Часть 75
Я сосредоточенно роюсь в шкафчике чудесной Марины, которую последние минуты называю исключительно «лживой овцой». Птица ходит по раздевалке с таким видом, будто имя ему Елена, а на руках у него белые перчатки. Разве что по полкам пальцами не проводит, чтобы пыль проверить. Я бы как-то прокомментировала его важность, но совершенно не хочу тратить на это драгоценные секунды. Гром вот-вот приедет, чтобы заняться расследованием, поэтому мне нужно как можно быстрее обыскать шкафчик. Ведь если нужную вещицу найдет Игорь, то точно потребует отправить ее на официальную экспертизу.
Однако об одной вещи не спросить просто не могу.
— Сережа сильно устал за последние дни?
— До предела, — отвечает Птица, останавливаясь у меня за спиной. — Ничего. Проведет пару дней во сне. Как раз успею что-нибудь взорвать.
— Круто, — бормочу я, швыряя на пол аккуратно сложенный белый халат.
— В следующий раз, душа моя, просто попроси.
С этими словами пернатый протягивает руку к верхней полке, до которой я еще не добралась и не увидела содержимое в силу роста. Бьюсь об заклад, ухмыляется, когда раскрывает кулак прямо у меня перед носом. На ладони небольшой прозрачный пузырек, а в нем несколько крупных красных таблеток. Я тупо смотрю на них, затем пытаюсь забрать, но он резко уводит руку подальше и повыше. Обернувшись, награждаю его крайне неприязненным взглядом.
— Разве мне не положена награда? — спрашивает Птица, наклонив голову набок.
И действительно ухмыляется. Приходится целовать, хотя хочется врезать. Впрочем, ничего необычного. Получив заветные таблетки, я запихиваю вещи обратно в шкафчик и несусь в холл, где на диванчике сидит хмурая Марина со скованными за спиной руками. Рядом Шура в красках объясняет майору Грому, какая она «лживая овца». Волкова нигде не видно, зато рядом с Игорем стоит Дубин.
Изначально я собираюсь пробежать мимо, пока на меня никто не обращает внимания, но теперь приходится затормозить, чтобы быстренько обнять смущенного Дмитрия. Парень принимается благодарить и сообщает, что его отпустили только сегодня утром.
— Все потом, — говорю я, стоит только Грому повернуться в мою сторону. — Очень важно, жизнь и смерть, все дела. А, она с Рубинштейном!
Последнюю фразу выкрикиваю уже возле выхода, ибо не уверена, что эмоциональный рассказ Шуры уже подвел майора к сути. Добравшись до машины, понимаю, почему Птица со мной не шел. Видимо, слинял через пожарную дверь и теперь сидит на пассажирском месте. Плохо, я бы его брать не хотела, но уже не отвертишься. Вернее, отвертеться-то можно, но займет очень много времени. Поэтому просто завожу мотор и выезжаю с парковки.
До больницы на Луначарского мы добираемся относительно быстро. По пути Птица успевает изрядно повеселиться над моими выкриками в сторону нерадивых водителей, которые именно сегодня решают исчерпать запас терпения. Ввалившись в здание больницы, я только сейчас понимаю, что меня вполне могут вежливо послать на три буквы, но ничего такого внизу не происходит. Это случается, когда мы добираемся до нужной палаты, возле которой все еще дежурит охранник. Приходится звонить Игорю, чтобы он поболтал со своим коллегой. Клятвенно пообещав Грому все объяснить позже, забегаю в палату.
София являет собой отличный пример того, что карма дерет всех соразмерно совершенному злу. Я даже на секунду останавливаюсь. Выглядит она еще хуже, чем в прошлый раз. Настолько исхудала, что от нее почти ничего не осталось. Не знаю, куда там капельницу втыкнули. Кажется, тронь ее — рассыплется. Мое появление никакой реакции у нее не вызывает, и я всерьез опасаюсь, что София просто в коме. Но нет. Стоит показать ей красную таблетку, как отсутствующее выражение слетает с лица, которое вполне могло бы принадлежать старухе. Она что-то хрипит, но ничего сказать не получается.
— Я дам тебе ее, — говорю медленно, опасаясь, что женщина может не понять меня из-за этой адской ломки. — С одним условием. Ты пообещаешь, что ответишь на все мои вопросы. Ну? Обещаешь?
Ничего особо не понятно, поэтому прошу ее кивнуть. Она кивает. Я хватаю стакан с обшарпанной тумбочки и наливаю воду прямо из раковины в углу. Собираюсь подойти к кровати, чтобы помочь женщине выпить таблетку, но меня останавливает вкрадчивое:
— Погоди-ка, душа моя.
Обернувшись, смотрю на Птицу и не узнаю его. Таким я не видела его даже в начале нашего знакомства. Сейчас это настоящий хищник, который медленно, почти крадучись, проходит мимо, не отрывая желтых глаз от женщины на больничной койке. Та смотрит на него со страхом и обреченностью. Понимает, чем ей грозит его появление.
— Как интересно, — протягивает Птица, склонившись над ней. — У меня раньше не было времени на то, чтобы заглянуть к тебе. Теперь жалею, это того стоило. Я помню твой высокомерный взгляд, Софочка.
Она отворачивается, но пернатый касается пальцем ее подбородка и без труда возвращает голову в прежнее положение.
— Где же тот чудный, раздражающий взгляд сейчас, хм?
Он опирается ладонью о стену рядом с кроватью, чтобы нависнуть над Софией еще сильнее. Некоторое время рассматривает ее, затем морщится, будто увидел нечто воистину отвратительное.
— Какое убожество, — неодобрительно шепчет он.
— Птица, — зову я, делая шаг к нему.
— Стой на месте, душа моя, — резко бросает он, быстро глянув на меня. Тут же снова возвращается к женщине. — Столько важности в тебе было, гордости. Лживая сука, — цедит Птица, ударив ладонью по стене. — Помнишь, как пришла к нему в первый раз, а? О, я-то все помню. Втерлась к нему в доверие, так искусно притворялась, что сочувствуешь ему, жалеешь. Хочешь помочь. Нравилось тебе смотреть на него, когда он осознал всю глубину твоего обмана? Когда ты вколола ему ту дрянь и смеялась над его доверчивостью? Знаю, что нравилось. Тебе каждый раз нравилось смотреть, как он извивался в агонии и кричал от безысходности. И как же теперь все удачно сложилось. Ты сполна ответишь за каждый его крик.
Птица проводит пальцем по ее щеке, а после обхватывает шею.
— Я мог бы убить тебя, — заявляет пернатый, усмехнувшись. София что-то хрипит, а он лишь смеется. — Нет, не перед ней. Моей душе не нужно это видеть. Я убил бы тебя тихо, сделал бы так, чтобы все думали о естественной смерти. Мучительной, конечно. Но не стану. — Птица склоняется совсем близко, еще сантиметр, и точно столкнется с ней носом. — Тебя впереди ждет кромешный ад, Софочка. Не буду же я лишать себя удовольствия, что скажешь?
— Все, хватит, — решительно говорю и подхожу к нему, поставив стакан на тумбочку, кладу ладонь на плечо. — Оставь ее уже.
Птица резко выпрямляется и зло смотрит в глаза.
— Твое сострадание, душа моя, крайне неуместно.
— Дело не в сострадании. У нее полно информации, которая мне нужна, Птиц.
— Так пусть умрет с ней! — взрывается он, схватив меня за предплечья. — Сгниет заживо! Я не позволю тебе облегчать ее участь!
— Мне нужна информация. Это важнее мести.
— Нет ничего важнее этой мести, — шипит Птица и за руки притягивает совсем близко к себе. — Ты не дашь ей таблетку.
— Я не спрашиваю, — жестко отвечаю, дернувшись. — Жаль, что ты думаешь, будто нет ничего важнее, мне казалось, у тебя появились и другие приоритеты.
— Ты не дашь ей таблетку, — повторяет он, буравя меня злобным взглядом.
— Дам. Уйди с дороги.
— Заставь меня, — ухмыляется Птица, сжав сильнее.
Сережино тело, напоминаю я себе. Сережино. И этого придурка я люблю, просто сейчас он крайне бесит. Впрочем, сам же просил остановить его, если зарвется. Именно это и делаю, высвободившись из захвата так, как учил Олег, а после отталкиваю пернатого от себя подальше, в сторону. Равновесие Птица удерживает, даже смотрит удивленно несколько секунд. Потом, конечно, возвращается в свое прежнее бешенство.
— Готова драться со мной, хм? — интересуется он.
— Не мешай. Я дам ей таблетку и получу сведения, а мы…
— Мне плевать на сведения! — громко заявляет Птица, снова двинувшись ко мне.
— А на меня? На меня тоже плевать? — Поднимаю руку с печатью, а пернатый замирает. — Ты жаждешь мести, но вот эта штука вытягивает из моего тела жизнь, помнишь? И я хочу знать, как ее снять, чтобы не навредить тебе!
Птица скользит взглядом по метке, после чего молча выходит из палаты, хлопнув дверью. Я смотрю ему вслед, но делаю над собой усилие и поворачиваюсь к обессиленной женщине. После речей Птицы мне и самой хочется просто оставить ее умирать, но здравый смысл побеждает. Она была очень близка с Рубинштейном, наверняка он рассказал ей если не все, то очень многое. Я беру стакан с водой и подхожу к Софии. Кое-как помогаю женщине приподняться и запить таблетку. Трогать ее неприятно, будто прикасаешься к скелету. Одно неверное движение может поломать весь хребет. Вопреки желанию сделать это, бережно опускаю Софию обратно на подушку.
— Что ж, подождем, — бормочу я и придвигаю к кровати стул.
В молчании мы пребываем около часа. Залипая периодически в телефоне, посматриваю на Софию. Дыхание женщины постепенно выравнивается, видимо, боль ее оставляет. Выглядит она все так же паршиво, но я и не думала, что единственная таблетка сотворит чудо. Когда она просит воды, поднимаюсь и вновь помогаю ей принять сидячее положение, держу стакан, пока София пьет. Сев обратно на стул, интересуюсь:
— Готова говорить? Ты обещала.
— С чего ты взяла, что я сдержу обещание? — хрипло шепчет женщина.
Привстав, достаю из кармана пузырек с оставшимися таблетками.
— Вот поэтому, — сообщаю, наблюдая за вмиг изменившимся взглядом. — Будешь паинькой, и я оставлю тебе парочку пилюль, а остальное отдам на экспертизу, где знающие люди попробуют выяснить, как снять вас, идиотов, с этой дряни. Договорились? Отлично. Давай по порядку. Что ты знаешь об этом?
Я демонстрирую руку с печатью, попутно включая запись на телефоне. Выясняется, что про часть с колдовской меткой София много рассказать не может. Рубинштейн говорил ей, что нашел способ безопасно отделить двойника от носителя, либо уничтожить первого. Как пойдет. Для этого видоизменил ритуал жертвоприношения. Ничего нового, короче. Зато я узнаю, что все ближайшие сторонники доктора подсажены на таблетки. Тех, кого Рубинштейн считает «достойными», всего одиннадцать, не считая самой Софии. Массовка контролируется идеей, со стороны это настоящая секта. Марина была одной из приближенных. Значит, уже десять. Хорошо.
— Имена, — ласково прошу я, потряхивая пузырек.
Обреченно закрыв глаза, София называет оставшихся, а потом рассказывает про неудачные эксперименты. Их было пятнадцать. Выжили только трое. Один из них может контролировать сознание, двое других мертвы. Ага, значит, про Кризалиса она не в курсе. Мертвым он не выглядит. Стоп, пятнадцать? Боже.
— Что по поводу женщины, у которой доктор свистнул колдовскую книгу?
— Джосет, — говорит София, поморщившись. — Джосет Руар. Он нашел ее во время командировки во Францию. Втерся в доверие, опоил препаратами и привез сюда. Книги этой Джосет ему как раз и не хватало, чтобы закончить исследование.
— Какие же вы уроды, — шепчу я, покачав головой. — Что насчет чудища, которое носится за Разумовским в кошмарах?
— Это началось после того, как Вениамин Самуилович вернулся из Сибири, — нехотя признается София. — Точно не знаю, что он привез.
— Кажется, от тебя не так уж много пользы, — с сожалением констатирую я.
— Мне известно, что там он спутался с каким-то местным культом, — быстро добавляет женщина. — Рассказал им про свои исследования двойников, и они заинтересовались, пообещали помощь и поделились знаниями. Вот только он их обманул. С ним сюда приехала культистка, отвратительная сука.
— Да вы все тут не красавцы. Что с культисткой?
— Он обвел ее вокруг пальца и где-то запер, чтобы не отдавать Разумовского.
— Культисты хотели получить Сережу? — настороженно уточняю, оглядываясь. Будто ожидаю, что парочка психов стоят у меня за спиной.
— Да. Что-то про белых ворон и его уникальность из-за такого двойника, — говорит София и качает головой. — Они чокнутые, но идею с отделением двойника от носителя поддержали и поставили условие. Двойник должен был сохранить силу. Это касалось только Разумовского, их интересовал именно он и его вторая личность.
— Твою же ж мать, — бормочу я и заканчиваю съемку. Быстро отсылаю видео Волкову. — Ладно. Если понадобишься, приду снова.
— Таблетки, — хрипит София, протянув ко мне руку.
Бросить бы ее к чертям.
Я вытряхиваю на ладонь две штучки и даю ей, пузырек прячу в карман. Остальное действительно отдам на экспертизу. София свое получит в любом случае. Если получится снять ее с Рубинштейновской наркоты, то она сядет в тюрьму очень надолго. Если нет — умрет в агонии. Исход один. Нам руки марать о нее незачем.
Больницу покидаю в глубокой задумчивости. Сибирские культисты? Вот серьезно? Что у них там за культ? Кому поклоняются-то хоть? Надо будет погуглить.
Птицы в машине нет. Я звоню Олегу и выясняю, что засранец вызвал водителя и уже сидит в башне. Тоже мне, обиженка. Я прерываю поток ругательств Волкова, относящихся к видео, и обещаю скоро приехать, но для начала отсылаю ролик Тири. Не дожидаясь реакции ведьмы, направляюсь сначала в ПНД, чтобы сообщить имя погибшей женщины, а потом созваниваюсь с Громом. Майор заявляет, что Марина молчит, и спрашивает, какого черта вообще происходит в этом мире. Тема философская, и я даже пытаюсь порассуждать, но некоторые сотрудники полиции у нас далеки от этой самой философии, поэтому приходится просто и банально рассказать, как все было. Записи с камер в ПНД Гром с напарником уже взяли, остается заставить Марину перестать играть в молчанку.
— Заговорит, — обещаю, усмехнувшись. — Пусть сегодня в камере посидит, а завтра я приеду, поболтаем с ней.
— Ты знаешь то, чего не знаю я? — вздохнув, интересуется Гром.
— Возможно. Понятие и структуру художественной культуры, например.
— Напомни, почему я вообще продолжаю с тобой разговаривать?
— Мое природное обаяние.
Я сбрасываю вызов и задумчиво пялюсь на телефон. Тири пишет, что сведения интересные, надо бы их обдумать. Ничего нового про печать мы не узнали, зато выяснили, что Рубинштейн и культистам дорогу перешел. Враг моего врага — мой друг, но не в этом случае, если какие-то чокнутые нацелились на Разумовского. Но возможно, они тоже подкинули доктору пару идей.
www.akrahotels.com
— Все круче и круче, — бормочу я, направляясь в башню.
***
Уснуть не получается. Я верчусь на кровати уже часа два, но все никак не могу просто отключиться. Слишком много всего произошло днем. По крайней мере, Олег обещал разобраться, что там за дела с культом из Сибири, и найти всех оставшихся приближенных Рубинштейна. Также Волков взял у меня пузырек с таблетками, чтобы отдать их на экспертизу. Пару штук я оставила себе, памятуя о завтрашней встрече с Мариной. Если она сидит на этой дряни, скоро ей расхочется молчать.
Правильно ли шантажировать человека его же зависимостью? Нет. Впрочем, пытать пациентов тоже. Сидели бы эти чокнутые со своими книжками, да летучих мышей в котлах варили. Хотя, не надо мышей, они хорошие. Пусть траву в лесу собирают. Может, потеряются насовсем.
Я сдаюсь и встаю, сбросив одеяло. Птица благополучно игнорировал меня весь день и спать тоже не пришел, поэтому никого разбудить не рискую. Сунув ноги в тапки, несколько секунд пялюсь в пустоту, а потом топаю на кухню. Заварю чай с мятой, поможет быстрее заснуть. В крайнем случае, можно немного позалипать на свои записи, авось что-то новое увижу.
На кухне меня ждет Птица. Точнее, ждет он, конечно, не меня. Просто стоит, мешает сахар в кружке с кофе и с меланхоличным видом смотрит в никуда. Ему я видео тоже отправила, но комментариев не дождалась, он просто заперся в серверной. Скрестись в дверь не было никакого желания, ведь я все еще думаю, что права.
— Это какая по счету? — спрашиваю, прислонившись плечом к дверному косяку.
— Восьмая, — отстраненно отвечает Птица.
— За день?
— За последние три часа.
Ну да, отлично. Не хватает нам только навернуть Разумовскому сердце. Я тру ладонью лоб и, конечно, не выдерживаю. Подхожу к Птице и обнимаю, прижавшись щекой к напряженной спине.
— Давай я тебе лучше чай заварю, — предлагаю, сцепив руки у него на животе. — С мятой. А потом пойдем в спальню, сделаю массаж. Не убегут от тебя твои компьютеры и злодейские планы, если ты поспишь со мной пару часов.
— В чем подвох? — устало интересуется Птица и, помедлив, гладит мою руку.
— Ни в чем. Я завтра планирую на тебя наорать, поэтому лучше будь в форме.
Он фыркает и выливает кофе в раковину, после чего разворачивается, чтобы самому меня обнять, трется щекой о макушку, тихо вздыхает, позволяя водить ладонями по его спине. Не скажу, что напряжение оставляет его полностью, но по ощущениям ему не хватало этой близости весь день так же сильно, как и мне.
— Ты была права, — негромко говорит он.
— Это надо записать, — заявляю, усмехнувшись.
— Я вел себя… не очень, — с сомнением заявляет пернатый, пропустив мою реплику мимо ушей.
— Не очень?
— Не очень разумно. Ее сведения нам нужны.
— Птиц, ты вел себя как… как ты. Я понимаю, правда. Справедливости ради, я тоже чуть не пристрелила ее в форте, еле удержалась.
Приподнявшись на носочках, обвиваю руками его шею и нежно целую, ожидая, что он вот-вот перехватит инициативу, но этого не происходит. Птица отвечает легко и неторопливо, гладит полоску голой кожи на пояснице между штанами и укороченной футболкой. От него так и веет усталостью, что туманом окутывает все вокруг. Сколько часов он сидел за мониторами?
— Чай? — спрашиваю, отстранившись.
Птица, задумавшись на мгновенье, кивает и отходит, чтобы дать мне свободу действий. Пока занимаюсь заваркой, рассказываю про то, что Марина предпочитает не давать показания, но я уверена, что скоро ее решение изменится. Еще сообщаю, что отдала таблетки Волкову, он пообещал заняться этим вопросом. Есть вероятность, что получим еще один способ надавить на приближенных Рубинштейна.
— Горячий, — напоминаю, поставив перед Птицей прозрачную кружку.
Собираюсь сесть напротив, но он удерживает меня рядом, взяв за руку. Послушно не дергаюсь и жду, когда хоть что-нибудь скажет. Вот только зря, пернатый молчит, будто и сам не понимает, зачем остановил. Я высвобождаю ладонь и отхожу на пару шагов, чтобы передвинуть свою чашку поближе, а потом возвращаюсь к нему. Становлюсь между его разведенных ног и приникаю максимально близко, жмусь щекой к ключице. Барный стул даже в таком положении не дает мне стать выше.
— Люблю тебя, — шепотом сообщаю, когда он обнимает меня одной рукой.
— Я сегодня подумал, что ты собралась мне врезать, — говорит Птица, усмехнувшись. — В больнице.
— Хотелось, но Сережа бы не оценил. Да и охранник тоже. Тогда бы точно разрушились слухи о несчастной беззащитной девушке, которую злобный Чумной Доктор держит в заложниках.
— Ты никогда не была беззащитной, — заявляет Птица, хмыкнув. Касается пальцами подбородка и заставляет поднять голову, чтобы полюбоваться его фирменной довольной ухмылкой. — И это невероятно заводит.
— Я уже поняла, что ты мазохист. Чай пей.
— Не хочу.
Я раздумываю над тем, чтобы возмутиться, целую секунду, потому что дальше забываю про первопричину. Птица захватывает мои губы в плен, одной рукой прижимает к себе ближе, другую запускает в волосы, сжимает у корней, но не тянет и не давит, позволяет себе целовать бережно и мягко. Как Сережа, но с иным напором. Такие порывы захватывают больше всего, есть в них что-то искреннее и настоящее, будто он позволяет своей маске упасть. Верит, что нужен и таким, без иголок и звериного оскала, который распугает всех недругов в радиусе километра.
Я отодвигаюсь первая, потому что как-то не особо удобно переставляю ногу, и бедро чуть судорогой не сводит. Поморщившись, становлюсь ровно и предлагаю:
— Пойдем спать? Про чокнутых культистов, чокнутых приспешников Рубинштейна и прочих чокнутых подумаем завтра. Тебе нужно отдохнуть.
— Веди, — усмехается он.
— Кстати, — говорю я, взяв его за руку. — У меня есть одна идея, и Сережа ее одобрил.
— Если там нет слов «сжечь» и «все», мне не нравится, — кривится пернатый, ступая за мной в коридор.
— Не вредничай. Я нашла отличный туториал о том, как сделать просто обалденные цветы из бумаги. Что скажешь? Присоединишься? Потом на стену прицепим, получится отличная композиция.
— Я спрошу об этом только один раз, — предупреждает Птица, закрывая за нами дверь в спальню. — Ты действительно видишь меня, строгающим цветы из бумаги?
— Воображение, — сообщаю я, изображая пальцами радугу. — Плюс, вырезать матерные слова на костях врагов пока запрещено законом. Садись.
Толкаю его в плечо, чтобы он опустился на кровать. Судя по выражению лица, идея с костями пришлась ему по вкусу, надо было молчать. Я устраиваюсь позади него, прихватив с тумбочки ночной крем для рук.
— Серьезно? — морщится пернатый, почуяв запах откровенно химического банана.
— Не ворчи, он быстро выветрится. Сиди спокойно и расслабься.
Открытую баночку с кремом я кладу на одеяло и отодвигаю подальше. Закусив губу, без зазрения совести запускаю пальцы в рыжие волосы, по памяти нахожу нужные точки, которые моя вьетнамская подруга заставила заучить, как и интенсивность движений, силу нажатия. Судя по довольному мычанию, не зря заставила.
— Нравится? — на всякий случай все равно спрашиваю.
— Ладно, — бормочет Птица. — Мы не зря тебя оставили.
— Я тебя сейчас укушу.
Продолжать болтать ему явно не хочется, он лишь подается назад, ближе ко мне, и недовольно фыркает, когда я строго прошу вернуться в изначальную позу. Но слушается. Скоро с Разумовским будем составлять свой туториал о том, как угомонить разбушевашегося маньяка. Я плавно перехожу к шее и теперь уже беру крем, снова выслушивая порцию недовольства по поводу запаха. На сей раз просто игнорирую его и приказываю снять футболку. Опять слушается.
— Да, права была Фам Зуи Тхань, когда говорила, что женихи будут у моих ног валяться, — бормочу я, касаясь плеч.
Птица поворачивает голову и смотрит таким взглядом, что без слов понятно, почему именно они валяться будут. Приподнявшись на коленях повыше, целую его в щеку и прошу сесть прямо. Если бы можно было так же легко остановить Чумного Доктора в пылу сражения, то жизнь показалась бы сказкой, но идея бегать за ним по городу с массажным маслом почему-то не кажется мне хорошей.
Я сосредотачиваюсь на деле, мысли же все равно уплывают в сторону культа, участники которого так заинтересовались Сережей и его двойником. Почему именно Разумовский? Что им от него нужно? Нарекут вторым пришествием? Или чем там сектанты всякие занимаются?
— О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Птица, когда я в конце мягко провожу ладонями по коже спины.
— О культе. Как-то все это слишком.
Он разворачивается, а я двигаюсь к подушкам и ложусь, протянув к нему руки. Пернатый нависает надо мной, рассматривая, теперь уже с привычным голодом, не оставляя даже малюсенького шанса на то, что мы ляжем спать в ближайшее время.
— Можешь не беспокоиться об этом, — говорит он, проводя носом по моей щеке. — Просто очередные сумасшедшие.
— Да, сумасшедших у нас и так полно.
— Раздевайся, — без обиняков приказывает Птица, укусив меня за шею.
— Предпочитаю спать в одежде, — выдыхаю, но вопреки собственным словам, ерзаю и приподнимаюсь, чтобы с меня побыстрее стянули пижамные штаны.
Он снова надо мной, и я пользуюсь возможностью провести пальцами по его лицу, нарисовать линии от подбородка к скулам, а потом кладу ладони на заднюю часть шеи и притягиваю к себе, чтобы поцеловать. Никакой неторопливой мягкости больше нет, он вжимается в меня всем телом, давая почувствовать себя. Я же наконец могу обнимать и касаться его, не ощущая под кожей напряжения и готовности кинуться в бой, лишь дрожь предвкушения.
— Спать? — с ухмылкой предлагает Птица.
— Ни слова, — мрачно предупреждаю и на всякий случай прижимаю его к себе даже ногами.