Часть 77
Я растерянно смотрю на молодую женщину в белом халате, которая объясняет мне, что в ближайшие пару месяцев нам с ней будет очень и очень весело вместе. И видеться мы будем довольно часто, чтобы когда-нибудь в будущем я смогла без проблем забеременеть, если захочу. Глянув на небольшую брошюрку, которую она мне дала, где громадными буквами написано «Эндометрит», принимаюсь слушать еще усерднее, потому что одно название болячки действует на нервы.
Из кабинета выхожу с кипой рецептов и прочих назначений. Обо всех необходимых процедурах Светлана Эдуардовна договорится сама и скинет мне расписание. Увидев у меня гору бумажек, Разумовский из слегка бледного становится белым как мел. Я спешу заверить его, что все не так страшно, сейчас укольчик бахнем, и пройдет, но он успевает заметить название на долбанной брошюре и лезет в Интернет. Обреченно вздохнув, плетусь к выходу из клиники. Весь путь до машины Сережа дрожащими пальцами листает разные статьи и постепенно становится еще белее. Зачитавшись, едва не врезается в дверцу джипа, я успеваю его перехватить за локоть и открыть ее.
— Не нагнетай, — требует Птица с заднего сиденья, стоит только Разумовскому открыть рот. — Она ж не умирает. Вылечится.
Глянув через Сережино плечо, добавляет:
— Детей мы все равно не планируем.
Я бросаю на него взгляд через зеркало заднего вида и интересуюсь:
— То есть детей ты от меня не хочешь?
— Душа моя, посмотри в окно, — закатывает глаза пернатый. — Как в таком мире можно думать о каких-то детях?
Я поворачиваюсь к указанному окну и вижу, как невдалеке по тротуару прогуливается девушка с ярко-желтой коляской. Обернувшись, выразительно смотрю на Птицу. Тот бормочет что-то нечленораздельное про несовершенство системы и абсолютно неподготовленный город. Ясно. В анекдотах нерадивые папаши за хлебом на двадцать лет выходят, а наш за топливом на тридцатку сгоняет. Разумовский отчитывает нас за несерьезное отношение к проблеме. Я покаянно киваю, выезжая с парковки. Птица демонстрирует неприличный жест и пропадает. Ладно, он все еще злится после стоматолога, хоть и ничего глобального там не было.
— Солнышко, закрой статьи, — прошу я, пристроившись за серой Ладой. — Только нервы себе мотаешь. Светлана Эдуардовна расписала схему лечения, договорится о физиотерапии. Сейчас в аптеку заскочим, а потом я побегаю по башне и найду кого-нибудь, кто умеет внутримышечные ставить. Не кататься же два раза в день в клинику.
— Ася, я просто беспокоюсь за тебя, — тихо говорит Разумовский.
— Знаю, родной. И, видишь, не отмахиваюсь от лечения. Все будет хорошо. Я честно выполню все назначения, ведь в будущем хочу от тебя парочку вредных, но любимых малышей. Очень.
Это действует. Разумовский улыбается и прячет телефон в карман.
Я торможу у супермаркета и молча жду, пока Сережа прочитает в Интернете, можно ли мне нагружать себя ходьбой. Мысленно напоминаю, что он волнуется и действует так, как привык. То есть по любому поводу лезет в сеть. Вряд ли Разумовский ранее сталкивался с такими болячками, поэтому сейчас особенно дергается от незнания и потери такого необходимого контроля над ситуацией.
Закончив, Сережа накидывает на голову капюшон и выходит из машины. Я делаю глубокий вдох перед тем, как последовать за ним.
— В статьях пишут, что пониженный иммунитет может быть дополнительным фактором риска, — назидательно заявляет Разумовский, когда мы останавливаемся рядом с длинным фруктово-овощным прилавком. — И нужно больше гулять.
Я с важным видом соглашаюсь и даже не говорю, что солнечный свет кое-кто видит вживую раз в полгода, а о существовании овощей до знакомства со мной вообще предпочитал не вспоминать. Втайне радуюсь, что его немного отпускает нервозность от обилия людей вокруг. По крайней мере, пока он сосредоточенно вычитывает, какие продукты повышают иммунитет. Решив вручить свое здоровье в Сережины руки, достаю список, который написал Олег. От руки. Волков наотрез отказался использовать приложение, потому что нет в этом какого-то духа. На меня посмотрел недружелюбно, когда я спросила, про чьего духа речь. Короче, не понимаю я ничего, дитя прогресса.
Вообще, все это можно было заказать в башню и не бродить по рядам, но Олег настаивал, а я решила, что Сереже будет полезно выгуляться хотя бы в магазине. Есть у меня предположение, что супермаркет уже окружен табуном охраны, но проверять его, пожалуй, не буду. Упрекать Волкова в излишней предосторожности было бы очень глупо, учитывая, с какой частотой нас пытаются прибить, покалечить или принести в жертву.
И все было бы отлично. Семейный поход в магазин, призрачный Птица зудит, что мы не тем занимаемся, предаемся лени, пока город пожирает чума коррупции и беззакония, кстати, еще вон те орешки надо захватить. Сережа гуглит, сколько белка в грибах. Гугл честно сообщает ему рецепты приготовления белок с грибами, потому что на нервах Разумовский умудрился опечататься. Я тащу в тележку шоколадки с изюмом.
Майор Гром обрывает мне телефон.
Выругавшись, пристраиваю свою ношу на ближайшую полку и отвечаю.
— Ася, ты мне нужна, — заявляют на том конце линии. — Это срочно, вопрос жизни и смерти.
— Юля послала тебя за тампонами, а ты завис?
— Не до смеха. Я бы позвал еще кого-то, но Ксюша на задании, а Юля не отвечает. Можешь приехать?
— В участок? — тоскливо спрашиваю, уже понимая, что ничего хорошего меня не ждет.
— Нет, Дубин тебе адрес пришлет.
— Лечу на крыльях любви к правоохранительным органам, — торжественно сообщаю, но майор шутку игнорирует и просто отключается.
Сгребаю шоколадки и быстро возвращаюсь к Сереже, сообщаю ему новости и пытаюсь игнорировать нецензурщину от Птицы. Разумовский беспокоится и предлагает поехать вместе, а лучше вообще отказаться, ведь я больна. Но я не больна, и Гром не говорил, что собирается гонять меня по полигону, так что ничего страшного. Может, что-то по делу Рубинштейна. Мы на прошлой неделе ему притащили третьего приспешника, майор был рад до позеленения.
В любом случае, отпихиваться от просьбы Грома нельзя. Лучше поскакать перед ним на задних лапках сейчас, чтобы потом он не пришел к нам с обвинениями в поджоге какого-нибудь мусорного бака. Да и помочь ему хочется, если честно.
Короче, Шура как обычно был назначен нянькой. Сережа не настаивал, но я и не отказывалась, компания синеволосого наемника мне по душе. Передав Разумовского с пакетами Олегу, подбираю на первом этаже своего сегодняшнего компаньона и вместе с ним отправляюсь на подвиги в Выборгский район.
Если честно, я не совсем понимаю, какие именно подвиги нам предстоит совершить в новостройке, и зачем вообще майору понадобилось мое участие в чем-либо. Нет, могу, конечно, предположить, что он испытывает ко мне нежные дружеские чувства и скучает, когда мы не вместе. Вот только при каждой нашей встрече Гром выглядит как священник, который собирается в тридцатый раз изгонять неугомонного демона и вот прямо сейчас будет стучать ему крестом по челу рогатому. Сегодня у нас аж два демона, да.
www.akrahotels.com
Мы с Шурой звоним в домофон, и дверь открывается со второго гудка. Никто даже не спросил, кто мы и какого черта нам надо, что внушает еще большие опасения. Поднявшись на лифте на восьмой этаж, идем направо по длинному коридору и останавливаемся у нужной двери, которая приоткрыта специально для нас. Наверно.
— Ох и не нравится мне это, — комментирует Шура, озвучивая мои мысли.
Я все равно стучусь, после чего слышатся быстрые шаги, и дверь распахивается на всю широту души, едва не сделав из меня мопса. На нас смотрит очень нервный Дубин и торопливо приглашает внутрь квартиры, постоянно оглядываясь.
— Пахнет ловушкой, — громко шепчет наемник.
— Им же хуже, — пожимаю плечами и захожу в коридор.
Дмитрий ведет нас дальше, и за поворотом мы видим майора Грома и какую-то расстроенную шатенку лет сорока, которая обнимает себя руками, еле сдерживает слезы и смотрит на закрытую дверь в комнату. Я едва успеваю поздороваться, как Игорь загораживает нас друг от друга и со своим вечным хмурым видом посвящает меня в суть дела. Они с Дубиным приехали на вызов, сделанный Яной Львовной, шатенкой, стоящей позади него. Она очень беспокоится за свою дочь, Машу, запершуюся в комнате, подозревает, что с ней случилось что-то плохое. Девушка пришла домой вчера поздно вечером в крайне потрепанном виде и со следами побоев на лице, а может, и не только на лице. С тех пор истерит у себя, никого не подпускает, выходила только в туалет. Яна Львовна в панике вызвала полицию, потому что побои же.
— А ты с каких пор такими делами занимаешься? — шепотом спрашиваю я.
— С тех пор, как Прокопенко под любым предлогом отсылает меня как можно дальше от участка, — угрюмо объясняет Гром.
— Мы вчера на окраине к пожилой женщине ездили, — печально говорит Дубин. — Заявление принимали о том, что у нее страшная черная тварь ворует маринованные огурцы с балкона.
Майор сердито смотрит на напарника, явно недовольный тем, что тот делится такими чудесными воспоминаниями. Я советую в следующий раз взять соль, железо, осиновый кол и парочку братьев по фамилии Винчестер, а потом быстро интересуюсь, зачем меня-то позвали.
— Потому что при моем появлении ее накрывает еще большая истерика, — произносит Игорь, покачав головой. — Слушай, я бы не стал тебе звонить, но выбора нет. С девчонкой явно что-то сделали, а говорить с мужчинами она отказывается. С матерью тоже.
— Будем пробовать, — киваю я и протискиваюсь мимо него к двери.
Значит, Маша. Ну ладно. Сначала стучу, но в ответ получаю надрывный посыл в тридевятое царство. Точнее, чуть левее. Осторожно открываю дверь и заглядываю в щелочку. Комната красивая, оформлена очень оригинально. Повсюду картины, написанные, а не просто отпечатанные постеры, фотографии в причудливых рамках, светлая мебель, на которой можно разглядеть цветочный орнамент, выполненный детской рукой. Бежевые шторы плотно задернуты, а на кровати у стены сидит растрепанная девушка в черном длинном халате и, скрючившись, обнимает большого плюшевого зайца. Я проскальзываю в комнату и закрываю за собой дверь.
— Привет, — тихо подаю голос, остановившись на пороге.
Девушка вздрагивает и отползает к изголовью кровати, грубо бросив:
— Убирайтесь.
— Извини за вторжение. Мария, да? Меня зовут Ася. Мой друг, майор, позвал меня…
Маша мотает головой из стороны в сторону и прячет лицо, уткнувшись в игрушку. Следы побоев на щеке и лбу я успеваю рассмотреть. Как и разбитую губу. Она даже косметику размазанную не стерла. Все внутри сжимается в тугой узел, ведь сомнений в том, что случилось, почти нет. Я медленно подхожу к кровати и присаживаюсь на другой край, подальше.
— Твоя мама очень беспокоится и поэтому вызвала полицию, — мягко объясняю, стараясь особо не разглядывать девушку. — Майор пригласил меня, потому что заметил твое нежелание с ним общаться.
— Я и с вами не хочу общаться, — говорит Маша, не поворачиваясь. — Оставьте меня в покое. Все.
— Ты была в больнице?
— Уйдите, — шепчет она.
— Хорошо.
Я встаю и делаю шаг к двери, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. Гром обратился не по адресу, у меня совершенно нет опыта для таких ситуаций. Надрать зад обидчикам я могу, спасибо Диме и Олегу, а вот вести задушевные беседы с явной жертвой насилия — не особо.
— Это ты нарисовала? — спрашиваю, остановившись возле одной из картин без рамки. На ней изображено закатное солнце над морем. — Красиво. Я тоже рисую, много. Недавно выставлялась. Ты училась где-то или так, сама?
— Сначала сама, — тихо говорит Маша. — Потом училась.
— О, прямо как я. А где училась?
Девушка называет художественную школу, но она мне незнакома.
— В Тихвине, — поясняет Маша, заметив мое недоумение. — Мы там раньше жили. Потом сюда приехали, полгода назад. — Она морщится и сжимает крепче игрушку. — Я не хотела.
— Это маслом написано? — Я указываю на стандартный натюрморт, который учат рисовать в каждой художественной школе. — Мне вот акрил больше нравится. А как ты сделала такие тени? Очень круто.
— Да там просто, — вздыхает Маша и объясняет.
Я задаю еще пару вопросов о техниках, ответы на которые мне прекрасно известны, но девушке мой интерес приходится по душе. Позы она не меняет, но хотя бы разговаривает со мной. Перед тем, как я перехожу к картине с журавлями, Маша произносит:
— Я вас знаю. Вы та художница, что с Разумовским встречается. Про вас много пишут.
— Да уж, много. О чем в последний раз читала?
— О том, что вы в эскорте работали, а теперь прикрываете Разумовского, который на самом деле влюблен в своего сотрудника.
— Хорошее у людей воображение, — заявляю, уважительно присвистнув.
— Вас это не задевает?
— Да пусть пишут, мне-то что? Они за это деньги получают, работа у людей. Про меня и раньше всякую хрень писали, просто не в таких масштабах. Послушай, Маша…
— Я не буду подавать заявление, — неожиданно твердо говорит девушка, теребя уши зайца. — Зря мама вас всех вызвала. Не хочу в это все… Я же знаю, что будет…
Вернувшись к кровати, снова сажусь, но уже поближе.
— Расскажешь, что произошло? Не для протокола, обещаю. Никто не будет заставлять тебя заявление писать, но может быть, я смогу помочь.
Она мрачно усмехается, потом начинает смеяться и качать головой, а после смех переходит в истерику. Я подползаю совсем близко и спрашиваю разрешение, чтобы обнять ее. Вместо ответа Маша буквально валится на меня и теперь уже просто рыдает, громко и очень горько, так, что мне самой охота плакать. Хочется сказать, что все будет хорошо, однако, знаю, что не будет. В нынешней ситуации это самая отвратная фраза, поэтому просто обнимаю девушку и глажу по голове. Дверь приоткрывается, из-за чего девушка вздрагивает и жмется к моему боку.
— Мать, помощь нужна? — спрашивает Шура, просунув синеволосую голову в комнату.
— Воды принеси, — говорю, махнув на него рукой. — И сумку мою.
Наемник скрывается в коридоре, возвращается через минуту. Крадучись, проскальзывает в комнату, дает мне полный стакан и ставит рядом с ногами сумку. Потом так же тихо выходит. Я уговариваю Машу попить воды, помогаю, потому что руки у нее трясутся. Теперь синяки и ссадины видно еще сильнее. Страшно думать, что под халатом. Поставив полупустой стакан на пол, лезу в сумку и достаю шоколадку с изюмом, разворачиваю и сую девушке. Запоздало думаю, что надо было спросить про диабет, и тут же озвучиваю свою мысль. Маша качает головой, потерянно рассматривая шоколадку.
www.akrahotels.com
— Можешь ничего не говорить, — тихо сообщаю, продолжая гладить ее по плечу. — Только очень прошу тебя поехать со мной в больницу.
— Не хочу, чтобы они… — Маша делает судорожный вдох. — Я знаю, как обращаются там… Читала в Интернете.
— Я отвезу тебя в частную клинику, очень хорошую. Буквально сегодня там была, эндометрит поставили, блин. Никто тебя там даже расспрашивать не будет о произошедшем, если не захочешь. Но скажу по секрету: майор Гром отличный полицейский, ему можно доверять. Он твоих обидчиков вмиг прищучит.
— Не хочу, — шепчет Маша. — Не хочу участвовать во всем, что дальше будет. Пусть лучше так… Все равно сама нарвалась, дура.
— Во-первых, ты не дура, — твердо говорю, взяв ее за руку. — Во-вторых, твоей вины уж точно нет.
— Вы даже не знаете, что случилось.
— Никакой разницы. Ни один человек не виноват в совершенном над ним насилии.
Маша опускает голову и ковыряет ногтем изюм в шоколадке.
— В-третьих, ты можешь сказать обо всем мне. Я надеру зад всем, кто тебя обидел, без протоколов и прочего. Меня сирийский наемник тренирует, я бы сама с собой связываться не рискнула.
Девушка откусывает от шоколадки кусочек, долго жует, а потом рассказывает стандартную историю. Абсолютный ужас нашей жизни в том, что такие случаи вообще можно назвать «стандартными».
Маше семнадцать, подружки из новой школы позвали гулять, встретились со знакомыми парнями, которые на пару лет постарше. Уговорили девчонок пойти к одному из них в квартиру, у него родители на даче с ночевкой. Посидели, выпили, пообщались, музыку послушали. Маше понравился один парень, Витя, они долго разговаривали, и она не заметила, как одноклассницы ушли домой. Витя захотел более близкого знакомства, а Маша нет. Она попыталась покинуть квартиру, ей не удалось, подключился и второй парень, Коля. Девушку никто из них слушать не стал, не остановили их ни мольбы, ни слезы, ничего.
В середине истории нам пришлось прерваться, потому что Машу снова накрыло, сильнее, чем в предыдущий раз. Я опять держала ее, сама внутренне заходясь в истерике, предлагала остановиться, если так тяжело. Девушка срывающимся голосом рассказала все до конца, хоть некоторые подробности мне знать совсем не хотелось, но все, что я могу для нее сделать сейчас, — выслушать.
— Ты знаешь их фамилии? — спрашиваю, когда Маша затихает.
— Нет, — чуть слышно отвечает она.
— Адрес квартиры помнишь? Назови, пожалуйста.
— Я не хочу заявление…
— И не надо. Просто назови адрес, мы разберемся сами. Обещаю, тебя это никак не затронет. Уродов надо наказать, поверь мне, они будут знать, за что.
Маша отстраняется и диктует адрес, который я забиваю в мобильник. Следующие полчаса трачу на то, чтобы все-таки уговорить девушку поехать в клинику. Получается только после того, как ко мне присоединяется Юля Пчелкина, примчавшаяся на зов Грома. У нее дар убеждения прокачан лучше. Пока она помогает Маше переодеться, я выхожу в коридор и без предисловий выгоняю всех в гостиную. Коротко обрисовываю майору ситуацию, тот матерится и рвется в бой. Останавливает его Дубин. Что они могут без заявления?
— Убеди ее, — требует Игорь, указав в сторону комнаты. — Иначе я найду тварей просто так.
— Сделай мне четки, когда в тюрьму попадешь, — бормочу я. — Оставьте девочку в покое и дайте нам время. Что-нибудь придумаю.
— Знаю, что ты придумаешь, — тихо рычит Гром. — Если он…
— Я просто попрошу его накопать на них что-то еще. Может, получится притянуть их по другому преступлению.
— Если нет?
— Значит, вдвоем поедем в Магадан.
Спор приходится прервать, ведь мы слышим, как открывается дверь. Игорь с Димой остаются, чтобы успокоить паникующую мать, а мы с Юлей выводим Машу из квартиры. Спустя минут двадцать к нам присоединяется Яна Львовна и Шура. Я объясняю девушке, кто он такой, и спрашиваю, можно ли нам взять его с собой. Та затравленно осматривает наемника, который изо всех сил пытается выглядеть безобидно, задерживается на его синих волосах и кивает.
В машине я сажаю Шуру на переднее пассажирское место, остальные забираются назад. Мне бы по пути Сереже позвонить, вот только разговаривать с ним при всех не хочется. Я занимаю водительское кресло и откладываю это на потом. Очень уж опасаюсь, что Маша передумает ехать, пока я снаружи буду просить Разумовского вытащить всю подноготную парочки мудаков.
Клиника встречает нас спокойствием, уютом и улыбками персонала. Перед тем, как завести туда Машу, я отправляю своего наемника, чтобы предупредил всех. Светлану Эдуардовну администраторы тоже подготовили. Яна Львовна с дочерью заходят в кабинет, а мы с Шурой падаем на кресла в зале ожидания. Пчелкина меряет помещение шагами, о чем-то сосредоточенно думая.
— Че, поотрываем гадам яйца? — предлагает наемник.
— Гром их потом нам поотрывает, — невесело замечаю, вперившись взглядом в огромный аквариум. — Надо как-то иначе.
— Припугнем? Я просто в толк не возьму, девчонка ж ребенок еще, как рука-то поднялась? Да еще так. Фу, меня сейчас стошнит. Давай все-таки яйца поотрываем.
— Уймись ты со своими яйцами, — тоскливо прошу, следя за большой оранжевой рыбой.
— Яйца не мои, я вообще-то знаю, что такое «нет», — обиженно заявляет наемник. — Я бы никогда…
— Извини, — качаю головой и откидываюсь назад. — Меня саму тошнит от всего этого. В голове не укладывается… Сразу Гречкин вспоминается.
— Надо было его пристрелить.
— Надо было, — тихо соглашаюсь.
И этих надо бы. Я даже представить себе не могу весь ужас, через который прошла эта девочка. А что еще ей предстоит? Содрогнувшись, звоню Славе и прошу подобрать хорошего психотерапевта. Потом буду сидеть в пустой ванне и подвывать от всего, что сегодня услышала. Сейчас надо делами заниматься, я не имею права раскисать и дергаться. Нужно позаботиться о девочке.
После того, как они с мамой выходят из кабинета, меня ждет долгий разговор со Светланой Эдуардовной, которая убеждает, что нужно написать заявление. Я объясняю, что Маша этого не хочет, но обещаю попробовать уговорить ее. Женщина отдала Яне Львовне все документы и составила нужные акты, ведь они понадобятся, если дело дойдет до суда. Проблема в том, что пока и дела-то нет. Посему просто спрашиваю, что еще понадобится Маше. Чек выходит нехилый. Значит, наступаем на горло принципам и идем к Сереже. Это того стоит.
Светлана Эдуардовна предлагает Яне Львовне оставить дочь в стационаре на пару дней, и совместными усилиями нам удается объяснить Маше, что полежать под наблюдением профессионалов необходимо. Позже я прошу ее маму не беспокоиться об оплате. Отлично понимаю, что бухгалтер в бюджетной организации такие расходы не потянет, к сожалению.
Еще немного поболтав с Машей, оставляю ее с мамой, подбираю в зале ожидания Шуру и еду домой. Пчелкина успела сбежать из клиники без нас. Даже немного жаль, я бы хотела с ней поговорить.
В офисе за рабочим столом обнаруживаю Птицу. Сережи с ним нет. Плохо. На мое появление пернатый реагирует традиционной завлекающей ухмылкой и хмурится, когда не отвечаю тем же. Я подхожу к нему и робко присаживаюсь на край стола.
— В чем дело? — спрашивает Птица, рассматривая меня снизу вверх.
— Есть кое-что, — начинаю, глядя себе под ноги. — Я понимаю, что ты таким не занимаешься, и цели у тебя масштабнее… Знаю, что ты можешь посчитать это мелочью, но для меня совсем не мелочь. Я бы не стала приставать, но…
— Не мямли, душа моя, — вздыхает он. — Тебе не идет.
Птица отодвигает кресло и подает мне руку. Я слезаю со стола и послушно сажусь к нему на колени, обнимаю, вцепившись как клещ. Пернатый водит ладонью по моему бедру и мурлычет на ухо, что скучал, а заодно рассказывает, как именно скучал. Чуть отодвинувшись, целую его в щеку.
— Ну же, — говорит он, усмехнувшись. — Ты же знаешь, тебе я не откажу ни в чем.
— Ты не так давно отказался вырезать со мной цветы из бумаги.
Птица фыркает, разворачивает кресло и открывает ящик стола, достает оттуда ножницы. Подцепив ближайший лист с печатным текстом, делает несколько надрезов и вручает мне результат. Больше всего это похоже на перепившую кривую звезду, а не на цветок, но жест оценен по достоинству.
— Будет центром композиции, — совершенно серьезно заявляю, прижав к сердцу несчастный кусочек бумаги.
— Итак? Говори уже, чтобы мы могли перейти к более интересным занятиям.
И я говорю. Уткнувшись в рыжую шевелюру, рассказываю про Машу и двух ублюдков, надругавшихся над ней. Прошу помочь, поискать информацию про них. Вдруг всплывут другие преступления, и полиция сможет их арестовать, ведь Маша не хочет писать заявление. Я, конечно, еще буду ее уговаривать, но компромат всегда пригодится.
— Я могу посадить их на кол, буквально, и сжечь, — предлагает Птица, дослушав до конца. — Проще и поучительней.
— Нельзя убивать людей, — напоминаю, вздохнув. — Даже этих.
— Душа моя, ты слишком снисходительна к мусору. Город будет чище без них,
— А майор опять засядет возле башни, только теперь вместе со Стрелковым. Нет, Птиц.
— Ладно. Найду, чем их зацепить. У каждого есть грешки, и этот мусор поплатится за свои, раз ты так хочешь.
Птица поворачивается и усаживает меня на стол, гладит по бедрам и ластится, будто настоящий кот. Я вплетаю пальцы в его волосы и ловлю хитрый взгляд желтых глаз.
— Никто не смеет безнаказанно расстраивать мое сердце, — шепчет он и выпрямляется.
— Как ты это делаешь? — тихо спрашиваю, поглаживая его другой рукой по щеке. — Вроде говоришь о том, что собираешься кого-то вздернуть, а звучит так, что хочется кинуться тебя целовать.
— Талант, — заявляет Птица, нагло ухмыляясь, и ведет ладонями по бокам, пальцами пересчитывает ребра. — А теперь. — Он задирает мою футболку, касаясь кожи. Я вздрагиваю и притягиваю его ближе для поцелуя. — Теперь хочу заставить тебя умолять совсем о другом.
***
…Темно и холодно. Я удивленно оглядываю небольшую комнатку, которую Птица гордо называет серверной. Не помню, чтобы тут было так пусто. Всего один стол и экран на нем, больше ничего. Нет даже кресла и извечного переплетения проводов. Я щипаю себя за предплечье, но боли не чувствую. Понятно. Теперь осматриваюсь внимательней и замечаю в темном углу то, что не увидела раньше. Едва взгляд падает на очертание крыла, как я тут же отворачиваюсь. Договоры не стоит нарушать даже во сне, хоть и в чужом.
Долго гипнотизировать взглядом стену не получается, а позади даже шевеления не слышно. Решившись, накрываю глаза ладонью и медленно шагаю по направлению к углу. Чуть-чуть подсматриваю вниз, чтобы не навернуться. Было бы обидно случайно влететь носом в пол и в царстве Морфея. Мне выпускного хватило. Едва замечаю большое черное перо, прижимаю ладонь к лицу плотнее. Сажусь на колени и рукой тянусь вперед. Запястье перехватывают в то же мгновение и дергают на себя. Не удержавшись, почти влетаю в грудь Птице, инстинктивно выставляю другую руку вперед, но глаза держу закрытыми. Под пальцами чувствую мягкие перья.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он своим измененным жестким голосом.
— Магия вне Хогвартса, — бормочу я, садясь удобнее. На коже запястья очень хорошо ощущаются когти. — Не знаю. Думаю, тебе не помешает компания. Здесь как-то пусто.
— Пусто, — повторяет он, и другая когтистая рука сжимает мое горло. — Пусто. Вы загнали меня сюда. Втерлись в доверие, чтобы потом избавиться.
— Неправда, — шепчу я и, взявшись за его ладонь, пытаюсь убрать ее от шеи. — Мы так не поступим.
— Нет? — шипит он, притягивая меня совсем близко к себе. Чувствую его дыхание на щеке. — Вы уже это сделали!
— Мы во сне, Птиц, — мягко объясняю, все-таки умудрившись расцепить его пальцы. — Просто сон. В реальности мы вместе, и мы тебя любим. Слышишь? Я тебя люблю.
— Сладкая ложь, — насмешливо говорит он, проводя когтем по моей щеке.
— Не ложь. Я люблю тебя, и сейчас я здесь, с тобой.
— Конечно, со мной, — с презрением цедит пернатый. — Без меня вы не выживите.
— Не выживем, — соглашаюсь и освобождаю руку из его хватки, тянусь обеими туда, где по моим подсчетам должно быть его лицо. — Ты ведь наш защитник, мы доверяем тебе свои жизни.
Пальцы касаются его щек, проходятся по частям с жесткой кожей. В моих силах лишь представить лицо передо мной, потому что показывать себя настоящего он пока отказывается.
— Почему ты не смотришь? — тихо спрашивает Птица, зеркально повторяя мои действия.
— Потому что ты не хочешь, чтобы я смотрела. Пока нет.
На секунду его руки замирают, а потом он склоняется совсем близко и шепчет мне прямо в губы:
— Душа моя.
— Твоя.
Накатывающую на нас темноту я приветствую с радостью…
Открыв глаза, сразу смотрю направо. Птица спит, лежа на животе, одной рукой обнимает подушку, а другой меня. Со стороны поза выглядит жутко неудобной. Я отодвигаюсь, он ворочается и тут же притягивает обратно, не желая отпускать от себя. Кое-как ложусь на бок и осторожно толкаю его коленкой. Птица ворчит, разворачивается и дарит мне сонный и недовольный взгляд.
— Нога затекла, — виновато говорю, улыбнувшись.
— Сюда иди, — бормочет он и ложится на спину.
Я прижимаюсь к нему, покрываю грудь короткими поцелуями и пристраиваю голову у него на плече. Ногу закидываю на бедро. Птица обнимает меня и шепчет:
— Ты была там.
— Была. И сказала правду. Не верь дурным снам, любимый. Они врут.
— Спи, сердце мое.
Я обнимаю его крепче, кожа под моими руками кажется такой горячей. Эти слова всегда творят со мной нечто необыкновенное, настоящую магию, не поддающуюся никаким объяснениям. Меняют все внутри, разрушают сознание, в котором меня никогда не считали особенной, и выстраивают новое, где я являюсь центром чьего-то мира, где я достойна того, чтобы раз за разом отдавать мне сердце.
Улыбнувшись, закрываю глаза.
Утром просыпаюсь от звонка. Потянувшись, замечаю, что в кровати нахожусь одна. Беру с тумбочки мобильник и отвечаю. Вместо приветствия в трубке гремит мое любимое:
— Какого хрена, Ася?!
— Майор, мы виделись всего неделю назад. Уже соскучился?
— Что твой живодер натворил? — раздраженно спрашивает Игорь. — Почему Коржов и Матвиенко валяются у меня в ногах и признаются во всех преступлениях? Умоляют взять отпечатки чуть ли не сразу с кожей, а?
Я сажусь и напрягаю память. Кто-кто? А-а-а, так это те уроды, которые напали на Машу. Почесав затылок, робко предполагаю:
— Совесть заела, наверно. Зверская вещь.
— Тебе-то откуда знать? — цедит Гром и отключается.
Какой нервный. Я кидаю телефон на вторую половину кровати и с упоением рассматриваю розовые и голубые цветки гортензии в вазе, вытаскиваю из середины букета карточку с признанием в любви. Не удержавшись, целую кусочек картона и прижимаю его к щеке. Счастливо выдохнув, кладу в ящик, где уже набралось приличное количество таких же. Написанные любимой подрагивающей рукой слова всегда разные, но смысл один, и он восхитителен. Как и автор записок.
Я встаю с кровати и направляюсь в ванную, потом переодеваюсь и топаю босиком на кухню. Там нахожу Сережу, который обсуждает с Птицей стратегию будущих переговоров и попутно заливает в мою кружку взбитое молоко.
— Доброе утро, любимая, — улыбается он, обернувшись. — Марго сказала, что ты проснулась.
— Доброе, солнышко.
Я целую его в щеку, а затем и в губы с привкусом карамельного сиропа. Птица подходит, кладет руку ему на плечо. Разумовский закрывает глаза, чтобы через секунду взглянуть на меня янтарной желтизной. Отставив подальше кружку, притягиваю пернатого в объятия и шепчу слова благодарности, а потом со смехом пересказываю разговор с Громом. Грешков у парней набралось прилично, поэтому явление Чумного Доктора напугало их до полусмерти и пробудило жажду понести наказание за свои преступления.
— Спасибо, Птиц, — шепчу я и целую его, долго и очень нежно. Отстраняюсь уже от Сережи. — Он тебе говорил?
— Говорил, — подтверждает Разумовский, касаясь губами моего виска, и передает мне кружку. — Я отправил Дубину всю информацию, которую мы нашли.
— Как же я вас люблю, — весело сообщаю, еще раз чмокнув его в щеку.
— Сегодня мы заканчиваем крупный проект, — говорит Сережа, садясь за стол. — На следующей неделе можем навестить твоего брата и его друга.
— Всеми руками и ногами за, — отзываюсь, утягиваю с тарелки кусок сыра.
— Мы не повезем во Вьетнам костюм, — строго предупреждает Разумовский, глядя на сидящего напротив Птицу.
— Заканчивай нудеть, — фыркает тот.
— Птиц, пожалуйста, — прошу я. — Слишком опасно.
— Да здесь останется костюм, — закатывает глаза пернатый. — С тем климатом у меня все крепления полетят.
Ура тропическому климату.
Мы неторопливо наслаждаемся завтраком и обсуждаем последние новости. Я смеюсь из-за очередной разгромной статьи о нашем романе, Сережа лишь осуждающе качает головой. Ему кажется, что рано или поздно меня такие вещи доконают, поэтому он резко не одобряет подобные детища журналистов. Напоминаю ему, что они за это деньги получают. Просто работа. Кто-то пишет коды, кто-то рисует, кто-то людей лечит, а кто-то клепает желтушные статейки. Да и черт с ними. Подобные штуки заставляют больше ценить других журналистов, которые стремятся освещать интересные и важные темы.
Я засматриваюсь на коварно-мечтательное выражение лица Птицы, который обводит взглядом панораму города, и трясу рукой. Пальцы после вчерашнего дня в студии побаливают. Я почти двенадцать часов просидела за холстом, отрываясь только на туалет и пару вафель, чтобы не помереть с голоду. Разумовский вчера весь день провел за написанием нового кода или что-то в этом роде, поэтому можно смело сказать, что в работе утонули мы оба.
— Давай, — говорит Сережа и берет мою руку обеими своими. Я опираюсь локтем на стол, а Разумовский начинает мягко разминать пальцы, полностью сосредоточившись на деле. — Отдохни сегодня, Ася.
— Мы оба вчера заработались, — напоминаю, наблюдая за его действиями. Краем глаза замечаю, что Птица тоже смотрит. — Предлагаю быстренько разобраться с делами и сходить куда-нибудь. Попьем кофе, погуляем. Как вам план?
— Бездельники, — недовольно комментирует пернатый.
— Мне нравится, — говорит Сережа, улыбнувшись. — Я…
Нас прерывает ворвавшийся в кухню Волков. По его лицу сразу понятно, что хороших новостей нет. Олег зовет нас в офис и исчезает в коридоре. Переглянувшись, мы с Сережей бросаемся за ним. Находим наемника перед большим экраном, куда Марго вывела несколько выпусков новостей. Присмотревшись, закрываю рот ладонью. На видео сплошной хаос, дым, раненые и кричащие люди, паника.
— Где это? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от экрана.
Волков молча указывает себе за спину. Обернувшись, вижу дым. Поначалу мозг отказывается связывать это с происходящим на экране. Пока Сережа не включает звук. Ведущая новостей, тщетно пытаясь скрыть панику, сообщает о том, что новый взрыв только что прогремел на Площади восстания. Всего было зафиксировано шесть взрывов в разных частях города. Перед тем, как сработали бомбы, везде были замечены сторонники Чумного Доктора, также с Площади велась трансляция. Сережа бросается проверять и быстро выясняет, что основной канал, с которого работает Птица, не взламывали. Кто-то создал новый, справедливо полагая, что разбираться люди не будут.
Я оседаю на журнальный столик и очень хочу отвести взгляд от разрушенного обелиска. Конструкция не выдержала и рухнула, погребя под собой несколько машин. Не могу перестать смотреть. Трясущимися руками убираю с лица волосы, задеваю пальцем щеку. Мокро. Выдохнув, стираю слезы.
— Кто? — шипит Птица, оглянувшись на Разумовского.
— Сейчас, — бормочет Сережа, не отрываясь от электронной клавиатуры на столе.
Я вскакиваю и бегу в спальню, чтобы взять телефон. Спешно набираю номер Грома и с ходу выкрикиваю:
— Это не мы!
— Я еду на Площадь, — говорит майор и мрачно интересуется: — Я должен поверить, что Чумной Доктор не организовал теракты, устроенные в его честь, Ася?
— Игорь, мы ничего не делали. Сережа сейчас пытается выяснить, что происходит. Скажи, куда прислать людей для помощи, и…
Гром отключается, не дав мне договорить. Проклятье! Я пинаю ни в чем неповинную кровать и звоню Леше, а потом и родителям, чтобы убедиться, что с ними все нормально. Полина в башне, и мысленно благодарю все небесные и не только силы за это. Вернувшись в офис, как раз застаю злющую и перепуганную сестру. Олега тут уже нет, как и Сережи. Полина говорит, что Разумовский отправил Волкова собрать две группы наемников. Одна останется защищать башню, вторая отправится помогать на местах взрывов. Глянув в сторону окна, сестра не выдерживает и бросается меня обнимать. Я прижимаю ее к себе и опять смотрю на экран.
Рубинштейн.
Наверняка. Первая и единственная кандидатура. Точнее, не он, а его сторонники, действующие по указке своего чокнутого лидера. Больше просто некому так нас подставлять. Остается только радоваться, что после инцидента с Гречкиным люди больше не верят в то, что Чумной Доктор и Разумовский — один человек.
— Марго, — зову я, отстранившись от сестры. — Сколько всего взрывов было?
— Семь, Ася.
Полина отходит к окну и, не отрываясь, смотрит на черный дым.
— Марго, давай найдем и просмотрим все видео, которые предшествовали взрывам, — прошу я, потому что ничего не делать просто не могу. Хочется прямо сейчас кинуться на ту же Площадь, чтобы помочь хоть как-то.
Здравый смысл говорит, что от меня там толку не будет. Я сосредотачиваюсь на результатах поиска.
Спокойно.
Да какое к черту спокойствие?!
Сжав кулаки, заставляю себя дышать размеренно. Олег отправил на помощь наемников. Чумного Доктора с Разумовским никто не связывает. Нужно просто выяснить, какого хрена происходит и кто нас подставляет. Я зову Полину на помощь, и мы вдвоем начинаем просмотр видео. Где-то через полтора часа звонит Гром.
— Я тебе верю, — зло заявляет он.
— Спасибо. А…
— Рубинштейн сбежал, — перебивает меня майор. — Несколько людей напали на следственный изолятор, где его держали. Убили трех полицейских.
— Боже, — шепчу я. Полина оборачивается. — Игорь…
— Не покидай проклятую башню, — бросает Гром и вешает трубку.
Сообщив сестре новость, звоню Сереже, а потом и Олегу. Оба повторяют слова майора. Я обещаю сидеть смирно. А что мне еще остается? Снова берусь за телефон и отхожу вглубь офиса, чтобы связаться с Кризалисом и предупредить его. Восторга мои слова у мужчины ожидаемо не вызывают.
Видео мы с Полиной смотрим до самого вечера. Особо важные я отправляю сразу Дубину, зная, что он покажет их Грому. Потом Сережа еще раз проверит всю подборку, сделанную Марго. Вдруг найдет то, чего мы не заметили. Закончив с просмотром, сестра на некоторое время меня оставляет, но предварительно берет обещание не покидать пределов офиса. Еще одна. Я клянусь стоять на месте, и Полина идет совершать какие-то свои важные звонки.
После возвращения Олега и Сережи мы втроем пытаемся обсудить произошедшее. Вчетвером, вернее. Птица тоже здесь, мечется возле окон и ругается на чем свет стоит. Из всего военного совета можно пока вынести только следующие выводы: я и Сережа в ужасе от того, сколько людей пострадало, Птица бесится из-за несанкционированного использования своего честного имени. Волкова задолбали мы все и вот это вот все, но он единственный среди нас сохраняет относительное спокойствие.
Пока Сережа переругивается со своим двойником, я спрашиваю у Олега про обстановку. Волков занимался Площадью восстания, говорит, что там его чуть не настигли флешбэки из Сирии. Очень уж похоже, особенно те моменты, когда они с наемниками и другими уцелевшими вытаскивали людей из-под рухнувшего обелиска. Рассказывает про парнишку, чью мать убило обломками. Их удар пришелся как раз на пассажирское сиденье, где она была. Мальчишку тоже задело, но жить будет. Возможно, сможет ходить.
— Кошмар какой-то, — бормочу я, качая головой.
Не понимаю. Рубинштейн, конечно, полный псих, но такое… Столько жертв, такие разрушения. Неужели он настолько безумен? И для чего? Что ему это даст?
— Сначала отследим трансляцию, — говорит Сережа, закончив диалог с Птицей. — Она защищена, но мы сможем. Найдем того, кто ее начал, и допросим. Также нам нужно поймать оставшихся сторонников Рубинштейна. Олег, это на вас. Сейчас главное остановить их, чтобы они не устроили еще один теракт.
Мы согласно киваем. Волков направляется к выходу, но не доходит. Свет внезапно гаснет во всем офисе и в коридоре тоже.
— Так, — бормочет Сережа, оглянувшись на окна. — Сейчас. Через пару секунд.
И действительно свет зажигается вновь. Я растерянно смотрю на Разумовского. Тот командует Марго перейти в режим экономии и сократить ненужное освещение, а также позаботиться о поддержании систем жизнеобеспечения и серверов.
— Что случилось? — спрашиваю, когда он замолкает и переглядывается с Птицей.
— В городе электроэнергия в норме, — замечает Олег, указав на окна. — Серый… Никогда бы не подумал, что скажу это. Зови чокнутого. Пусть наденет костюм.
— Что происходит? — повторяю, ощущая легкие нотки паники.
— Ничего, любимая, — говорит Сережа и обнимает меня. — Мы просто проверим здание. Оставайся в офисе, пожалуйста.
— Я могу помочь, — тут же возражаю, отодвигаясь.
— Ася, Рубинштейн на свободе, — напоминает Волков. — И вы нужны ему. Сиди на месте. Я схожу за твоей сестрой.
Собираюсь опять возмутиться, но Сережа целует меня, после чего опять просит подождать здесь, ведь его офис сейчас — самое безопасное место. Усмирив гордость, соглашаюсь. Разумовский меняется с Птицей, который без предисловий идет за костюмом. Я помогаю ему надеть броню, срываю напоследок поцелуй и почти что в отчаянии смотрю, как они с Олегом уходят.
— Черт! — взрываюсь, скинув с дивана плюшевую сову.
Что за хренотень происходит? Нас точно не штурмует полиция, это было бы сразу видно. О приближении сторонников Рубинштейна нам бы доложили охранники, даже об одном. Я сжимаю пальцами виски и пытаюсь думать рационально. Вполне возможно, что это просто сбой. Город сегодня на ушах стоит, столько разрушений, уму непостижимо. Неудивительно, что подача электроэнергии скачет. Сейчас наши люди обшарят башню и ничего не найдут. Можно будет выключить свет, зажечь свечи.
— Ася.
Я опускаю руки. Оборачиваюсь.
— Агнесс, — тихо говорю, глядя на черноволосую наемницу.
— Надеялась, что ты тоже уйдешь, — заявляет она. В ее голосе никакой насмешки, только нотки сожаления. — Привыкла, что ты всегда лезешь вперед.
— Учусь. Что ты здесь делаешь?
Агнесс достает из сапога нож и с размаху вонзает его в электронную панель у закрытой входной двери. Что-то щелкает, искрит.
— У меня задание, — произносит женщина, шагая к Сережиному столу. — Я здесь одна, не волнуйся. Идеальный кандидат для этого. Знаю всю вашу чудесную башню. Мне нужны кое-какие данные.
Я двигаюсь к ней, не упуская из виду ни на секунду.
— Могла бы попросить.
— Сомневаюсь, — усмехается она. — Давай так. Посиди, а я скачаю то, что мне нужно.
— Что ты собралась качать?
— Мелочи, — пожимает плечами наемница. — Пару записей с камер. Может, аудио. Документы.
— Агнесс, — предупреждающе говорю, загородив ей дорогу.
— Сами виноваты, — произносит она. — Из-за вашей выходки с Гречкиным почти никто не верит в то, что Разумовский — это Чумной Доктор. Мне поручили принести доказательства.
— Зачем? Зачем ты вообще к нему переметнулась?
— Тебе не понять, — говорит Агнесс, проведя пальцем по столу. — Отойди, Ася. Я не хочу делать тебе больно.
— Нет.
— И Шура так сказал, — печально сообщает она.
Я сжимаю пальцы в кулак. Вот стерва.
— Что ты с ним сделала?
— Вырубила. Вроде жив. Мне нужен был пропуск, чтобы лифт поднялся сюда. Меня-то стерли из базы. Даже жаль, что все так.
— Марго, протокол номер сто семнадцать.
— Отклонено, Ася, — выдает ИИ. — Режим экономии не предусматривает названный протокол.
Вот ведь черт. Я хватаю со стола вазу с намерением раздолбать электронную панель, но Агнесс успевает выбить ее и, вывернув мне руку, с силой оттолкнуть назад. Отступать я не намерена и, к чести Волкова, относительно неплохо держусь. Недолго, правда. Понятное дело, что против тренированной умелой наемницы мне не выстоять, но была надежда на возвращение кого-то из своих.
Вторая причина упорствовать тоже есть. Нужно отвести ее от стола. Это у меня отлично получается, но и огребаю я от нее нехило. Агнесс пресекает мою попытку дотянуться до оружия в ее наплечной кобуре и бьет коленом в грудь. Я задыхаюсь и несколько секунд не могу понять, где верх и низ. Помогает мне в этом журнальный столик, об который бьюсь плечом при падении. Пытаясь научить тело дышать, я отчаянно ищу силы встать, но никак не могу подняться. Каждая попытка оканчивается неудачей.
www.akrahotels.com
— У тебя пара ребер треснули, — отстраненно говорит Агнесс, пробегая пальцами по электронной клавиатуре. — Наверняка. Полежи.
Я хочу послать ее, но захожусь кашлем, из-за чего в грудной клетке растекается новая вспышка боли.
— Идет загрузка данных, — сообщает Марго.
— Зачем тебе это? — хрипло спрашиваю, оглянувшись. Чертыхнувшись, стираю кровь из разбитой губы с подбородка. — Чем он тебя купил?
Агнесс проверяет уровень загрузки и смотрит на меня.
— Силой, — просто говорит она.
В дверь кто-то стучит, сначала тихо, потом громче и громче. Думаю, установить бронебойное стекло было плохой идеей. Я опираюсь ладонью о столик и приподнимаюсь, сажусь на колени.
— Какой еще силой?
— Ты не поймешь.
— Он просто подсадил тебя на наркоту, Агнесс! Рубинштейн использует твои возможности и выбросит. Можешь спросить у Софии, его ассистентки. Она подыхает в больнице.
— Мне плевать на его таблетки, Ася. Я их не принимаю. Когда все закончится, он даст мне силу, достаточную силу, чтобы разобраться с врагами.
— Какими врагами? — со стоном спрашиваю, тяжело навалившись на столик. — Зачем ты продала нас ему? Мы бы тоже помогли тебе, черт бы тебя побрал!
Агнесс бьет по панели ладонью и выкрикивает:
— Думаешь, я идиотка?! Никто из вас мне не поможет убить их! Поверь мне, я пыталась!
— Да кого?!
Наемница выходит из-за стола и дергает ворот черной футболки, оголяя часть большого шрама на груди, похожего на ожог.
— Тех, кто сделал это со мной, — зло шепчет она. — Это и не только. Никто из них не был наказан, а меня выбросили на помойку. И это не метафора, Ася. Мне плевать, что там задумал Рубинштейн. Я сделаю свою работу, доведу дело до конца и получу награду.
— Загрузка завершена. Подтвердите передачу данных, — говорит Марго.
Агнесс поворачивает к столу, а я отталкиваюсь от своего и громко требую:
— Стой. Иначе выстрелю.
Женщина замирает и смотрит на меня, потом на пистолет в моих руках. Тот самый, который минуту назад крепился к журнальному столу снизу.
— Не выстрелишь, — качает головой она.
— Остановись Агнесс, пожалуйста. Мы поможем, разберемся с теми, кто причинил тебе боль. Только остановись.
— Боль, — усмехается наемница. — Они насиловали, калечили и жгли. Убили меня. И лучше бы убедились, что я действительно мертва. Ничего вы не сделаете, Ася. Есть люди, которых не достать ни с помощью денег, ни с помощью наемников.
Она смотрит в сторону стола.
— Агнесс, пожалуйста, не надо, — прошу я, тяжело дыша. — Мы придумаем что-нибудь.
— Ты не выстрелишь. Кишка тонка. Я дважды видела это.
— Агнесс, стой! — в отчаянии выкрикиваю, когда она отворачивается и тянется к клавиатуре.
Выстрел кажется оглушительным. Наемница вздрагивает, дергается назад, но опять пытается коснуться панели. Я нажимаю на курок повторно. На этот раз Агнесс хватается руками за живот, делает шаг вперед. Ее шатает в сторону, и она падает. Больше не шевелится. Я опускаю руки, кое-как поднимаюсь на ноги и иду к столу. Нажимаю на отмену, оставляю пистолет рядом с клавиатурой. Отступаю назад. Дверь содрогается под градом ударов, а я сажусь рядом со столом и жду.
Жду, кажется, вечность.
Дверь все-таки открывается. Рядом со мной падает на колени Полина, о чем-то спрашивает. Волков подходит к Агнесс, проверяет пульс. Наемница лежит, неестественно выгнувшись. Я отпихиваю руки сестры и подползаю к телу Агнесс, загораживаю ее от Олега. Футболка задралась на животе, выставляя на всеобщее обозрение огромный шрам от ожога. Я поправляю ткань, чтобы скрыть его, пачкаюсь в крови. Дергаю ворот, теперь не видно и той части, что есть на груди.
Она никогда их не показывала. И точно не хотела бы, чтобы кто-то видел. Особенно вот так.
— Похоже, Агнесс была одна, — говорит Олег, садясь рядом со мной.
— Ася, — зовет Полина, трогает меня за плечо. — Ася, тебе нужно в больницу. Ася, послушай.
— Где Сережа? — тихо спрашиваю, рассматривая свои окровавленные руки.
— Уже идет сюда, — отвечает Волков.
Кровь на коже кажется такой яркой. На сей раз не моя.
— Я просила ее остановиться, — шепчу я. — Просила. Она не… Она хотела украсть данные о личности Чумного Доктора. Я думала, что… Я просила ее, Олеж. Почему она не остановилась? Я не могла ей позволить… Я не хотела стрелять, просила ее остановиться!
— Ася, — произносит Олег, разворачивая меня к себе. Сцепив зубы, морщусь от боли. — Ребра? Ася, ты не виновата. Ты сама говоришь, что предупредила Агнесс. Это ее выбор. Ты просто защищала то, что тебе дорого.
— Я не хотела в нее стрелять, Олег, честно, не хотела! — Вцепляюсь в его руки и мотаю головой. — Олег, я не хотела!
— Знаю, Ася, — спокойно говорит Волков. — Знаю.
Я дергаю его за руки и вновь спрашиваю, не могу не спрашивать:
— Почему она не остановилась? Я не хотела в нее стрелять! Олег, я… Я не хотела, я…
— Знаю, — повторяет Волков, обнимая меня.
Я дергаюсь и пытаюсь выцарапаться из его рук, зачем он меня успокаивает? Я же только что убила человека! Его наемницу! Я не хотела, но выстрелила, я не… Нет, нужно позвонить в полицию, я объясню майору, нужно позвонить в полицию, нельзя же так просто… Данные, которые Агнесс пыталась забрать, стоили ее жизни?
— Стоили, — в ужасе говорю я, замерев.
Для меня стоили. Потому что Сережина жизнь зависела от них. Я не могла позволить забрать эти данные. Я обещала, что не дам причинить ему боль, запереть в клинике.
И я действительно не позволю. Я убила ее, потому что она угрожала нам. Предала нас, хотела снова подставить Сережу. Я сделала свой выбор сама, мне некого винить за это, за эту боль, которая раздирает изнутри. Вздрогнув от быстрых шагов рядом, зажимаю себе рот рукой, чтобы не закричать, не завопить, отчаянно и безнадежно. Я убила Агнесс и рассыпалась на кусочки сама. Меня трясет от эмоций, которым я не даю выйти, от страха и ужаса.
От понимания. Если бы можно было вернуть то мгновение, я бы снова выстрелила, чтобы защитить тех, кого люблю.
Олег продолжает держать меня, раскачивая взад-вперед, а я цепляюсь за него в попытках спастись от удушающего чувства вины. Кто-то что-то говорит, суетится вокруг. Не могу разобрать слова. Не сейчас. Не сегодня. Хочется отключиться, очень хочется.
— Олег, мне больно, — чуть слышно шепчу, толком не понимая, что имею в виду. Ребра или сердце. Но Волков понимает, потому что говорит:
— Знаю.