тона императора. — Почитай мне. — Протянув бумагу со стихотворением, Николай улыбался, Бенкендорф не спеша перевёл взгляд с лица царя на бумагу, что ему протягивали, послушно взяв её, граф бегло стал пробегаться по тексту для лучшего понимания, с какой интонацией и как читать, всё же почерк Пушкина был крайне мелким, как будто издевался над и так уже сдающим зрением жандара. — Нет уж. — Перед лицом графа появилась белокурая ручка, что закрывала обзор на стихотворение.—Читай сначала мне, походу будешь узнавать и сам, о чём написал стихотворение твой горячо любимый поэт Александр Сергеевич Пушкин.— Наклонившись к Бенкендорфу, Николай смотрит в глаза жандару с широчайшей улыбкой на красных губах, подняв глаза, именно они бросились Бенкендорфу в глаза: такие желанные губы, которые так и хотелось поцеловать, но мужчина держался с огромным трудом, но держался.— Как вам будет угодно. — Рука императора тотчас же была убрана, и он, выпрямившись, внимательно посмотрел на графа, прищурив глаза. Откинувшись в кресле, Бенкендорф откашлялся и начал читать вслух.
- Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам…
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей:
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!... — Бенкендорф остановился на меньше чем половине стихотворения от ощущения, как Николай Павлович терся ногой об ногу графа, это отвлекало, выдыхая мурашки и приятное волнение, каждое прикосновение императора для Бенкендорфа было как благословение свыше, вызывая в мужчине дикое возбуждение и приятный трепет, как и сейчас под пристальный взгляд прекрасных придурковатых глаз, столь любимых глаз и улыбку, читая чужое признание в любви как свое. Бенкендорф крайне резко воспринял, кажется, простые прикосновения, что вызвали в жандарме трепетание и некое возбуждение, по спине уже бегали мурашки, а голос дрожал, потому пришлось остановиться. — Чего же ты затих, Сашенька? Неужто и это стихотворение не по душе? Мне кажется, оно крайне прекрасное, Пушкин как всегда гениален, разве нет? — Николай не унимался, продолжая лёгкие движения, резко перехватив чужую ногу, Бенкендорф шумно выдохнул, закрывая глаза. Пушкин, Пушкин, опять этот Пушкин, опять он талантливый, опять лучше всех, а Бенкендорф молча завидует и боится, что в один прекрасный день его заменят, даже не понимая никак, что для Николая он незаменимый и никакой Пушкин не сможет поменять императору его холодного, верного и крайне ревнивого Сашеньку.
