Часть 87
Сережа вручает мне обычную пластиковую бутылку без этикетки с прозрачной жидкостью и настаивает на том, что ничего не расскажет, пока я все не выпью. По вкусу похоже на воду с лимоном, вроде бы не страшно, но все равно не рискую осушать емкость залпом. Не хотелось бы вновь сгибаться над унитазом. Пока цежу «лимонад», украдкой наблюдаю за Разумовским. Выглядит он, наверно, еще хуже, чем я сейчас. Уставший, с синяками под глазами, растрепанный и в мятой рубашке, которую не менял с фотовыставки. Он опускает голову, зевает, думая, что я не вижу, и трет лицо ладонями. Несколько секунд смотрит в пустоту, потом закрывает глаза. Вздрогнув, быстро моргает и выпрямляется.
— Сколько ты не спал? — спрашиваю я, поставив на столик у кровати пустую бутылку.
— Чуть больше двух дней, — пожимает он плечами.
— С выставки?
— Да. Я не мог, пока ты… — Сережа машет в воздухе рукой, будто даже произнести это не в состоянии. — Олег предлагал по очереди дежурить, но мы с Птицей не согласились. Все равно бы не заснули.
Я подсаживаюсь к нему поближе и глажу щеку, провожу по едва заметной щетине. Разумовский подается за этим движением, ловит мою руку и целует ладонь, сжимает в своих.
— Расскажи мне все по-быстрому, — прошу я, убирая волосы с его лица. — И отправимся домой. Тебе нужно отдохнуть, вам всем.
Сережа кивает и начинает излагать. Все началось с Джосет. Точнее, мысль о том, как можно исправить ситуацию, родилась у Разумовского, когда я криво и косо повторила то, о чем она говорила. Он и раньше подозревал, что женщина не просто так водила по моей руке, пока еще была жива, но они с Тири так и не смогли найти связь и решили, что ничего это не значит. Она не рисовала ни символы, ни какие-то другие знаки, буквы или что-то подобное. Уже потом, находясь в полнейшем отчаянии, Сережа, готовый поверить хоть в черта из табакерки, предположил, что Джосет — не простая галлюцинация, поэтому и попросил повторить ее слова. Судя по всему, то, что являлось мне, не было в плену и искалеченного Рубинштейном разума.
— Она говорила, что поможет тебе, — произносит Сережа, глядя в одну точку на моей руке. — Говорила, что поможет замкнуть цепь, и тогда мы справимся сами. У меня появилась идея и… Ничего другого все равно не было, поэтому я решил ее проверить. Взял за основу то, что те линии, которые она чертила на твоей руке, были не буквами или символами, а последовательностью. Возможно, если бы мы раньше ее послушали, она бы и остальное рассказала, но… Сама понимаешь, ситуация была не очень…
Мягко говоря. Тири считает, что я бы протянула еще неделю, может, больше, но денечки были бы адские. Состояние становилось бы только хуже. Это мы сейчас знаем, когда все прошло, а тогда Сережа был в полнейшей панике и с мыслями о том, что станет вдовцом заочно, кинулся к записям сразу, как только появилась мысль про последовательность. Воспроизвел видео из больницы, начертил схему и дал Марго задание ее проанализировать. ИИ, конечно, справилась в рекордные сроки. Получив часть разгадки, Сережа нагрузил виртуальную помощницу записями Тири и ее друга, того самого, который обещал помочь. Марго справилась и здесь. Гарантий не было никаких, но она соединила все данные и выстроила новую печать, просчитав все варианты и выделив один единственный.
— Это очень похоже на код, поэтому у Марго получилось так быстро. Я показал все Тири, — говорит Сережа и улыбается. — Она сказала, что должно сработать. Она много чего сказала, если честно, но я не буду это повторять, ладно? Рубинштейн смешивал краску с моей кровью, и мы сделали также, Тири добавила еще что-то для стабилизации и нарисовала все так, как показала Марго.
Представляю, в каком ужасе находилась несчастная ведьма. Ее обставил искусственный интеллект. Да, были использованы записи и наработки, но именно ИИ все соединила и выдала результат. Я сочувственно хлопаю Разумовского по плечу и говорю:
— Я бы на твоем месте с ней не ссорилась.
Он поднимает на меня удивленные глаза.
— С Тири?
— С Марго. Обидишь ее, и она тебе порчу на понос сделает.
Сережа несколько секунд переваривает эту мысль, затем ежится, видимо, представив, и продолжает рассказ. Слова Джосет о цепи были очень точными. Рубинштейн использовал ее родовую книгу для создания своего убожества, фактически, украл ритуалы и колдовство Джосет. Поэтому ей, наверно, удалось так быстро понять, как исправить то, что он натворил. Видимо, разум женщины все-таки не до конца сдался.
— Цепь соединила нас троих, — говорит Разумовский, глядя на свои ладони. — Теперь никто не высасывает жизнь из одного, все это циркулирует по кругу.
— Получается, мы вернулись к тому, с чего начали?
— Не совсем. Ты больше не сможешь видеть Птицу, он будет представлять собой некую сущность, привязанную ко мне. Нас все еще двое в одном теле, да, но у него осталась способность принимать иногда материальный облик. Тири просит не злоупотреблять особо, потому что мы не знаем, чем все это может обернуться. Она будет продолжать работу, чтобы разорвать цепь и печать и вернуть нас к тому, что было, ведь последствия могут быть непредсказуемыми. Лучше с такими вещами не играть. Я бы предпочел вообще с ними не сталкиваться, но…
— Выбора нам не оставили, — бормочу я.
— Да. Все это до сих пор не безопасно и странно, но пока никто не умрет, — произносит Сережа и оборачивается. — Да, из нас троих. Наверно. Я не знаю, Ася, оно может сдетонировать когда угодно, нам лишь остается полагаться на призрак мертвой ведьмы.
— Лучше, чем ничего, — говорю я и притягиваю его к себе в объятия. Он утыкается лицом мне в плечо. — Давай просто будем думать, что у нас есть больше времени, ладно? Возможно, Джосет еще появится, кто знает. Пусть так. Потом все по полочкам разложим, сейчас тебе нужно отдохнуть. Поедем домой?
— Мне так нравится, как ты говоришь это, — шепчет Сережа. Кожей чувствую его улыбку. — Домой.
Я целую растрепанную рыжую макушку и отстраняю его. Разумовский встает, но только для того, чтобы переползти на пол и обнять мои колени. Прижавшись к ним щекой, он ненадолго замирает. Чувствуя, как сильно опять дрожат любимые пальцы, я глажу его по волосам, согнувшись, обнимаю прямо так, закрывая собой.
— Мы думали, что… — тихо говорит Сережа и замолкает. Сделав глубокий вдох, продолжает: — Мы безумно испугались, Ася. Я не позволял себе этой мысли, но… — Он качает головой и теперь уже жмется к моим коленям лбом. — Было очень страшно. Я никогда не хочу больше чувствовать ничего подобного. Ася… — Разумовский немного отодвигается, и я тоже сажусь ровно. Он поднимает на меня взгляд. — Мы очень любим тебя. Ася, он был готов сдаться и уйти, я… Я знаю, что все это свалилось на тебя из-за нас, и я бы даже не стал тебя винить и не удивился, если бы ты захотела уйти. — Сережа дергает плечом, будто смахивает чью-то руку. — Но… Не оставляй нас, пожалуйста. Мы без тебя не сможем.
— Глупостей не говори, — строго прошу и тяну его за плечи вверх. Разумовский перестает обниматься с моими ногами и садится прямее, но пола не покидает. — Я вас люблю, несмотря ни на что. И потом… Лишиться возможности выйти замуж за гениального миллиардера? Нет уж.
Напряжения шутка не сбавляет. Впрочем, юмор у меня всегда был не очень, но ничего менее заезженного я сейчас просто не в состоянии придумать. Отбросив все попытки, просто наклоняюсь и целую его, очень осторожно, потому что на губах живого места не осталось. Производители заживляющих бальзамов на нас состояние сделают.
— Сереж, я люблю тебя, — повторяю, глядя в уставшие синие глаза. — Сильно. Моего желания быть с тобой и Птицей не изменят никакие ритуалы и попытки склеить ласты. Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя и очень хочу быть твоей семьей, и я не жалею о своем решении, плевать на все то дерьмо, через которое мы пробираемся. Потому что ты этого стоишь.
Разумовский вновь льнет ко мне, и я с готовностью обнимаю его, прижимаю к себе, провожу руками по спине и по подрагивающим плечам, убираю волосы и ласково целую в лоб.
— Люблю тебя, мой хороший, — шепотом говорю, прижавшись щекой к макушке. — Очень.
Мы сидим так еще некоторое время, я продолжаю держать его и говорить всякие нежные глупости, чтобы отвлечь от всего того, что нам довелось пережить за эти дни. Смотреть, как твой любимый человек медленно гаснет, и не иметь возможности помочь, да еще и наверняка обвинять в этом себя. Врагу не пожелаешь. Впрочем, есть один, которому я желаю гораздо, гораздо большего, который заплатит за все, что моим любимым довелось испытать. Мы доберемся до него, обязательно, и отдадим Птице.
— Пойдем? — тихо спрашиваю, распрямляя спутавшуюся прядь. — Домой.
Сережа отстраняется и улыбается, поймав мои пальцы, целует их. Только после этого встает и помогает сделать то же самое мне. Я не двигаюсь, прислушиваясь к ощущениям. Вроде обморок не предвидится. Кивнув Разумовскому, делаю шаг вперед. Все еще нормально. Сережа все равно следит за каждым движением и не отходит, чтобы успеть предотвратить мою встречу с полом. Открываю дверь, но его ладонь тут же ее захлопывает обратно.
— Ты воспользовался тогда тем, что я плохо соображала, — негромко замечаю, не оборачиваясь. — Сказал, что любишь, потому что уже принял решение.
— Рядом с вами я становлюсь сентиментальным, душа моя, — говорит Птица, явно изо всех сил стараясь не дать яду покинуть его голос. — Временное явление. Пройдет.
— Не смей так больше делать. Никогда, слышишь?
— Звучит как вызов, — нараспев тянет он.
— Да иди ты в!..
Уточнить направление не успеваю, потому что его ладонь закрывает мне рот. Чисто символически, но я все равно замолкаю. Не удержавшись, целую кожу. Рука гладит сначала щеку, потом шею, сползает на ключицы и прижимает к себе.
— Какая воинственная мышка, — шепчет он мне на ухо. — Можешь кричать и злиться, но это ничего не изменит. Решение было принято. Я уже говорил, что не дам тебе сдохнуть. Лучше уж так. Видеть тебя в том состоянии оказалось… проблемно.
— Проблемно? — мрачно уточняю я.
— Невыносимо, — очень серьезно говорит пернатый. — Я бы не хотел повторять этот опыт.
Можно подумать, кто-то из нас горит таким желанием. Выдохнув, я цепляюсь за его руку обеими своими. Второй он обнимает меня за талию, чтобы прижать еще теснее. Больше ничего не говорит, только опускает подбородок на мое плечо.
— Это правда? — спрашиваю я, потому что промолчать не могу. — То, что ты сказал тогда? Что ты меня любишь?
— У тебя были сомнения? — опасливо спокойным тоном интересуется Птица.
— Нет, но… Ты раньше не говорил об этом именно в такой формулировке.
— Я могу объявить об этом на центральных каналах, если угодно. Отвечая на твой вопрос, напоминаю, что я не вру тебе.
Дальше он молчит, так что справедливо полагаю, что мы закончили на этом, и еще раз пытаюсь открыть дверь. Пернатый тут же разворачивает нас так, чтобы прижать ее спиной и не отпускает меня из своих рук. Да я и не пытаюсь освободиться, не давлю, чтобы дать ему время, просто наслаждаюсь близостью.
— Мне плевать, что он там говорил, — произносит Птица. — Я тебя не отпущу, не дам уйти, слышишь? Ты останешься с нами.
Я разворачиваюсь в его руках, чтобы заглянуть в желтые глаза, горящие каким-то лихорадочным огнем, под стать произнесенным словам. Положив ладони на его шею, обещаю:
— Останусь.
— Это был не вопрос, — говорит он, нахмурившись.
— Ну да. Поехали домой. Нам всем нужно отдохнуть.
Его взгляд скользит по моему лицу.
— Тебе все еще плохо, мышка?
— Смотря с чем сравнивать. Пойдем.
Он даже двинуться не дает, удерживает рядом и внимательно смотрит в глаза. Заводит руку мне на затылок и сжимает волосы, шепчет в подставленные губы:
— Я люблю тебя, душа моя. Не смей в этом сомневаться.
— Я тоже люблю тебя, — улыбаюсь и слегка целую, чтобы не задеть ранки. — Очень, Птиц. И это неудивительно. Ты невероятный, и я счастлива делить с тобой твое безумие. Спасибо, что доверяешь мне его.
Пернатый кивает и теперь уже не держит, просто обнимает, закрыв глаза, подставляет лицо под прикосновения моих рук. Не прячется.
— Было больно, — говорит он едва слышно. — Видеть. Знать, что теряю тебя. Обещаю, мышка, я убью их всех, каждого, по чьей вине это произошло.
Не пытаясь спорить, молча киваю, зарываюсь пальцами в его волосы, глажу ногтями кожу, чтобы хоть как-то успокоить. Я понимаю его гнев, он во многом рожден от бессилия что-либо изменить в тот момент. Птица до сих пор считает, что обязан нас защищать, и ситуация, в которой он не мог ничего сделать, должно быть, сводит его с ума. Не было толку ни от навороченного костюма, ни от денег, ни от силы. Я целую Чумного Доктора в уголок губ и отстраняюсь. Чем быстрее мы окажемся дома, тем лучше. Там можно почувствовать себя в безопасности, забыться в объятиях друг друга и хотя бы поспать.
Мы выходим в зал и застаем там в край задолбанного Волкова и не менее уставшую Тири. Ведьма опирается спиной о стойку, почти лежит на ней. Лишь поворачивает голову в нашу сторону. Я без предисловий крепко ее обнимаю, ткнувшись носом куда-то в район груди из-за разницы в росте. Она усмехается и кладет руки мне на спину, крепко стискивает и говорит:
— Это не избавляет вас от оплаты. Ваша игрушка меня, конечно, обскакала, но за все остальное счет пришлю.
— Адрес у тебя есть, — согласно кивает Сережа.
— Отдохните, — произносит Тири. — Завтра жду вас у себя. Обсудим, что делать дальше.
Я отпускаю ее, но ведьма цепляет меня за ворот футболки и, подмигнув, добавляет:
— Приводи своего синеволосого друга. Сделаю скидку.
Клятвенно обещаю ему предложить. Мне кажется, что бедный Шура Тири побаивается, а друзей за скидки не продают. Ведьма машет нам рукой, посылает в задницу и просит не звонить ей сегодня даже в случае нападения демонических муравьев. Думаю, что в такой ситуации я буду звонить ближайшему психиатру, поэтому соглашаюсь. Поскольку Олег и Сережа выглядят так, будто по ним асфальтоукладчик катался, было решено пустить за руль меня. Волков заваливается на заднее сиденье, Разумовский традиционно садится рядом со мной. Особого желания занять место у руля он не высказывал. Кандидатура Птицы не обсуждалась. Да и сам он засыпает в Сережиной голове ещё на выходе из магазина.
Мы поднимаемся в башню через подземную парковку, чтобы лишний раз не светить измученными мордами на улице. Олег выходит на этаже наемников, пообещав позже извиниться передо мной за то, что пытался давить. Я лишь зеваю в ответ и говорю, что незачем. Вот если бы попробовал насильно удержать меня, чтобы Тири сняла печать, тогда да, тогда бы зубы с пола собирал. Не потому что я сильная такая, а потому что сам бы позволил.
В офисе Сережа просит Марго никого не впускать, и мы вместе лезем по душ. Ни на какие эротические фантазии сил нет, используем его по назначению. Я, правда, не удерживаюсь и обнимаю Разумовского со спины. Он разворачивается и прижимает к себе. Постояв так, мы выключаем воду, дабы не портить экологию. Сережа не дает даже шагу ступить к вешалке, сразу накидывает на меня полотенце, только потом берет свое. Переодевшись, друг за другом идем в спальню.
Я ненадолго выхожу, чтобы взять из холодильника бутылку минералки, а вернувшись, застаю Разумовского на кровати в сидячем положении. Хотя ожидала, что он сразу же свалится. Сережа поднимает на меня уставшие глаза и улыбается, тянет руки. Пристроив бутылку на тумбочку, становлюсь рядом, чтобы обнять свое чудо и еще парочку раз прошептать ему, как сильно люблю его.
— Спасибо, — говорю я, когда он усаживает меня к себе на колени. Сережа вопросительно смотрит, будто даже слова отнимают драгоценные силы. — За то, что был рядом и так стойко держался.
— Я умирал от страха, Ась, — признается он, вздохнув.
— И несмотря на это был сосредоточен и собран, — возражаю я, поцеловав его в висок. — Взял на себя роль взрослого среди паникующей малышни. Мы с Птицей живы только благодаря тебе, тому, что ты не терял способности мыслить здраво и решил загадку.
— Она до меня была решена. И все сделала Марго.
Я выворачиваюсь из его рук и становлюсь прямо перед ним, смотрю сверху вниз на удивленного таким поведением Сережу и строго говорю:
— Разумовский. Какого лешего ты принижаешь заслуги моего чертовски гениального жениха?
— Лешего? — переспрашивает он и ежится. — Узнаю Тири. И твой жених — это я.
— Вот именно, — угрюмо соглашаюсь и возвращаюсь обратно на свое место. Подцепив его подбородок пальцем, заставляю поднять смущенное лицо. — Ты решил загадку. Ты понял, что именно хотела показать Джосет. Ты пришел к выводу о том, что нужно использовать в ее жестами символы и дал их Марго. И Марго создал тоже ты, если забыл. Так что не спорь со мной. Ты нереально крут, и нас все еще трое только благодаря тебе.
— Ладно, — смеется Разумовский, так очаровательно покраснев, что мне хочется сходить за фотоаппаратом. — Пусть так, ты права. Я так зазнаюсь когда-нибудь.
— Таков план, — деловито сообщаю и не сопротивляюсь, когда он тянется, чтобы поцеловать меня. От вида бледных израненных губ прошибает озноб, поэтому касаюсь очень и очень аккуратно, еще легче, чем в наш первый раз.
— Ась, — шепчет он, отстранившись. — Ты простишь меня, если я невежливо засну прямо сейчас?
Я пересаживаюсь на кровать и двигаюсь, чтобы он лег рядом. Сережа забирается под одеяло и тут же лезет ко мне. Повозившись, он устраивает голову у меня на плече и обнимает, даже ноги переплетает, чтобы прижаться ещё теснее. Я держу глаза открытыми и напеваю ему старую колыбельную, скольжу руками по телу, пока он не засыпает. А это случается рекордно быстро. До первого кошмара, конечно. Но и тогда я еще не сплю и вновь держу Сережу в своих объятиях, успокаивая и шепча о том, что все хорошо, все закончилось, я жива и рядом с ним и так будет всегда. Второй кошмар проходит примерно так же. И третий. Ночь оказывается одной из самых беспокойных, но мы встречаем эти сны вместе и вместе прогоняем их прочь.
Я засыпаю к утру. Ничего не закончилось. И не закончится, пока я не заставлю Рубинштейна страдать во сто крат сильнее, за каждый Сережин ночной кошмар.