Часть 86
Я не сразу понимаю, где нахожусь. Оказывается, в какой-то момент сознание меня покинуло. Память отказывается выдавать информацию о том, как мы добрались до машины, но просыпаюсь уже на заднем сиденье с раскалывающейся головой, которая лежит у Сережи на коленях. Заметив, что я более-менее пришла в себя, он склоняется, гладит меня по волосам и спрашивает про состояние. Честно шепчу, что оно отвратительное. В теле ощущается такая сильная слабость, что я едва могу пошевелиться. Птица на переднем сиденье на секунду оборачивается и тут же начинает отчитывать Волкова, который ведет машину, за медлительность. Олег игнорирует его.
— Успокойся, — просит Сережа и по моей просьбе помогает мне сесть. Все кружится, и я не могу удержаться в таком положении. Разумовский обнимает и не дает упасть. — Мы не можем ехать быстрее, не хватало только в аварию попасть.
— Куда хоть летим? — спрашиваю я, сосредоточившись на дыхании.
— В магазин Тири. Она уже ждет.
Ясно, будем должны ей еще один остров. Кивнув, закрываю глаза и прислушиваюсь к собственному телу. Слабость понемногу отступает, но очень медленно. Сначала получается заставить шевелиться пальцы, затем руки, потом уже двигаю ногами и пытаюсь сесть ровнее сама. Ощущение такое, будто не спала несколько дней, веки кажутся такими тяжелыми, что каждую секунду приходится бороться, чтобы не заснуть. Ничего. Тири поможет. Просто какой-то форс-мажор, все будет хорошо. Мне хочется сказать об этом Сереже, потому что в синих глазах отражается дикий страх, который он пытается не показать. Я не говорю. Совесть не позволяет так откровенно врать ему.
Выйти из машины своими ногами у меня не получается. Теперь вместо Разумовского помогает Птица, вытаскивает на улицу на руках и ворчит, что это входит в привычку. За время поездки он дважды терял материальный облик, но неизменно возвращался обратно и был очень недоволен из-за того, что не получается уйти. Опасается, что подобное вытягивает еще больше сил.
Дверь магазина распахивается, и наружу выскакивает Тири, держит ее открытой для нас.
— Давай сюда, на стул, — говорит она, заходя следом за Птицей. — Сидеть сможешь?
— Смогу, — отвечаю, помедлив.
Сережа устраивает рядом и поддерживает меня, поэтому действительно получается не свалиться. Олег появляется в магазине последним и защелкивает за собой замок. Тири опускается передо мной на колени, кладет ладони на щеки и наклоняет мою голову так, чтобы без проблем заглянуть в глаза. Потом прикладывает пальцы к шее и слушает пульс, долго держит за руки, закрыв глаза. Отстранившись, вскакивает на ноги и кидается к шкафчику, где держит вещи, не предназначенные для продажи.
— Что с ней? — рассерженно спрашивает Птица, зависнув над ведьмой, копающейся на полках.
— Сам как думаешь? — зло огрызается Тири и всовывает ему в руки какую-то коробку. — Я называла лишь примерные сроки.
— Если она умрет, ты за это заплатишь, — угрожающим тоном заявляет он.
— Свали к дьяволу, — советует ведьма, фыркнув. — Там тебе самое место.
Она толкает Птицу в сторону стола и смахивает оттуда декоративные свечи, которые летят прямо на пол. Водрузив вместо них коробку и кучу каких-то банок, Тири приносит туда же подставку для чайника с настоящей свечой и сам пузатый стеклянный чайник. Пока она смешивает травы и заливает их водой, Олег нервно вышагивает по магазину, а Птица пристально наблюдает за ведьмой. Сережа обнимает меня за плечи, о чем-то говорит, зная, как мне нужен в такие моменты его голос. Я неотрывно смотрю на женскую фигуру в больничной одежде, что стоит в углу магазина. С другой стороны начинает медленно наползать черный туман. Заскулив, накрываю голову руками.
— Ася? — зовет Сережа. — Ася, что такое?
— Галлюцинации, — говорит Тири, не отвлекаясь от чайника. — Дай ей это.
Она швыряет что-то в сторону Разумовского и вытряхивает из старой на вид банки какие-то корешки. Сережа подбирает с пола импровизированный снаряд. Немного помедлив, всовывает мне в руку фломастер.
— Давай, — произносит ведьма. — Я тебя учила. Ты молодец, хорошо запоминаешь, способная. Ну же. Выбери нужную сама, почувствуй.
Для того, чтобы начертить защитную вязь на коже, приходится поднять голову. Черный туман совсем близко, я слышу вой непонятных существ. Джосет стоит рядом и просто смотрит на меня. Поднеся дрожащие пальцы к свободному предплечью, пытаюсь закатать рукав, но ничего не получается. Сережа мягко отстраняет мою руку и делает это сам.
— Все хорошо, — говорит он, направляя фломастер на кожу. — Ты здесь, Ася, ты со мной. Это все не по-настоящему. Ты со мной.
— Напиши сама, — зло приказывает Птица, обращаясь к Тири.
— Свали к дьяволу, — повторяет она и склоняется над чайником. Помешивая тонкой деревянной палочкой свое варево, что-то тихо шепчет.
Я рисую первый символ. Получается кривовато, но вполне узнаваемо. Второй дается тяжелее. Туман лижет босые ступни. Похоже, от туфель я избавилась еще в машине, но не запомнила этого. Третий символ нарисован только наполовину, потому что на мою руку опускается бледная женская ладонь. Снова в ушах французская речь, перемежаемая стенаниями из тумана. Пальцы дрожат слишком сильно, и фломастер падает на пол. Сережа что-то говорит, Олег тоже, Птица переругивается с Тири, которая зовет меня. Женская ладонь ползет вверх по руке.
Собрав последние силы, я отшатываюсь прочь и оказываюсь на полу. Видимо, Разумовский не ожидал от меня такой прыти и не успел задержать. Его голос доносится словно через вату, а Джосет продолжает стоять рядом и смотреть сверху вниз. Все что-то твердит.
— Оставь меня в покое, — в отчаянии шепчу я, отмахиваясь и от нее и от Сережи. — Просто оставь меня в покое.
— Ася, сюда смотри, — громко приказывает Тири. — Помогите ей сесть.
С двух сторон руки мягко поднимают и удерживают. Я не хочу их чувствовать, проклятый туман слишком близко. Это те твари, что прячутся в нем, нужно уйти, скрыться, сбежать!
Но прятаться негде. Сейчас я очень хорошо понимаю Сережу.
Тонкие пальцы хватают меня за подбородок и заставляют открыть рот, куда тут же льется горячая жидкость с терпким вкусом, похожим на медовый.
— Давай, дорогая, давай, — говорит Тири, не позволяя мне отстраниться. — Еще немного, и отпустит, должно отпустить.
Ухватившись за это обещание, я больше не сопротивляюсь, закрываю глаза и послушно пью то, что она дает. Вой стихает. Я могу поднять руки, что и делаю, сжимаю горячую кружку. Даже осматриваюсь. Ни Джосет, ни тумана больше нет. Справа сидит бледный как смерть Сережа, слева злой Птица, оба держат меня, не давая упасть. Тири треплет по волосам и отходит, уступая место Олегу. Через несколько секунд он забирает пустую кружку.
— Как ты, мышка? — тихо спрашивает Птица. — Лучше?
— Ей не станет лучше, — говорит Тири, пока я ищу подходящий ответ. — И ты это знаешь.
Пернатый дергается, чтобы встать, но вовремя вспоминает про то, что я едва ли могу сидеть самостоятельно. Угрожает ведьме с места, чтобы та работала быстрее, иначе… Там много «иначе». Я не прислушиваюсь, только опускаю голову на Сережино плечо. Рука Птицы, лежащая на моей пояснице, непривычно дрожит. Немного сдвинувшись, наблюдаю за его дерганными движениями и ловлю отрывистые фразы, полные злости. Такое ощущение, что его раздирает изнутри, он хочет одновременно держать меня и встать, чтобы устроить полноценный разнос, потому что не умеет справляться со страхом иначе. А ему, кажется, очень страшно.
— Отнеси ее в комнату, — произносит Тири, обращаясь к Сереже. — Пусть поспит. И присмотрите за ней, оба. От того, что этот обещает снять мой скальп, ничего не изменится.
Я бы, наверно, засмеялась, но больше не могу даже глаза открыть. Да, сон представляется мне отличной идеей.
***
… — Что? — насмешливо спрашивает Птица, усаживаясь передо мной на журнальный столик. Сесть на диван он не может, потому что крыльям будет неудобно, слишком большие. Мы пока только пытаемся приноровиться к этом телу. — Смотришь так внимательно, душа моя. В чем-то подозреваешь
— Просто любуюсь, — честно отвечаю, опустив ноги на пол. — Ты слишком красивый.
— Иногда мне кажется, что больны здесь не только мы с Сережей, — говорит пернатый, проходясь когтями по моим голеням, из-за чего все тело покрывается мурашками.
— Возможно, — соглашаюсь и ловлю его руки, целую черные пальцы.
Он поднимается и ногой отталкивает столик назад. Несчастный предмет мебели со скрипом проезжает по полу, а Птица уже встает на колени между моих разведенных ног, щекоча голую кожу перьями. Я улыбаюсь, запуская руки в рыжие волосы, убираю их назад, чтобы лучше было видно отметины на лице. Веду по вискам, щекам, подбородку. Мелкие шрамы чувствуются даже в этом теле.
— Откуда? — спрашиваю, остановив палец на одном из них.
— Твой чудный майор оставил, — отвечает Птица и ловит мои руки, чтобы опустить их себе на шею, где я начинаю разглаживать мягкие перья. — Как и сломанные ребра, и много чего еще.
— Справедливости ради: ты его тоже неплохо потрепал.
— Неужто я слышу восхищение в голосе, душа моя? — мурлычет пернатый, поднимая голову, чтобы подставить горло под ласку.
— То, что я тобой восхищаюсь, — факт. Особенно, когда ты не пытаешься оторвать кому-нибудь голову. В частности, Игорю Грому.
— Зато мне нравится наблюдать, как ты жаждешь оторвать кому-нибудь голову, — шепчет Птица на ухо, приподнявшись. — В частности, Игорю Грому.
Кто бы сомневался. Я провожу ногтями по коже, едва касаясь, ведь все еще опасаюсь поранить или как-то болезненно задеть перья. Моя персональная хтонь довольно мычит и жмется ближе, укладывает голову мне на плечо. Когда руки доходят до основания крыльев, я останавливаюсь, потому что разрешения их трогать мне не давали.
— Не больно? — на всякий случай спрашиваю, ероша перья чуть выше.
— Нет, — коротко отвечает он. — Ниже.
— Там крылья, — робко напоминаю я.
— Не может быть, — протягивает пернатый и жмется губами к моей шее. — Точно?
— Птица, — мрачно произношу, закатывая глаза. Руки так и тянутся спуститься дальше, и вроде бы мне дали добро на эту авантюру, но я все равно еще раз уточняю: — Можно?
— Можно, — немного раздраженно говорит он.
Ну ладно. Я все-таки слушаюсь и натыкаюсь пальцами на твердое основание. Нерешительно глажу дальше, по верхней части крыльев. Здесь перья совсем маленькие, но прилегают очень плотно, поэтому не рискую пытаться коснуться кожи ногтями, просто провожу по линии роста. Птица ерзает и шумно дышит мне в шею, руки, до этого спокойно лежавшие на талии, скользят на спину, притискивают сильнее. Мне кажется, что еще немного, и мы оба свалимся на пол.
— Еще, — шепотом требует пернатый. — Дальше.
Хочется спросить, как именно он себе это представляет. Из этой позы я физически не могу дотянуться до остальной части крыльев, только задеть небольшие перья у основания. Хмыкнув, отталкиваю его. Поддается он не сразу, недовольно рыкнув, отстраняется и смотрит на меня желтыми глазами с расширенными зрачками.
— Повернись, — командую, покрутив пальцем в воздухе. Птица отвечает скептическим взглядом. Я выгибаю бровь. — Или хочешь заявить, что не подставишь мне спину?
— Сомневаюсь, что у тебя получится убить меня голыми руками, — говорит он, усмехнувшись.
— Меня Олег тренирует.
Птица презрительно фыркает и выпрямляется, шепчет прямо в губы:
— Тебе понадобится нечто гораздо большее, чтобы меня достать, мышка.
С этими словами он мажет легким поцелуем по моему подбородку и разворачивается, привычным командным голосом указывая, где именно он хочет почувствовать мои пальцы на своих крыльях. Со спины можно подумать, что прикосновения его не особо волнуют, но в автоматах с газировкой я вижу отражение, легкую искреннюю улыбку на тонких губах и блаженно зажмуренные глаза…
— Как ты? — спрашивает Сережа, сидящий рядом со мной на кровати Тири. — Ася?
— Лучше, — тихо отвечаю, щурясь от неяркого света.
Просыпаться после таких развлечений оказалось нелегко. Еще паршивее было видеть тщательно скрываемый страх на лицах своих любимых. Пока Разумовский сидит и гладит меня по плечу, Птица меряет шагами комнату. Я поворачиваюсь на бок и пытаюсь встать. Получается, но с трудом и с Сережиной помощью. Пернатый останавливается и внимательно смотрит в нашу сторону. Я уже знаю, что у него не получается расстаться с материальным обликом, слышала, как они это обсуждали, думая, что я еще сплю. Похоже, наши песочные часы на пределе.
Напиток, который дала мне Тири, немного скрасил мое существование. Даже позволил худо-бедно держаться на ногах, чтобы дойти до ванной. От помощи я отмахиваюсь и закрываю за собой дверь. Не на защелку. В зеркало не смотрю, не хочется. На крышке корзины для белья лежит стопка чистой одежды. Ее я беру, когда выползаю из душа, хватаясь за стеклянную дверцу. Судя по всему, времени прошло достаточно много, потому что Сережа успел постучаться в дверь три раза и получить заверение, что все нормально. Платье, оставленное на раковине, я сгребаю в охапку и пихаю в корзину, чуть не загремев на пол от головокружения. Схватившись за стену, жду, пока пройдет. Не проходит. Хотя бы согнуться над унитазом успеваю, прежде чем меня выворачивает наизнанку.
На сей раз никто в дверь не стучится, она распахивается, и Разумовский падает рядом на колени. Пиджак он снял, рукава белой рубашки закатал до локтя. В обычное время я бы сказала, что выглядит просто сногсшибательно. Вот только подозреваю, что это слово больше сейчас применимо ко мне и не в хорошем смысле. Сережа бережно расправляет мокрые после душа волосы, которые я успела убрать за плечо до того, как мой желудок изъявила желание покинуть желчь. Помогает встать и дойти до раковины, ничего не спрашивает. От собственной слабости мне хочется рыдать, но я просто еще раз чищу зубы и полоскаю рот мятной жидкостью.
— Нормально, — тихо говорю, вцепившись в раковину. — Голова закружилась.
Сережа молчит и ведет меня обратно в спальню. Птица, застывший на пороге, отходит в сторону и пропускает нас вперед. Дверь позади захлопывается чуть ли не с треском. Обернувшись, вижу, что пернатый предпочел там скрыться.
— Ася, — на выдохе произносит Разумовский, когда мы садимся обратно на кровать.
— У нее получится, — говорю я, не глядя на него. — Нужно подождать немного.
— Конечно, любимая, — кивает он и помогает лечь, опускается рядом на пол и берет за руку. — Все получится.
— Сереж, — зову, сжав его пальцы. — Солнышко… Мне жаль, я не представляю каково тебе…
— Не думай об этом, — улыбается Разумовский и целует меня в лоб.
Не думать не получается. Я не могу отрешиться от этих мыслей, не могу. Мало было тому чокнутому ублюдку издевательств над Сережей, так он еще и подстроил ситуацию, в которой Разумовский потеряет либо любимую девушку, либо часть себя. Сейчас я отчетливо понимаю, что убью Рубинштейна, если встречу. Мне плевать, буду ли я потом мучиться и сгорать от чувства вины, я убью его за то, что он поставил Сережу, нас всех, перед таким выбором. Убью, потому что совсем не хочу вот так медленно сдыхать от непонятной дряни, но и жить не смогу, если из-за меня не станет Птицы.
Я закрываю глаза. Мне становится немного легче от мыслей о том, как я выстрелю ублюдку прямо в лоб.
Дверь в ванную открывается, и слышатся шаги. Кровать с другой стороны прогибается под чужим весом. Сначала Птица просто кладет руку мне на плечо и двигается ближе только тогда, когда я прошу. Он обнимает меня, осторожно прижимает к своей груди, ткнувшись носом в волосы. Вновь услышав шаги, открываю глаза. Сережа выходит из спальни в коридор, оставляя нас одних.
— Хочешь секрет? — спрашиваю, поглаживая его ладони. Рукава черной водолазки он тоже задрал до локтей.
— Хочу, — шепотом говорит он.
— Я сейчас представляла, как прострелю Рубинштейну голову, и мне было хорошо от этой мысли.
— Моя кровожадная мышка, — протягивает Птица, но изображать игривость и дальше его не хватает. — Я уверен, что он заплатит.
— Сожжешь его?
— Конечно. Дотла.
— Хорошо. Отличный вариант.
Я замолкаю и кое-как поворачиваюсь в его руках, чтобы лечь лицом к лицу. Желтые глаза смотрят нечитаемым, непривычно серьезным взглядом. Он убирает мокрые волосы назад и кладет ладонь мне на щеку, неспешно проводит большим пальцем по коже. Немного сдвинувшись, Птица обнимает меня чуть сильнее, устраивает на своей груди. Его рука путешествует по моей спине, касается легко, почти невесомо. Через тонкую ткань футболки я чувствую, как у него дрожат пальцы. Усмехнувшись каким-то своим мыслям, негромко произносит:
— Я люблю тебя, душа моя.
— Я тоже люблю тебя, Птиц.
На задворках уплывающего сознания бьется в истерике какая-то мысль, очень важная и пугающая, но я не успеваю ее ухватить, потому что глаза закрываются. Измотанная слабостью, сдаюсь. Находясь на грани, улыбаюсь, когда Птица целует меня в лоб и вновь прижимает к себе. Рядом с ним тепло, безопасно. Уютно. Терзающая жалость к нам троим отступает, позволяя забыться беспокойным сном.
Блаженное забытье прерывается резко, будто меня что-то выдергивает из сна. Я смотрю на стену напротив и больше не чувствую рядом с собой никого. Через несколько секунд к кровати подходит Сережа, который до этого сидел в кресле напротив. Он опускается на пол и ласково спрашивает:
— Как ты, любимая?
— Нормально, — вру я.
Тело снова чувствуется деревянным, по нему расползается дикая усталость, несмотря на то, что еще минуту назад я спала. Сделав глубокий вдох, протягиваю Сереже руку и с его помощью сажусь. На лицо падают растрепанные волосы, которые он осторожно убирает назад, заправляет мне за ухо.
— Обними меня, — прошу я, и тут же оказываюсь в кольце надежных рук. Выдохнув куда-то ему в шею, целую подставленный участок кожи. — Мое солнышко.
Сережа вздрагивает и прижимается губами к моему виску, проводит ладонью по сгорбленной спине.
— Пойдем в общий зал? — спрашивает он, немного отодвинувшись. — Тири сказала, что тебе нужно выпить еще того чая. Я могу принести его сюда, если хочешь.
Я не хочу, поэтому мы медленно идем в сторону двери. Валяться в кровати и изображать умирающую нет никакого желания. Уж лучше посижу со всеми, хоть моему появлению и не особо радуются. Тири лишь укоризненно вздыхает, пока Птица и Олег по очереди возмущаются и пытаются вызнать, какого черта мне в постели не лежится.
— Заткнитесь, — невозмутимо приказывает Сережа и усаживает меня на стул. От его тона мурашки бегут по коже, и затихает даже Птица. — Сейчас не время для споров.
Ведьма подносит Разумовскому кружку, а он вкладывает ее в мои руки и держит своими сверху, чтобы я не уронила. Опасения по поводу того, что мой желудок решит избавиться даже от такой жидкости, не оправдываются. Мелкими глотками допиваю чай до дна. Тири, согнувшись в три погибели, перебирает на столе какие-то бумаги, бормочет себе под нос проклятья. Сережа ставит кружку на пол и остается сидеть рядом. Птица угрюмо стоит в углу и смотрит в окно на улицу.
— Ася, — говорит Олег.
Я поднимаю голову и встречаю его взгляд, в котором сказано все остальное. В моем тоже ясно горит ответ «Нет. Ни за что. Никогда», поэтому Волков отворачивается и садится на свободный стул, вертит в руках измятую пачку сигарет. Я им искренне восхищаюсь. При всей той жести, что творится вокруг, он умудряется почти всегда сохранять видимость спокойствия, четко следует указаниям Тири и никак не показывает своего волнения. Выдает его только пачка сигарет, которую Олег сминает в кулаке.
Сережа, убедившись, что я не собираюсь падать, присоединяется к Тири и рассматривает ее записи и рисунки. Она что-то сердито ему объясняет. Я закрываю глаза и думаю о том, как будет здорово встретить эту зиму в Питере. В Ханое все совсем по-другому, и мне очень не хватало даже промозглого ветра.
Открыв глаза от внезапной боли, прошедшей по телу, я вижу перед собой Джосет. Застонав, сгибаюсь на стуле, обхватив себя руками. В агонии вопит каждая мышца, а призрачная женщина садится сбоку на колени и снова говорит. Галлюцинации плевать на то, что я не знаю французского. Не сразу понимаю, что меня зовет кто-то еще, обхватывает ладонями щеки и поднимает голову. Проморгавшись, вижу перед собой Тири.
— Ася, что? Что такое? — спрашивает она.
— Больно.
— Где больно?
— Везде, — выдыхаю я, не в силах удержаться от слез.
Джосет протягивает ко мне руку, и я с криком шарахаюсь в сторону, прямо в Сережины объятия, хотя до этого даже не поняла, что он тоже рядом.
— Ася, говори со мной, — строго приказывает Тири, прерывая испуганную речь Разумовского. Над ней сзади возвышается Птица. — Что там?
— Джосет, — всхлипываю я, отчаянно цепляясь за Сережу. — Опять, опять она, опять говорит… Боже, я не могу, хватит!
Хочется закрыться от ее голоса, от всепоглощающей боли, терзающей тело, от полной безысходности, потому что это не прекратится, пока я не умру. Мне так больно и так страшно, так больно…
— Что она говорит? — громко спрашивает Тири. Наверно, не первый раз.
— Это не на русском, — отвечаю, сцепив зубы.
— Повторяй слово в слово, — внезапно просит Сережа. — Ася, повторяй.
Как?! Как повторять? Зачем? Я не могу больше! Я не… Джосет все-таки хватает меня за руку.
— Je… vais t'aider, — произношу я с ужасным акцентом, дрожа в руках Разумосвкого.
— Что еще?
Кое-как выдавливаю еще несколько слов, понятия не имея, правильно ли произнесла их. Сережа зовет Олега, и тот заменяет его, держит меня, пока мое тело содрогается от боли. Беззвучно всхлипывая, я вижу, как Сережа стоит у стола над листами Тири и с кем-то говорит через телефон, кажется, с Марго. Слышу, как Птица, мечущийся из стороны в сторону, яростно требует, чтобы ведьма сделала что-нибудь с этим, остановила. Она оборачивается и мрачно бросает, что у нее есть только один способ остановить все. Птица застывает на месте, опускает голову.
— Ты говорила, что сможешь сломать печать, — произносит Олег, прижимая меня к себе.
— Смогу, — кивает Тири. — Ася не даст.
— Сломай ее, сейчас! — приказывает Волков. Я дергаюсь в его руках, но он удерживает. — Давай же!
— Я не стану делать это против ее воли! — огрызается Тири.
— Она умрет, если не сделаешь! Ломай печать! Лучше пусть нас потом ненавидит, зато живой останется!
Не знаю, откуда взялись силы, но я умудряюсь вывернуться из рук Олега, двинув ему попутно локтем в челюсть. Ведьма не пытается остановить, только смотрит, как я, свалившись со стула, кое-как поднимаюсь на ноги и делаю несколько шагов вперед, цепляюсь за какую-то этажерку. Она не выдерживает и падает, а я чудом не следую за ней, только опускаюсь рядом, спрятавшись в угол между стеной и шкафом, прижимаю руку с печатью к груди. Тири закрывает глаза ладонями, и мне кажется, что ее плечи вздрагивают.
— Ася, — зовет Олег, вытирая кровь с разбитой губы. — Не глупи, пожалуйста.
Я перевожу взгляд на Сережу, который все еще стоит над столом, наводит камеру мобильника на записи. Почему он не остановит, не прекратит это?!
— Уйди от меня, — шепчу, пытаясь пнуть опустившегося на корточки Волкова.
— Ася, позволь ей, — просит он. Поймав мою ногу, придавливает ее к полу.
Олег хочется еще что-то сказать, но рука Птицы хватает его за плечо и отталкивает прочь. Я сгибаю колени, будто это мой щит. Пернатый садится рядом, обхватывает руками мое лицо, выдавливает свою фирменную ухмылку, но она совсем ненастоящая, ломанная. Ничего, все будет нормально, мне уже почти не больно.
— Послушай меня, мышка, — говорит он, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты ведь не такая уж глупая мышка, верно? Поэтому ты сейчас успокоишься и дашь этой шарлатанке сделать то, что нужно.
— Что нужно? — одними губами спрашиваю, испуганно глядя на него.
— Не бойся, душа моя. Пойдем со мной. Посидишь немного, и все закончится.
— Что закончится? — тупо повторяю, и внезапно до меня доходит. — Ч-что? Нет, подожди, ты… Не смей!
Я трясу головой, отмахиваюсь от него руками. Он ловит их и сжимает.
— Хватит истерить, — жестко приказывает Птица, но я продолжаю попытки высвободиться. — Ася. Ася, хватит!
Он притягивает меня к себе, прижимает к груди и не обращает внимания на мои слабые попытки оттолкнуть его. Знает, что силы закончатся быстро, и я уже не смогу сопротивляться.
— Не бойся, — повторяет Птица. — Все закончится.
— Не так!
— Ты встанешь на ноги и пустишь пулю в голову Рубинштейна, как и собиралась. Я… Я ценю, что ты разделила мое безумие со мной, мышка. Было… Было легче разобраться с собой, когда ты рядом.
— Я не позволю, — шепчу, мотая головой из стороны в сторону. — Так не должно быть. Город без тебя не справится, его некому больше защищать! Мы без тебя не справимся!
Я хватаю его за водолазку и просто реву, громко и навзрыд, качаю головой. Где-то там Сережа зовет Тири, они о чем-то громко спорят. Ведьма швыряет в стену пустую стеклянную бутылку и хватается за листы. Выпустив их из рук, начинает сновать по залу, собирая в охапку вещи, приносит все это на стол. Птица тоже оборачивается, чтобы посмотреть, в чем дело. Тири ставит в центр небольшую пиалу, берет нож и кидает в емкость несколько щепоток непонятного порошка. Взяв Сережу за руку, резко полосует по ладони лезвием. Птица дергается в их строну, но не может отпустить меня. Зато подрывается Олег, которого Разумовский останавливает решительным:
— Нет.
Тири перемешивает содержимое емкости длинной деревянной ложечкой и заливает туда что-то из двух флаконов.
— Что происходит? — шепотом спрашиваю я.
— Сиди смирно, душа моя, — говорит Птица и отворачивается, целует меня в лоб. — Ничего не происходит. Ты ведь Сереже веришь?
Тири продолжает мешать свое творение, изредка заглядывая в записи. Отшвырнув ложку, копается за стойкой и выходит оттуда с обычной кисточкой. Ею она часто рисует знаки на деревянных поверхностях. Забрав у Сережи телефон, ведьма прихватывает с собой чашку и приближается к нам.
— Руку, — требует Тири, сев сбоку. Мотаю головой. — Успокойся, Ася, я не буду ломать печать. Давай.
— Все хорошо, — говорит Сережа, втиснувшись между ней и Птицей. — Я обещаю, поверь мне.
Не верю. Но и сопротивляться больше не могу. Пернатый берет меня за руку и подставляет ее под кисть Тири. В отчаянии я смотрю, как она рисует внутри и снаружи печати новые символы, постоянно сверяясь с Сережиным телефоном. Кожу начинает жечь, я тихо всхлипываю. Птица прижимает к себе. В глазах темнеет, но я из последних сил пытаюсь бороться. Тело другого мнения, оно сдается. Перед тем, как провалиться в темную бездну, чувствую, что меня уже никто не держит. Падаю прямо в Сережины руки.
***
Я пущу в башку Вениамина Самуиловича две пули, потому что пробуждение накрывает такой головной болью, что впору вешаться. Застонав, сжимаю пальцами виски. Чьи-то руки накрывают мои, гладят, приподнимают тело в сидячее положение. К губам прикасается горлышко бутылки. Открываю рот и отпиваю немного кисловатой жидкости. Меня обнимают, и я жду, пока голова перестанет раскалываться, только потом распахиваю глаза. В полумраке комнаты почти ничего не видно, особенно если прижиматься лицом к чужому плечу почти вплотную.
— Ася? — говорит Сережа, когда я отстраняюсь. — Как ты себя чувствуешь, любимая?
— Отвратно. Чепуха какая-то снилась.
Взгляд падает на печать, просто на всякий случай. Несколько секунд тупо пялюсь на новые символы, которых там быть не должно. Я изучила эту гадость вдоль и поперек, могу с закрытыми глазами воспроизвести, и этих долбанных символов не должно быть! Осознав весь ужас случившегося, смотрю на Сережу. Разумовский все понимает и успевает схватить меня за руки до того, как я вскакиваю.
— Все нормально, она не сломана, — произносит он, не давая встать.
Я в панике осматриваю комнату Тири, но здесь только мы вдвоем.
— Где он? — спрашиваю, уже сама вцепившись в Сережин воротник. — Если она не сломана, то где он?!
Разумовский закрывает глаза, а в следующее мгновение я вижу, как синеву постепенно скрывает другой цвет, желтый. Птица с тяжким вздохом отцепляет мои руки от помятой рубашки.
— Вы с ним созданы друг для друга, — бормочет он, встряхиваясь. — Две истерички.
Я дергаюсь, высвобождаясь из захвата, чтобы тут же повиснуть у него на шее, чуть не опрокинув назад. Пернатый ловит меня и крепко прижимает к себе, гладит по спине, успокаивая. Все происходящее кажется сном, наконец-то не кошмаром, и я так боюсь, что сейчас придется проснуться. Взглядом обвожу комнату, ища Сережу, но его нигде нет. Я высвобождаюсь из цепких объятий и снова осматриваюсь.
— Не увидишь, — говорит Птица, обернувшись.
Я гляжу в ту сторону, но там пусто.
— Какого черта? — настороженно спрашиваю, продолжая шнырять взглядом по спальне. Пернатый усмехается. — Печать снята?
— Нет, — качает головой уже Сережа.
— Вы чего натворили? — обреченно спрашиваю я.
Три пули. Будет три пули.