Часть 85
Птицу за руль я не пускаю. Точнее, звоню Шуре и прошу поехать с нами, сразу отдаю наемнику ключи. Пернатый на это внимания не обращает, в его голове, судя по всему, уже вертятся средневековые методы ведения допросов, поэтому на заднее сиденье со мной он приземляется без проблем. Сама я вести машину сейчас не особенно хочу. Адрес, который скинул Волков, находится где-то в глуши за городом, если верить Марго. В моем нынешнем состоянии можно запросто выехать на встречку под колеса какой-нибудь фуры.
Собственно, у меня даже нет ни сил, ни желания удивляться, почему мы тащимся черт знает куда.
Когда Шура, сверившись с навигатором, заезжает в какой-то темный из-за слишком раннего утра коттеджный поселок, я все-таки спрашиваю у Птицы, знает ли он, почему Олег решил притащить пленника именно сюда. Пернатый усмехается и говорит, что недавно купил это место у застройщика. Ни один дом пока еще не продан, но почти все готовы, включая черновую внутреннюю отделку. Осталось проложить нормальные дороги и установить столбы для внешнего освещения.
Поселок, конечно, не совсем необитаем. В окнах крайнего двухэтажного дома горит приглушенный свет, темные шторы плотно задернуты. Разумеется. Шура останавливает машину на пустом газоне и глушит двигатель. Ни забора, ни деревьев, ни каких-либо других признаков ландшафтного дизайна здесь нет. Впрочем, для тайного убежища все это не особо нужно. Подозреваю, что дома в поселке будут проданы не скоро.
— Чего я вообще удивляюсь? — себе под нос бормочу, выходя на улицу.
Птица дожидается меня уже у входа в дом. Шура мнется рядом с машиной, опасливо поглядывая на Чумного Доктора. Я делаю глубокий вдох, собираю остатки сил и иду к широкому крыльцу. Наемник следует за мной. Похоже, недоверие ко второй личности своего начальника будет преследовать его еще долго.
— Уютненько, — резюмирую я, оказавшись в просторном, полностью отделанном коридоре.
Несмотря на замашки Робин Гуда, Птица сам не чурается роскоши и точно не стал бы гнездиться в недострое, поэтому внутри дом готов на все сто процентов. Мы минуем коридор и широкую арку, ведущую, наверно, в гостиную или столовую, и останавливаемся возле лестницы. Здесь находится железная дверь, которая напрочь выбивается из общего вида и никак не гармонирует со светло-бежевой напольной плиткой, выложенной так, что образует в середине затейливый орнамент, и молочного цвета краской на стенах. Судя по печальному виду этой самой краски по бокам, железной двери тут вообще быть не должно. Ведет она, конечно же, в подвал.
— Останься снаружи, — бросает Птица Шуре, а сам начинает спускаться по вполне приличной лестнице.
Мысленно поблагодарив его или Олега за нормальное освещение, тащусь следом. Пернатый открывает внизу другую дверь, деревянную, и с шутливым поклоном пропускает меня вперед. В глаза сразу бросаются шкафы с отделениями для винных бутылок, кои там и находятся, и даже барная стойка здесь. Я останавливаюсь рядом и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на Птицу. Тот ухмыляется. Хорошо, что хоть выпить прямо сейчас не предлагает. Пройдя мимо кусочка винного погреба, мы сворачиваем за угол, и вот тут уже веселье начинается.
На пыточный подвал комната не похожа. Отделка декоративным камнем особой жути не нагоняет. Как и еще одна барная стойка в углу, только уже со стульями, бильярдный стол, который сейчас сдвинут к стене, рядом с ним лежит ковер, свернутый в светлую трубу. Я мысленно ставлю Птице плюс один бал за цинизм, потому что тут есть даже напольная деревянная этажерка, правда, почти пустая. Только на верхней полке стоит изящная серебристая ваза с искусственными ветками.
Было бы уютно, если бы не мрачный Волков, сидящий на мягком диване посередине комнаты, и избитый пленник, привязанный к стулу напротив. Заметив Птицу, культист дергается в путах и разражается проклятиями, попутно обещая прирезать его как свинью. Родившиеся было в моей голове возмущения насчет гуманности стихают. Я молча прохожу к дивану и сажусь рядом с Олегом.
— Заткнись, — тихо и как-то особенно жутко говорит Волков.
Пленник стихает, только смотрит теперь на него исподлобья. Птица останавливается позади нас и опирается на спинку дивана, цепляет прядь моих волос и играет с ней пальцами.
— Итак? — многозначительно произносит он, обращаясь к Олегу.
— Чушь какая-то про кровь белых ворон и восставшее божество, — отвечает наемник, скучающе глядя на культиста. — Говорить, где его дружки, не хочет. Я поймал его, отследив передвижения той чокнутой, что напала на нас в галерее. Она прилетела из Ангарска, но откуда там взялась — не ясно. Этот встречал ее в Питере.
— Это все было обязательно? — тихо спрашивает Сережа, встав возле дивана.
— Ты ведь и сам знаешь ответ, — усмехается Птица.
Олег уже даже не смотрит на него удивленно. Когда кто-то из них начинает разговаривать сам с собой, это больше не вызывает вопросов.
— Что там про белых ворон? — уточняет пернатый.
— Как я понял, психи собираются убить кучу людей, которых они называют белыми воронами, — говорит Волков. — Понятия не имею, по каким критериям. Мне кажется, они и сами не знают. Я нашел записи в его вещах. Там есть списки, жертвы никак друг с другом не связаны, возраст тоже не является главным. Они и детей учитывают.
— А что про нас?
— Утверждает, что не знает, зачем руководству культа нужен Разумовский. Просто нужен.
— Скоро он восстанет, — зло шепчет пленник. — Вы все увидите, все падете перед его мощью!
— Заткнись, — повторяет Олег, и это снова действует.
— Что-нибудь рассказывал про Рубинштейна? — спрашиваю я.
Фамилия доктора действует на культиста как красная тряпка. Он снова не скупится на ругательства, обвиняя психиатра в том, что тот предал их доверие, обманул госпожу Сирим и не выполнил условия договора.
— Какого договора? — интересуюсь, прерывая поток сквернословия.
— Он должен был передать нам Разумовского и двойника! — в сердцах выпаливает пленник и тут же затыкается, осознав, что сказал лишнее.
Птица оставляет в покое мои волосы и неспешно обходит диван, приближается к культисту. На месте этого комнатного дьяволопоклонника я бы занервничала. Очевидно, он приходит к тому же выводу, и активно дергается, испуганно глядя на хищно рассматривающего его Чумного Доктора. Пернатый останавливается рядом, кладет ладонь на спинку стула и немного наклоняется, разглядывает замершего культиста, наклонив голову набок, чтобы волосы не лезли в лицо.
— Я не предам своего бога! — не выдержав, выкрикивает тот.
— Сколько пафоса, — протягивает Птица, усмехнувшись. — Такая верность достойна уважения. Вот только, — он отпускает стул и резко дергает пленника за темные волосы, оттягивая его голову назад, — где же твое божество? Твои братья? Почему не спасают тебя?
Культист стонет от боли и хрипит:
— Тебе меня не напугать.
— Разве? — с притворной грустью уточняет Птица. — Я думал, что уже сделал это. Может, мне стоит лучше стараться? Что скажешь? Если я вырву тебе глаза, испугаешься? Что, нет? Следует раздробить кости? Снять кожу? Да-а-а, — довольно протягивает пернатый, заметив что-то у пленника на лице. Он оттягивает его голову еще сильнее и продолжает с той же интонацией, с которой обычно озвучивает мне свои желания в спальне: — Вижу. Я сдеру с тебя шкуру так, что ты будешь жив все это время и немного после, прочувствуешь каждую крупицу боли и будешь звать своего бога до хрипоты. Но знаешь?
Птица резко отпускает волосы культиста, и его голова по инерции качается вперед. Он тут же ее поднимает и с ужасом смотрит на Чумного Доктора.
— Я расскажу тебе секрет, — доверительно сообщает ему пернатый. — Твой бог тебя не спасет. И никто не спасет. Я убью тебя в любом случае, но в твоих силах решить, как именно.
— Птица, — зову я и встаю с дивана, чтобы подойти к нему. — Давай попробуем договориться.
Культист отворачивается от него и смотрит на меня каким-то безумным взглядом, зло шипит:
— Думаешь, ты останешься в живых, сука?
Пернатый, который уже сделал шаг ко мне, резко останавливается и медленно оборачивается.
— Я вижу твою руку! Договаривайся со смертью! — яростно выкрикивает пленник.
Волков поднимается, но не успевает ничего сказать, потому что Птица преодолевает расстояние между нами и тут же передает контроль Сереже. Разумовский, пошатнувшись, оседает на диван, а призрачный и до предела взбешенный Чумной Доктор хватает меня за предплечье с печатью. Культист только сейчас понимает, куда влип, потому что на его глазах пустота начинает обретать очертания и собираться в крылатую фигуру. Незадачливый пленник дергается так сильно, что опрокидывается со стулом на бок, стонет от боли и расширенными глазами пялится в спину, покрытую черными перьями.
— Побудь наверху, душа моя, — спокойно говорит Птица, погладив меня тыльной стороной когтей по щеке.
— Что ты собрался делать? — спрашивает Сережа, поднимаясь на ноги.
Пернатый смотрит на Олега. После молчаливого обмена взглядами Волков кивает и кладет руку на мое плечо, подталкивает к выходу. Все еще немного оглушенная от происходящего, я послушно иду. С Разумовским сложнее, он спорит с Олегом, пока тот настырно оттесняет его дальше.
— Серый, он бы все равно отсюда живым не ушел, — тихо, но очень отчетливо говорит Волков.
До пленника его слова тоже доходят, а заодно и весь ужас ситуации, в которую он попал. Связанный, без надежды на спасения, рядом стоит жутковатая крылатая хтонь, неизвестно откуда взявшаяся, и древнее божество не спешит помогать.
— Иди, — жестко приказывает Птица, обернувшись к Сереже.
— Так нельзя, — не менее твердо произносит Разумовский, полоснув по нему сердитым взглядом. — Олег, мы не можем просто взять и убить человека, нужно передать его полиции!
На лице Волкова в полной мере отражается все, что он думает об этом. Сережа отталкивает его со своего пути и подходит ко мне, берет за руки.
— Ася, ты же сама понимаешь, что так нельзя, — уже мягче говорит он.
Я хочу согласиться. Честно. Хочу. Но не произношу ни слова. Не могу почему-то. Этот человек опасен, он собирается убивать других людей, возможно, уже убивал. Ко всему прочему, он со своей шайкой нацелился на моих любимых. Я высвобождаю руки, почти ненавидя себя за боль в Сережиных глазах.
— Нужно выяснить, что Рубинштейн вколол мне, — говорю, посмотрев на пернатого. — И Птиц… Пожалуйста, очень тебя прошу, не до смерти. Сдадим полиции то, что останется.
Я разворачиваюсь и иду к лестнице. Нет ни малейшего желания спорить с Разумовским. Он прав, наверно, так нельзя. А с нами можно? Эти чокнутые собираются пробудить какую-то древнюю ересь, почему мы должны их жалеть? Я медленно поднимаюсь наверх и слышу шаги за своей спиной. Обернувшись, вижу Сережу и Олега. Разумовский на меня не смотрит. Я же отворачиваюсь, чтобы смотреть под ноги. Когда Волков закрывает за нами железную дверь, из подвала слышатся первые вопли, полные ужаса и боли.
— Ася, — мрачно зовет Сережа, останавливаясь посреди коридора. — Что с тобой?
— Не сейчас, — прошу я. — Олег, где кухня? Хочу пить.
Волков указывает в сторону, откуда мы пришли, и ведет меня туда. Мы проходим через арку и оказываемся в столовой, где наемник включает свет. Кухонный гарнитур напротив выполнен в современном стиле, который гармонирует с кучей дорогой техники. Я не могу удержать слабую улыбку, касаясь шкафчиков нежно-зеленого, моего любимого, цвета, среди которого есть черные и белые вставки.
— Держи, — говорит Олег и протягивает мне бутылку воды из холодильника.
— Вы действительно собираетесь делать вид, что ничего внизу не происходит? — раздраженно спрашивает Сережа, решительным шагом влетев в кухню.
— Ничего не происходит, — пожимает плечами Волков. — Серый…
— Я молчал, когда ты учил ее защищаться, — зло говорит Разумовский, ткнув Олега указательным пальцем в грудь. — Стрелять, вскрывать замки, вязать узлы явно не для походов! Но теперь ты решил научить ее игнорировать…
— Серый, заткнись, — прерывает его наемник и хватает за плечо, чтобы отвести в сторону.
Я отодвигаю стул от стола со стеклянной вставкой посередине и сажусь. Потягивая воду из бутылки, рассматриваю серые и черные камешки за прозрачной преградой. Среди них расположились фиолетовые цветы, искусственные, но так хорошо сделанные, что не отличишь от настоящих. Мне нравится такая композиция. Я рисовала похожую в своем скетчбуке, но там были лепестки роз. Отставив бутылку в сторону, вытаскиваю из кармана телефон и фотографирую цветок, чтобы найти по снимку название. Оказывается, глоксинии. Ничего себе, дизайнеры заморочились. То, что стол изготовлен на заказ, даже сомнению не подлежит.
Мобильник начинает вибрировать, и на дисплее появляется имя моего агента. Вновь взявшись за воду, отвечаю.
— Ася, тут дело такое, — виновато бормочет Славик. — Есть одна презентация одного фотографа, про которую я забыл.
— И?
— Она завтра, и ты приглашена. Я пойму, если ты пошлешь меня, это моя вина, знаю, но нам бы пошло на пользу…
— Ладно, — отвечаю, глотнув воды. — Во сколько?
Славик несколько секунд молчит, затем опасливо уточняет:
— Ладно?
— Нужно еще сказать Ангелине.
— Я сказал, завтра в шесть, но… — Агент прокашливается, слышно, как скрипит кресло. — Ася, с тобой все в порядке?
— В порядке. Устала просто. Скинь адрес, попрошу Сережу меня сопровождать.
— Хорошо, — растерянно произносит Славик.
Я прощаюсь и убираю телефон, вновь упираюсь взглядом в цветы. Олег с Сережей ругаются уже громче, и надо бы их разнять, но мне очень не хочется вставать, поэтому продолжаю рассматривать композицию за стеклом. Только тогда, когда по печати проходит легкая рябь, я отодвигаю стул и поднимаюсь на ноги.
— Он закончил, — сообщаю, подходя к сердито глядящим друг на друга мужчинам.
— Я займусь, — отзывается Олег и уходит. — Езжайте домой.
Не дожидаясь нового спора, иду к выходу. Шура предпочел ждать нас около машины и теперь облегченно вздыхает при моем появлении. Спрашивает, что да как. Я рассказываю, пока мы в салоне ждем Разумовского. Сережа вылетает из дома как ошпаренный. Усевшись сзади рядом со мной поворачивает голову и смотрит на меня. Что он пытается разглядеть на моем лице, выражающем сейчас разве что задолбанность, не знаю и не уточняю. Лучше поговорим в башне.
Но в башне становится хуже, потому что я сообщаю о завтрашнем мероприятии, как только мы заходим в офис. Сережа, направившийся было к столу, останавливается и резко оборачивается.
— Славик поговорил с Ангелиной, — продолжаю я и скидываю кроссовки прямо здесь. — Она все подготовит.
— Ася, мне кажется, это неудачная идея, — после небольшой паузы говорит Разумовский.
— Побудем пару часов. Если не хочешь, то не страшно, я сама схожу.
— Ася, тебе лучше отдохнуть, — произносит Сережа и все-таки подходит к столу.
Вытащив телефон, кладу его на диван и пожимаю плечами.
— Отдохну сегодня. Ты мне только заранее скажи, пойдешь или нет, чтобы я успела предупредить…
— Ася, хватит делать из меня идиота! — внезапно взрывается Сережа и с силой бьет кулаками по столу.
Я медленно сажусь на диван, опасливо глядя на него.
— Какие к черту выставки?!
Он оборачивается и раздраженно скидывает с края несколько стопок документов. Я оторопело смотрю за полетом листов, исчерченных печатным текстом, затем поднимаю взгляд на Разумовского.
— Ты еле держишься! — в отчаянии выкрикивает он. — Думаешь, я ничего не вижу? Дураком меня считаешь? Ты чуть ли не падаешь, пробыв на ногах пару часов! Не ходишь на свои любимые пробежки, не можешь тренироваться с Олегом, он сам это сказал!
— Со мной все нормально, — спокойно говорю и встаю, чтобы уйти.
Сережа подлетает ко мне и хватает за плечи, разворачивает к себе. От такого резкого движения голова кружится, и я не падаю обратно на диван только из-за того, что Разумовский вовремя замечает перемену и осторожно помогает сесть. Ладно, уйти от ссоры не удастся. Смирившись, двигаюсь ближе к спинке и подтягиваю к себе ноги, чтобы обнять колени.
— Ася, — шепчет Сережа, опускаясь рядом с диваном, и кладет ладони на мои ступни. — Ася, я же все вижу, любимая, и это невыносимо. Невыносимо смотреть, как ты заставляешь себя и делаешь вид, что все хорошо.
— Это пройдет, — уверяю я. — Тири найдет способ снять печать, и это пройдет. Нужно просто потерпеть.
Сережа шумно вздыхает и прижимается лбом к моим ногам, чуть пониже коленей.
— Прости, — тихо говорит он. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел повышать голос, не должен был, но я так боюсь за тебя, родная.
Я отодвигаюсь и тяну его за футболку. Разумовский беспрекословно слушается, садится рядом. Все еще виновато глядя на меня, нерешительно обнимает. Я жмусь к нему ближе, сворачиваюсь рядом, в итоге просто переползаю с дивана на него. И снова повторяю, что все будет хорошо, ведь мы найдем выход, не сдадимся. Я не сдамся, не позволю проклятому Рубинштейну с его проклятой вудуистикой украсть у нас Птицу. Сережа кивает, бережно держа в руках мою уставшую тушку, целует в висок и шепчет, как сильно любит меня, как сильно они оба любят меня, так сильно любят, что готовы на все.
— Не надо на все, — прошу, поднимая на него взгляд.
Сережа не отвечает. Я протягиваю руку и глажу его по щеке, повторяю:
— Не надо на все.
— Я люблю тебя, — тихо говорит Разумовский и целует в лоб. — Люблю.
***
На фотовыставку мы все-таки идем, потому что я настаиваю. Сережа с Птицей против, и если первый пытался донести свою мысль мягко и уверенно, то второй высказался весьма категорично и громко. Запереть меня дома они не могут, и оба это знают, поэтому сейчас со мной рядом стоит взволнованный Разумовский, у которого за плечом маячит рассерженный Птица. Я веду беседу с известной начинающей актрисой, по большей части мы вежливо и общими фразами обсуждаем новые творения фотографа Константина Тройского.
Людей на презентации собралось довольно много, среди них есть и журналисты, так что приходится следить за тем, как мы выглядим со стороны. Я улыбаюсь и киваю в ответ на заявление актрисы о том, как много сильного и независимого духа в представленных фотографиях. Сережа кладет руку мне на поясницу, дрожащими пальцами перебирает застежки платья, множество маленьких жемчужных пуговиц. Сам наряд кремового цвета, подол которого доходит до середины голени, Ангелина подобрала просто в рекордные сроки, как и аксессуары к нему. Я поправляю длинные рукава, представляющие собой изящное кружево, и вместе с Сережей иду дальше, расставшись с актрисой на дружеской ноте.
— Как ты? — тихо спрашивает Разумовский, останавливаясь возле столика с напитками.
— Сносно, — честно отвечаю, улыбнувшись.
Предпочла бы сидеть дома, но не хотелось сильно разочаровывать Славика. Очень уж виноватым он выглядел, когда утром лично привез приглашения. Черт с ним. Потерпим один вечер, не страшно.
— Ты очень красивая, — говорит Сережа, заправляя прядь волос мне за ухо. Никакой прически мы сегодня не делали, только легкие завитки.
— Ты тоже очень даже ничего, — сообщаю ему и, улучив момент, целую ладонь, которую он положил на щеку. — Мне сейчас завидуют все присутствующие дамы и пара джентльменов, потому что у меня есть такой невероятно привлекательный и горячий спутник… в классных кедах.
Сережа смеется, опуская смущенный взгляд вниз, на свою обувь, после чего дарит мне нежный поцелуй. В нос. Недовольно заворчав, цепляю его за ворот пиджака, не давая отстраниться, и тогда он легко касается губ своими. Помаду мы благополучно смазали еще в машине, так что волноваться особо не о чем, но сливаться в страстных объятиях посреди официального мероприятия не кажется хорошей идеей. Особенно рядом со злым Птицей, который то появляется, то исчезает. Надо будет попросить Сережу уступить пернатой заразе тело на вторую половину вечера. Как-нибудь задобрю народного героя.
Я ставлю бокал с белым вином на столик и приобнимаю своего любимого спутника, чтобы журналист смог нас сфотографировать. Парнишка благодарит и просит ответить на несколько вопросов. Вопреки опасениям, ничего компрометирующего вытащить не пытается. Нужно отдать должное организаторам выставки, ведь акулы пера сегодня ведут себя крайне вежливо и сдержанно.
Это очень кстати, потому что в середине вечера меня настигает головная боль. Я продолжаю улыбаться и разговаривать со всеми, кто к нам подходит, периодически прикрывая Сережу, но на сражение с обнаглевшими журналистами меня бы точно не хватило. Разумовский замечает, что со мной что-то не так, когда я дергаюсь от новой вспышки в голове во время общения с самим Тройским. Не дав ему ничего возразить, извиняюсь и линяю в уборную.
Там, в приглушенном свете и отсутствии шума, становится немного легче. Я опираюсь руками на раковину и рассматриваю свое отражение в зеркале. В принципе, сойдет, только очень бледная и глаза какие-то испуганные. Надо бы умыться, да вот только водостойкой косметикой не пользуюсь, не люблю такую. Поэтому просто держу ладони под холодной тонкой струей, после чего провожу ими по шее. Так. Все. Упрямства во мне хоть отбавляй, конечно, но сейчас даже я понимаю, что пора сдаваться. Просушив кожу бумажным полотенцем, бросаю последний взгляд на свое отражение и собираюсь уйти.
Из зеркала на меня смотрит чернота. Я протягиваю руку и касаюсь гладкой поверхности, гадая, что за спецэффекты такие в туалете. Это идея Тройского? Или организаторов? И что оно призвано показать? Внезапно от моего пальца по зеркалу начинают расходиться трещины. Вскрикнув, отшатываюсь и бросаюсь к двери. Вот совсем неудачная инсталляция, абсолютно провальная. Я выскакиваю в коридор, но и тут со всех сторон наступает темнота, затягивая все вокруг, словно туман.
И теперь я наконец принимаю тот факт, что творческие маразмы тут не при делах. Позади раздается треск разбитого стекла. Захлопнув дверь в уборную, застываю посреди коридора и в панике оглядываюсь. Заходить в черный туман совсем не хочется, но он заполонил почти все вокруг. Я прижимаюсь спиной к стене и с ужасом наблюдаю, как по двери напротив ползут новые трещины.
— Этого нет, — шепотом говорю себе и закрываю глаза, обхватив себя руками. — Этого нет, это просто фокусы печати, этого нет.
Когда туман накрывает меня с головой, я, заскулив, сползаю по стене и сажусь возле нее на колени. Отовсюду доносится какой-то непонятный вой, и вот уже оказывается, что темнота не такая уж непроглядная. Она движется, течет, в ней повсюду нечеткие очертания… чего-то. Я зажимаю уши, потому что слышать странные пугающие звуки становится невыносимо. Такое ощущение, что подо мной нет пола, что я падаю, тону, и темнота смыкается надо мной, а неведомые твари тянут свои лапы, чтобы затащить еще глубже. Это похоже на воду, словно меня бросило в центр океана без возможности выплыть.
Что-то трогает за плечо. Я пытаюсь отползти, уйти от прикосновения, но даже двинуться не могу. Отчаявшись поднимаю голову. Хотя бы увижу, что именно станет моей гибелью.
— Анна, — в ужасе шепчу, глядя на бледное лицо перед собой. И тут же исправляюсь: — Джосет.
Она склоняется надо мной, что-то шепчет. На ней все та же больничная одежда, темные волосы убраны за одно плечо, изможденное угловатое лицо выглядит до странного спокойным. Бледные потрескавшиеся губы продолжают двигаться. Я не могу различить слов, но думаю, что она говорит на французском. Джосет склоняется надо мной и берет за руки. Ее прикосновения ощущаются отчетливо, словно женщина жива.
Она прижимается лбом к моему, не замолкая, потом и вовсе обнимает меня. Деваться от нее все равно некуда, поэтому я просто закрываю глаза и не сопротивляюсь ее холодным рукам. Постепенно вой и стенания вокруг затихают. Мне страшно поднять голову и посмотреть вокруг, но сделать это приходится, потому что прикосновения Джосет постепенно исчезают, будто стекают по коже легким ветром. Решившись, я бросаю быстрый взгляд вперед. Никакого тумана вокруг нет больше нет, только коридор. А в нескольких шагах от меня тот самый журналист, на чьи вопросы мы отвечали ранее.
— Охрененные кадры, — восторженно шепчет он, держа в руках фотоаппарат. — Перепившая подружка Разумовского, да мне за такое целое состояние отвалят.
— Подожди, — прошу, выпрямляясь. Пытаюсь встать, но ноги не держат. — Подожди, пожалуйста, я не… Дело не в алкоголе.
— А в чем? Наркота? Еще лучше! — радостно сообщает он.
Черт. В другое время я бы его уже скрутить успела, а теперь даже встать не могу.
— Давай-ка еще фотку, — с ухмылкой говорит журналист и поднимает камеру.
Снять ничего не успевает, потому что его хватают за плечо и разворачивают. За ним я вижу взбешенного Разумовского, который выдергивает из рук парня фотоаппарат и с силой швыряет на пол. Такого кощунства устройство не выдерживает. Журналист верещит про произвол, но Сережа на него внимания не обращает, отталкивает в сторону.
— Ася, — зовет он, присаживаясь передо мной на корточки. Обхватив мое лицо ладонями, спрашивает: — Ася, что случилось? Он что-то сделал?
— Нет, — шепчу я. — Печать, кажется, дурит.
Журналист ругается, тряся испорченной камерой, кричит про заявление в полицию и суд. Впрочем, возмущается он недолго, потому что в его челюсть впечатывается кулак вполне себе материального Птицы. А потом еще раз, окончательно выбив парня из реальности на некоторое время. Пернатый окончательно доламывает фотоаппарат и ломает карту памяти.
— Купишь ему новую, — пожимает плечами он в ответ на Сережин взгляд.
— Ася, ты можешь встать? — спрашивает Разумовский.
— Вряд ли, — качаю головой, словив новый приступ боли.
— Что с тобой, мышка? — интересуется Птица, опускаясь рядом с Сережей. Они смотрят друг на друга, но вслух свои мысли не озвучивают. — Слишком крепкое вино?
— Наверно, — тихо соглашаюсь я, слабо улыбнувшись.
— Нужно ее забрать отсюда, — говорит Сережа и поднимает меня на руки. — Найди другой выход и позвони Олегу.
— Раскомандовался, — ворчит Птица, но достает телефон.
В желтых глазах мелькает что-то, очень похожее на панику.