Элис Морган

Стрелки часов показывали без десяти девять. Посетителей в больнице ещё не было — воскресное утро, улицы пусты, воздух спокоен. Тишина стояла такая чистая, что даже щебет птиц звучал отчётливо, проникая вместе с солнечными лучами в палату и падая на лицо детектива — с левой стороны.
Монитор ЭКГ мерно издавал звуковые сигналы, указывая, что пульс Габриэля всё ещё слаб. Он потерял много крови, но, к счастью, пуля не задела жизненно важные органы.
Сначала дрогнули глаза — вяло, тяжело, потом с усилием приподнялись воспалённые веки. Всё вокруг было погружено в сероватый туман: неясные силуэты, приглушённые голоса, словно доносящиеся сквозь толщу воды. Сознание возвращалось мучительно медленно. Когда Габриэль наконец смог осознать, где находится, в поле зрения проступила тёмная фигура. Он машинально повернул голову вправо и вверх.

— С днём рождения, детектив. Повезло тебе — не помер. Поздравляю.
— Всю жизнь мечтал очнуться в больнице и первым делом увидеть именно тебя, Джеймс, — прохрипел Габриэль.
— Должен признать — ты бессмертный сукин сын, Блэквуд.
— Ты ещё шрамы у меня на спине не видел.
— Ты вообще меня нормально видишь?
— Не уверен... всё плывёт как в тумане.
— Сколько пальцев я показываю?
— Два.
— Кто был третьим королём Румынии?
— Иди к чёрту, Джеймс.
— Ну раз шутки не забываешь — жить будешь.
— Ты до безумия заботлив. Прям до глубины души.
— Просто полиции ты ещё нужен.
— Ах вот оно что.
— Мне нужно, чтобы ты рассказал, что именно видел.
— За тридцать лет своей жизни я повидал многое. Даже фото Мэрилин Монро у тебя в ящике.
— Закрой рот.
— Спокойно, я никому не скажу, — он усмехнулся, но поморщился от боли. — Ничего я не видел, только слышал.
— Что именно?
— Что ты заглядываешься на МакКуэйн. Подозрительно близко держишься.
— Заканчивай!

Габриэль рассмеялся — громко, несмотря на жгучую боль под рёбрами.
Джеймс раздражённо буркнул:
— Буду рад, если у тебя швы разойдутся.
— Знаю, знаю. Помню, как ты нарочно выстрелил мне в плечо, а потом сказал, что это "случайность".
— Разумеется, нарочно, друг мой.
— Ладно... если серьёзно, я просто услышал, как кто-то перезаряжает оружие. Остальное ты и сам прекрасно знаешь.

В этот момент в палату вошла медсестра.
— Простите, сэр, но время посещений окончено. Пациенту нужно отдыхать.

Джеймс медленно надел шляпу, бросил короткий взгляд на Габриэля и вышел, пожелав скорейшего выздоровления.
Медсестра подошла к койке и принялась обрабатывать рану.

— Всё там так плохо? — спросил Габриэль.
— Н-нет, сэр... у вас... у вас очень красивое тело, — смутилась она, порозовев.
— ...Я про рану.
— Ах, да... да, конечно.
— Значит, всё не так уж ужасно?
— Нет, всё в порядке, сэр, не волнуйтесь.

Избегая его взгляда, она торопливо собрала бинты и инструменты, потом почти бегом вышла из палаты — смущённая, сбитая, но почему-то с лёгкой улыбкой на губах.

Тишина снова опустилась на комнату.
Где-то за окном всё так же пели птицы.

***

На улицах Уже стемнело. Город постепенно угасал, словно утомлённый от дневной суеты. Фонари, отражаясь в мокром асфальте, горели мягким янтарным светом, улицы пустели, и даже ветер дул тише, будто боялся потревожить этот покой.
Внутри небольшого гостевого дома царила тихая усталость. Стелла аккуратно ставила чистые бокалы на полку, когда внезапно зазвонил телефон. Гулкий звук нарушил привычную тишину, заставив женщину вздрогнуть. Она вытерла руки о полотенце, отложила его на стойку и сняла трубку.

— Гостевой дом «Fish&Fish»...
— Стелла...

Услышав этот голос, родной и до боли знакомый, она замерла. Сердце будто сжалось — слишком долго она ждала этого звонка.
— Ах, Габриэль, мальчик мой...
— Как ты? — прозвучал спокойный, немного уставший голос.
— Это я должна тебя спросить, как ты себя чувствуешь? Святые услышали мои молитвы...
— Со мной всё хорошо, не беспокойся, — тихо ответил он.

Стелла перекрестилась, чувствуя, как облегчение разливается по груди. Но в голосе её появилась требовательная забота:
— Расскажи, что случилось?
— Ничего серьёзного. Главное, всё уже позади... Стелла... — он замолчал на секунду, и его голос стал тише, почти шепотом. — Как Элис?

Она тяжело вздохнула.
— Грустная... очень. Почти не ест, только если уговариваю. Почти всё время заперта в своей комнате.

На другом конце линии воцарилась тишина. Настолько глубокая, что Стелла ощутила, как Габриэль напрягся, как в его груди пронзительно кольнуло чувство вины.
— Скоро вернусь, — наконец сказал он.
— Пусть Господь хранит тебя, дитя моё, — шепнула она.

Они ещё немного поговорили — он дал ей несколько коротких указаний, а потом связь оборвалась. Стелла прижала руки к груди, улыбнулась — глаза блестели от радости — и поспешила наверх, к Элис.
Та сидела у окна, глядя в темноту за занавеской. Когда Стелла сообщила ей, что Габриэль жив, глаза девушки впервые за эти дни ожили. Она вздохнула, будто впервые смогла вдохнуть полной грудью и тихо сказала:
— Я смогу успокоиться только тогда, когда увижу его своими глазами...

Прошло пять дней. Несмотря на настойчивые возражения врачей, Габриэль настоял на выписке. Он уверял, что уже в порядке и хочет как можно скорее вернуться к работе.
Но правда была совсем в другом. Он не мог больше оставлять Элис наедине с её горем. Не мог быть далеко, зная, что она там, дома, переживает... может быть, плачет перед сном.

Уже через несколько часов он стоял перед гостевым домом. Ветер качал вывеску, лёгкий дождь блестел на её буквах. Габриэль поднялся по ступенькам, и, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, вошёл внутрь.

В коридоре было полутемно. Всё вокруг казалось знакомым — запах старого дерева, мягкий свет лампы, тихое тиканье часов на стене. Каждый шаг отзывался в его груди странным волнением.

Он остановился у двери её комнаты. Несколько секунд стоял неподвижно, будто боялся войти. Мысли стучали в висках, дыхание стало тяжёлым — будто сам воздух пропитался чувствами...
Он был жив, но внутри всё ещё ощущал хрупкость между ними, как натянутую струну.

Глубоко вдохнув, он медленно повернул ручку и наконец, приоткрыл дверь. Она заскрипела медленно, осторожно, словно сама понимала — здесь нельзя громко.
Перед ним — комната, залитая мягким светом от ночника. А на кровати, свернувшись калачиком, спала Элис. Её лицо было спокойно, ресницы дрожали во сне, губы чуть приоткрыты.

Она выглядела такой беззащитной, что у него перехватило дыхание. Сердце Габриэля ударило с такой силой, что, казалось, вышибет грудную клетку.
Прошло всего пять дней, а ему показалось, будто он не видел её веками.

Он сделал шаг, потом ещё один. В груди защемило — от нежности, от облегчения, от всего сразу. Он опустился на колени рядом у кровати, не решаясь коснуться, и просто смотрел.
Всё, ради чего он дышал, было здесь.

Он провёл по её щеке бархатным лепестком алой розы — той самой, что принёс специально для неё. На коже, где ещё не успели высохнуть следы ночных слёз, остался тонкий след росы. От лёгкого прикосновения Элис вздрогнула, ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза.

Габриэль молчал, давая ей время прийти в себя. Девушка приподнялась, с трудом различая очертания, и, когда поняла, что это не сон, что он действительно перед ней — живой, настоящий, — просто бросилась к нему, захлёбываясь всхлипами.

— С-с... ах...— выдохнул он.
— Прости, прости меня... — сквозь слёзы прошептала она, торопливо касаясь его плеча. — Я... я задела твою рану?
— Ничего. Всё в порядке, — его голос был низким, тёплым, будто пытавшимся успокоить не только её, но и самого себя. Он смотрел на неё так, словно впервые за долгое время позволял себе дышать. В его взгляде было столько тоски и облегчения, что Элис невольно затаила дыхание.

— Ты всё ещё такой бледный... — шепнула она и осторожно обхватила ладонями его лицо. Её пальцы дрожали, касаясь щетины на его щеках.
Габриэль поймал её руки и прижал к своим щекам.
— Ш-ш-ш... не плачь...

Элис обняла его снова, теперь осторожнее, будто боялась сломать. Её слёзы снова скользнули по коже, горячие и бессильные, но он ничего не сказал — просто гладил её волосы, плечи, шею, позволив ей вылить всё, что копилось. Мир сжался до их дыхания, до их касаний, до этого тихого человеческого тепла, которого им обоим так не хватало.

Когда её рыдания наконец стихли, Габриэль поднял её подбородок, заставив встретиться глазами. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга — взгляд в взгляд, душа в душу. Потом он заговорил тихо, почти шепотом:
— Ты веришь мне, Элл?
— Больше, чем кому-либо, — ответила она без тени сомнения.
— Я никогда больше не оставлю тебя одну. Никогда.

Он бережно вытирал слёзы с её щёк, большие, солёные, горячие — те, что никак не переставали катиться.
— Скоро всё закончится...— сказал он мягко, уверенно, будто давал обет. — Я тебе обещаю.

Они снова обнялись. Время словно перестало существовать. Снаружи шёл дождь, тени колыхались на стенах, но они этого не замечали. Всё, что было важно, происходило между ними.
Габриэль всё ещё касался её волос, медленно, будто пытался запомнить их шелковистую тяжесть, этот запах — тёплый, родной, как сама жизнь. Он чувствовал, как внутри что-то меняется — решимость, боль, любовь переплелись воедино. Он знал, чего хочет. И знал, что уже не сможет отступить, но... всё ещё не осмеливался.

— Долго ты ещё собираешься мучить и меня, и себя?— тихо спросила она, едва слышно.
— Ох... Элл... — его голос сорвался.

И в следующую секунду он уже не колебался. Между ними не осталось расстояния. Их губы встретились, и мир вспыхнул — как взрыв атомный, как ослепительная вспышка, в которой растворились страх, сомнения, прошлое. Всё исчезло, кроме них. В комнате словно вспыхнул цвет их страсти — невозможно было дышать, невозможно было остановиться. Они бысли поглощены этой стихией чувств, разрушительно прекрасной, которое сожгло всё вокруг.

Когда дыхание наконец стало ровнее, Элис, уставшая, но умиротворённая, заснула прямо в его объятиях. Её голова покоилась у него на груди, рука всё ещё сжимала край его рубашки, словно боялась, что он снова исчезнет.
Габриэль долго не двигался. Потом, с нежностью, почти благоговейно, перенёс её на кровать, укрыл одеялом и, наклонившись, поцеловал в лоб.

— Скоро... совсем скоро всё закончится, моя милая Элл, — прошептал он.

Он выпрямился, задержал взгляд на ней — на её лице, спокойном, как после бури, — и вышел, растворяясь в густой ночи.

Но ночь не была пуста. В тени, у стены напротив, кто-то наблюдал за домом. Голос прозвучал из динамика маленькой рации:
— Вы были правы, сэр, — сказал кто-то приглушённо. — Он вернулся.
— Это то, о чём мы думали? — отозвался другой, более холодный.
— Он принёс ей большую красную розу. Сомнений больше нет.
— Тогда... арестуйте девушку на рассвете, МакКуэйн.
— Слушаюсь, сэр Картер.

Рация щёлкнула.
А над городом, где только что родилась любовь, уже поднимался рассвет, несущий с собой новые тени.