Часть 76
Это случается во время завтрака. Точнее, во время его приготовления, когда я подаю хмурому Олегу очередную приправу для какой-то приблуды на букву «ш». Настроения у Волкова нет из-за навязчивого присутствия Птицы позади нас, который, само собой, не сидит за столом молча, а громко и радостно комментирует крах очередного богатея. Наемник предпочел бы не встречаться с «пернатой гадиной», но утром Сережи все еще нет. Птица отлично знает, как сильно любит его Олег, поэтому не скупится на провокации.
— Это же розмарин? — спрашиваю я, отдавая Волкову баночку.
— Да. Возьми еще вон ту.
Кивнув, тянусь к следующей приправе, но мир перед глазами резко начинает плыть. Я опускаю руку и хватаюсь за столешницу, зажмуриваюсь. Нет, вот только не сейчас. Тошнота накатывает волнами, как и озноб. Выдохнув сквозь сжатые зубы, делаю шаг назад, но пальцы не расцепляю.
— Ася? — зовет Волков, коснувшись моего плеча. — Ты чего? Опять?
Я мотаю головой, но становится только хуже.
— Что у вас там? — лениво спрашивает Птица.
Черт. Я отпускаю столешницу и делаю нетвердый шаг к выходу, глядя себе под ноги. Слышу, как отодвигается стул. Иду вперед, стараясь дышать размеренно, чему совсем не помогает Волков, пытающийся меня остановить. Дернув плечами, сбрасываю его ладони и ускоряю шаг, почти выбегаю в коридор, впечатавшись локтем в дверной косяк. Эта боль кажется почти благословением, потому что отвлекает. Залетев в ванную, сразу закрываю за собой дверь и пытаюсь дышать, как учила когда-то проклятая Агнесс. Сейчас совсем не помогает, внутренности скручивает приступ тошноты, я едва успеваю упасть на колени перед унитазом.
— Ася, открой! — требует Олег, стуча в дверь.
Хочу послать его в задницу, но меня снова рвет. Учитывая, что поесть я еще не успела, выходит только желчь, что вдвойне болезненно. Печать противно зудит. Опять стук, на который не обращаю внимания. Все мои силы сейчас уходят на то, чтобы дышать. Если бы можно было заползти под раковину, я бы уже пряталась там. Увы, щель слишком мала, поэтому продолжаю сидеть на коленях, обнимаясь с унитазом.
К сожалению, в нашей семье люди не всегда вспоминают про право человека на смерть в одиночестве. Сломать замок Олегу ничего не стоит, и я даже не удивляюсь, когда слышу треск, а после быстрые шаги по плитке. По восхитительно холодной плитке, должна заметить.
— Ась? — опять зовет Олег. — Ты…
— Пошел вон, пес, — зло обрывает его Птица.
Рядом кто-то садится. Я опускаю голову, чтобы занавесить лицо волосами. Показывать свою физиономию сейчас совсем не хочется.
— Что с тобой, душа моя? — тихо спрашивает Птица, положив ладонь мне на поясницу.
— Сейчас пройдет, — хрипло шепчу я. — Не обращай внимания. Наверно, траванулась чем-то вчера.
— Да заканчивай это уже! — взрывается Волков, но не продолжает свою мысль. — Уйди лучше, я сам ей помогу.
— Пошел вон, — повторяет Птица таким тоном, что ясно одно: вот-вот полетят головы.
— Свалите оба, — прошу без особой надежды.
В комнате воцаряется молчание. Пернатый заводит волосы мне за ухо, я дергаюсь и пытаюсь отвернуться. Совсем не хочется, чтобы кто-то из моих парней видел меня в таком раздрае, ничем хорошим это не заканчивается. Знаем, плавали. Птица берет мое лицо в ладони и поворачивает к себе, выглядит непривычно растерянным.
— Что мне сделать? — спрашивает он.
Пристрелить, чтоб не мучилась.
— Ничего, все нормально, — говорю я, силясь встать. Ноги не держат. — Дай мне пять минут. Хочу почистить зубы и полежать немного, ладно?
Птица оставляет в покое лицо, но не меня. Он встает и, не дав предпринять новую попытку вернуться в вертикальное положение самой, поднимает мою дрожащую тушку на руки. Я собираюсь возмутиться, мол, нечего со мной носиться, но не возмущаюсь. Слишком тепло и уютно вот так прижиматься к нему. Обычно в подобные моменты потери душевного и физического равновесия я ищу опору в Сереже, в его мягких прикосновениях, поцелуях и ласковом шепоте. В нем самом. Мне всегда казалось, что Птица как-то не по этой части.
— Воды принеси, — отрывисто приказывает пернатый молчаливому Олегу и вместе со мной идет в спальню.
Он пинком открывает дверь в нашу ванную и осторожно опускает меня на ноги перед раковиной. Я цепляюсь за нее, пошатнувшись, Птица придерживает за плечи.
— Это не отравление, — говорит он.
Поскольку вопросительной интонации нет, я смело могу проигнорировать заявление и не отвечать. Заверив его, что могу стоять без посторонней помощи, умываюсь и тянусь за зубной щеткой. Птица отступает на шаг, но это и все свободное пространство, которое он готов мне предоставить. Я полощу рот, чищу зубы, а потом берусь за убойную мятную жидкость. Обычно пользуюсь ею с утра, но тут особый случай. Закончив, выключаю воду и склоняюсь над раковиной, опираясь на руки.
— Опять? — деловито интересуется Птица, вновь сокращая расстояние.
— Нет. Все нормально.
— Это не отравление. — повторяет он и отцепляет мои ладони от раковины. Развернув к себе, придирчиво осматривает. — Что тогда?
— Атмосферное давление.
— Не играй со мной, душа моя. Что с тобой?
Я опускаю голову и выворачиваюсь из его хватки. Иду к ванне и сажусь на ступеньку перед ней. Птица подходит, застывает надо мной.
— Печать, — сообщаю, пожав плечами. — Тири говорит, что так мое тело иногда реагирует на то, что из него тянут энергию или как там оно называется. Она предполагает, что меня штормит тогда, когда печать резко вытягивает слишком много. Работа Рубинштейна далека от идеала, канал не всегда работает равномерно.
— Интересно, — резюмирует Птица.
До смерти. В прямом смысле.
Он опускается передо мной на одно колено и смотрит с большим неодобрением.
— Сколько раз так было? — холодно спрашивает пернатый.
— Три.
— И ты сообщаешь только сейчас. Только потому что попалась. Верно?
— Верно. А смысл? Это знание ничего не изменит, нам и так было известно, что печать — редкостная гадость.
— Ты, — сквозь зубы цедит Птица, но не договаривает, замолкает и сердито пялится в пол.
Я не знаю, что тут еще можно сказать. Да, мне совсем не хотелось, чтобы он или Сережа знали о дурацких приступах. Им и без того самокопаний достаточно, Разумовскому уж точно.
— Извини, — говорю наконец, протянув руку к его лицу. Пальцы мне не откусывают, поэтому касаюсь бледной щеки. — Не хотела вас лишний раз нервировать. Обними меня?
Птица подсаживается ближе, я тоже двигаюсь к краю ступеньки и висну на нем, жмусь как можно теснее и блаженно выдыхаю. Тело все еще чувствуется немного ватным, но мир не вращается вокруг, а желудок не стремится покинуть свое исконное место обитания. Становится вдвойне хорошо, когда Птица перестает быть каменным и обнимает в ответ. Чувствую, как сжимает в кулаках футболку у меня на спине.
— Убью его, — шепчет он, опаляя горячим дыханием шею. — На части разорву, медленно. Подвешу так же, как Гречкина, но крюков будет гораздо больше. А снизу разведу костер.
— Романтика-а-а, — мечтательно протягиваю, успокаивающе поглаживая его спину. — Тогда я куплю пачку зефирок и шпажки, будем поджаривать их на огне. Только давай дождемся окончания следствия хотя бы.
www.akrahotels.com
Дверь в ванную открывается и внутрь вваливает Олег с бутылкой воды. На мое ворчание о том, что мог бы и постучать, демонстративно ударяет пару раз кулаком об косяк. Птица встает и резко отбирает у Волкова бутылку, ставит ее на тумбу рядом с раковиной. Наклонившись, берет меня за руки и аккуратно помогает подняться, после чего открывает воду и протягивает мне.
— Сделаю тебе что-нибудь легкое, — говорит Олег, со скептическим видом наблюдая за нами. — Перестрахуемся. Сегодня лучше останься дома.
— Не могу. Гром ждет меня, чтобы поболтать с Мариной.
— Подождет, — заявляет Птица, швырнув закрытую бутылку в Олега.
— Не ворчи, — прошу я, обнимая его за шею и заискивающе глядя в глаза. — Не забывай, что майор по большей части закрывает глаза на наши закидоны.
— Ему не понадобится это делать, когда я их вырву, — мрачно говорит пернатый.
— А смысл? — удивленно интересуюсь, поглаживая вечно напряженные плечи. — Ты ведь его уже победил, так что это пройденный этап. Нам теперь о Стрелкове думать надо.
— Ладно, — соглашается Птица, придерживая меня за талию. — Ему тоже можно вырвать глаза.
— Обязательно. Только сначала попробуем так, как ты обещал Сереже. Ему не понравится, если мы с ходу будем выколупывать глаза противникам.
— Посмотрю, что можно сделать, — нехотя говорит Птица и вместе со мной направляется прочь из ванной.
А мне кажется, что уровень внутреннего фэйспалма Олега достиг критической отметки. Внешне наемник никак не демонстрирует этого, только звонит Шуре, чтобы обрадовать его. Поскольку сегодня мое состояние признано нестабильным, а от своих планов я отступать не собираюсь, и в башне меня запереть не получится, Волков решил отправить со мной кого-нибудь. Выбор пал на человека, который уже успел адаптироваться к моим «фишкам».
Я еще долго ходила за Олегом, пытаясь выяснить, что за «фишки» такие.
***
Полицейский участок встречает нас с Шурой взглядами, как и всегда. Правда, большая часть людей теряют к нам интерес почти сразу же, продолжают пялиться только самые упорные и невоспитанные и Цветков. Последний решается подойти и поздороваться, приняв такой вид, словно он здесь начальник, смелый и решительный, а потому первым бросился наперерез коварной кобре. Кобра оценила, жало спрятала. Зоология никогда не была ее сильной стороной.
— Не обращай на них внимания, — преувеличенно бодро советует Константин, махнув рукой на «них». Понизив голос, добавляет: — Тут многие пари заключили. Они думают, что Гром крутит роман с подружкой Разумовского.
— Так низко твои стандарты еще не падали, — резюмирует Шура, которого я представила своим родственником, дальним и заботливым. Он сокрушенно качает головой. — Променять Разумовского на мента. Мало тебя в детстве пороли.
— Меня в детстве вообще не пороли.
— Оно и видно, — вздыхает Шура.
Я уже собираюсь пойти искать книгу какого-нибудь современного гуру воспитания, чтобы стукнуть ею по голове наемника и сообщить ему о вреде насилия, как к своему столу возвращается мрачный Гром. В принципе, в другом состоянии я его и не вижу практически, поэтому научилась определять для себя степень мрачности. Сегодня средняя, в которой мы его подбешиваем, но не до членовредительства.
— Пойдем, пока меня не уволили, — говорит майор и поворачивается к Шуре. — Ты здесь останешься.
— Да не вопрос, дядь, — бормочет тот и демонстративно валится на его стул.
Гром вместе со мной идет в допросную, где к уже привычному столу прикована Марина. Патетики в ней поубавилась, но взгляд, брошенный в мою сторону, все такой же безумный. Я проглатываю вопрос о крепости наручников и сажусь на стул. Проинструктированная майором, игнорирую девушку и медленно открываю папку перед собой, долго листаю, всматриваюсь, хмурюсь. Поворачиваюсь к Грому и качаю головой, снова берусь за папку.
— Чего вы ее привели? — хмуро спрашивает Марина, дернув скованными руками. — Она даже не из ваших!
— Консультант, — нагло врет Игорь, пожимая плечами.
— Какой консультант?! — не выдерживает девушка и пытается встать, но наручники не дают. — Она никто! Пустышка! Я все про нее знаю!
— Чем же я тебе дорогу-то перешла, Мариночка? — печально спрашиваю, закрывая папку.
— Ты не ценишь того, что тебе дано! Он сделал тебя частью великой цели, а ты!..
— А я не чокнутая, так уж сложилось. Зачем Джосет убрали?
Марина замолкает и хмуро смотрит в стол, ее руки мелко подрагивают. Интересно, когда она принимала таблетку?
— Чем вам мешала бедная женщина? — продолжаю я. — Ваш ублюдочный лидер уже искалечил ее разум. Зачем…
— Не смей так о нем говорить! — взвивается девушка, дернувшись в мою сторону.
— Зачем было добивать Джосет?
Снова тишина. Окей. Я достаю из кармана телефон, включаю видео с Софией и поворачиваю экран к Марине. Некоторое время любуюсь выражением ее лица, которое из разъяренного становится сначала испуганным, а потом совсем несчастным. Девушка будто готова вот-вот заплакать.
— Так же хочешь? — ласково спрашиваю и трясу телефоном. — Будет. Очень скоро. Когда в последний раз ты пила таблетку? Явно не вчера. Вы, наркоманы, одного не понимаете. Сев на это дерьмо, вы становитесь рабами Рубинштейна пожизненно. Он может заливать вам про великие цели и дела, но в итоге просто бросит, потому что вы для него расходный материал. Прямо как Софа.
— Мне не о чем с тобой говорить, — заявляет Марина, отвернувшись.
Я выключаю видео и опускаю телефон.
— Жаль. Мы знаем имена всех твоих дружков и очень скоро поймаем их. Может, поболтаете перед тем, как загнуться от ломки.
Я встаю и иду к выходу, но меня останавливает вскочившая Марина, которая дергает наручниками и вопит:
— Ненавижу тебя, тварь!
— Ого, — киваю, сложив руки на груди. — За что хоть?
— Это я должна быть на твоем месте! — выкрикивает она. — Я! Он меня хотел к нему подослать! А ты все испортила!
— Ты расстроилась из-за того, что тебе не намалевали на руке дьявольскую печать? Или из-за того, что заранее втрескалась в Разумовского, но я тебя опередила?
Следующие ее заявление и вопли явно запрещены цензурой, поэтому я вместе с Громом выхожу из комнаты. А ведь собиралась сказать Марине, что это была простая случайность. Может быть, конечно, она верит газетам, где меня уже какой только грязью не поливали.
— Скажи, когда она свалится от ломки, — прошу я Грома.
Майор хватает мое многострадальное предплечье с печатью и тащит к ближайшему свободному кабинету. Впихнув туда, сердито требует объяснения. Ну, я и рассказываю про таблетки и про то, что отдала несколько на экспертизу. Видео перекидываю Дубину, потому что Игорь до сих пор таскает кирпич вместо мобильника. От руки пишу Грому список имен, который продиктовала София. Потом слушаю лекцию о том, что мы союзники, а союзники так не делают. Робко тявкаю, что просто не успела рассказать обо всем, потому что еще утром меня выворачивало наизнанку. Майор затихает, даже интересуется, здорова ли я.
— Ага, как бык, — радостно сообщаю, изображая сияющую здоровьем морду. — Видела как-то раз во дворе одной провинциальной больницы огромную статую быка с во-о-от таким… обаянием.
www.akrahotels.com
— Исчезни, — тяжко вздохнув, просит Гром.
— Есть, сэр.
Отдав честь, бодренько шагаю в общий зал, где Шура уже вовсю клеит какую-то симпатичную полицейскую, а Цветков мрачно наблюдает за ними из-за угла. Ох уж эти мне служебные романы.
— Ну опять? — громко заявляю, всплеснув руками. — Да побойся ты бога, у тебя ведь жена и четверо детей, Саша!
Девушка припечатывает наемника уничижительным взглядом и отходит, а Шура свирепо смотрит уже на меня.
— Вот зачем? — стонет он, когда мы покидаем участок. — А вдруг это была любовь, судьба?
— Судьба? Такое только в романах работает, Шур. В реальности милая девушка тебя кинет за решетку, как только ты ей покажешь свой набор оружия. Я так думаю, далеко не каждый ствол добыт легально.
— Иди в зад, — бурчит он.
Так я и думала.
По возвращении в башню меня встречает уже Сережа, которому Птица явно ничего не сказал об утреннем инциденте. Иначе Разумовский не был бы так спокоен. Что ж, похоже, даже наша пернатая хтонь рассудила, что лучше пока не сворачивать ему нервы окончательно. Поэтому я висну на улыбающемся Сереже и капризно заявляю, что какая-то симпатичная, но абсолютно полоумная девица хотела заграбастать его себе.
— Так у тебя же получилось, — комментирует Птица, сидящий на диване.
Я швыряю в него рюкзак, но он долетает только до стола. Подбираю его, когда мы с Сережей садимся, чтобы обсудить новости. Поскольку теперь у нас есть имена подельников Рубинштейна, мы быстро их найдем, хотя бы часть. Разумовский внимательно несколько раз пересматривает видео с Софией и только потом высказывает свое мнение, которое совпадает с мыслями Птицы. Культ — очередные сумасшедшие, вряд ли от них можно ждать большие неприятности. С Мариной же все понятно, заговорит, когда станет плохо. Судя по лицу Сережи, ему совсем не нравится использовать шантаж с таблетками, но выбора у нас не очень много. Я просто хочу знать, чем этим шизикам помешала несчастная Джосет.
В конце концов, Разумовский торопится в серверную, чтобы начать поиск соучастников Рубинштейна, а я остаюсь в офисе и пялюсь в потолок.
Кажется, все очень даже неплохо. Подозрительно.