Часть 69
— И ты спрятала колдовскую книгу в диван? — уточняет Тири, подавая мне очередную непонятную траву.
— Ага, — жизнерадостно отвечаю, старательно переминая ее в ступке.
Женщина смотрит на меня так, будто только что открыла для себя новую грань человеческой глупости. Прихватив еще один пузырек с какими-то корнями, садится за стол напротив.
— Почему просто не взять ее с собой? — спрашивает она, наблюдая за моими стараниями.
— Мне показалось, что книге нужно было время пережить утрату, — говорю я, отлично понимая, как это звучит.
Жду, что Тири поднимет меня на смех, но ведьма даже не пытается. Кивает и произносит:
— Твоя печать содержит родовые колдовские знаки, созданные семьей Анны. Похоже, ваш доктор не разобрался толком, что наносить. Книга реагирует на тебя, потому что чувствует родство, и потому что сейчас рядом есть только ты. Ее хозяйка вряд ли восстановится.
— Это очень печально, — шепчу я, принимая из рук женщины корень.
— Значит, вас предала союзница, — говорит Тири, рассматривая пузырек.
— Олег думает, что она изначально не работала на Рубинштейна, он завербовал ее позже. Наверно, предложил денег или еще что-то. Обидно. Когда майор Гром рассказал про черноволосую женщину, которая проникла в квартиру, я сложила паззл в голове и поняла, что это она.
— И даже не подумала на меня? Польщена, — насмешливо протягивает ведьма.
— Тебе незачем воровать книгу или записи. Ты отлично знаешь, что стоит щелкнуть пальцами, и я принесу это все, еще и ленточкой обвяжу.
— Логично.
Логично, но все еще противно. От предательства и собственной доверчивости. Мне понадобилась неделя, чтобы переварить все и убедить Олега в том, что его вины в произошедшем нет. Заодно сказать то же самое себе. Мы не телепаты и не могли знать, что вертится у Агнесс в голове. Мне она казалась надежной и сильной женщиной, прошедшей через многое, знающей, чего стоит жизнь на этом свете. Впрочем, все это так, исключим только надежность. Шура вяло шутит по поводу того, что они же наемники, чего с них взять. Я таскаю ему кексы и шоколадные коктейли и вожу по магазинам, чтобы как-то отвлечь.
Нет среди нас виноватых. Нельзя винить человека в том, что он доверяет своим соратникам, с которыми прошел огонь, воду и распитие самогона бабы Зины под «Аншлаг на Волге».
Я останавливаю экзекуцию над корнем в ступке, когда дверь магазина открывается. Внутрь заходит мужчина в темной шляпе, из-под которой к плечам спускаются седые волосы, и в пальто. Не жарко же человеку. Еще и перчатки, жуть. Тири встает и растягивает выкрашенные в бордовый цвет губы в улыбке.
— Ну здравствуй, Алексей, — произносит она, уходя за стойку.
— Здравствуй, — хрипло говорит мужчина и направляется к ней, мельком глянув на меня, поправляет очки.
— Вот. — Тири кладет на стойку бумажный пакет. Лукаво смотрит на покупателя и перебирает длинными ногтями по деревянной поверхности. — Пришлось побегать.
Мужчина достает карточку. Ведьма, усмехнувшись, щелкает по терминалу и подвигает его к нему. Тот с тяжким вздохом расплачивается и, поблагодарив, прощается. Проходя мимо меня, снова смотрит, но теперь уже внимательно. Оборачивается к Тири и спрашивает:
— Что ты сделала с девочкой?
— Обижаешь, Рыков, — фыркает ведьма, возвращаясь за стол. — Она стала жертвой идиота, который влез туда, куда не нужно. Взглянешь?
Поколебавшись, мужчина кивает.
— Покажи ему печать, — говорит Тири. Видя сомнение на моем лице, добавляет: — Он только кажется таким недружелюбным. На самом деле душка. Милый, совсем как шпиц.
Алексей садится за стол, выжидательно смотрит на меня. Я давлю в себе порыв отодвинуться и не отвожу глаз. Закатываю рукав белой Сережиной рубашки и протягиваю мужчине руку. Тот хмурится, разглядывая мое предплечье. Выражение его лица становится все более мрачным.
— Кто с тобой это сделал? — спрашивает он неожиданно мягко.
— Психиатр, — отвечаю я. — Двинутый.
— Связь очень сильная, она вытягивает из тебя жизнь, но я не могу понять, куда перекачивает ее.
Вопросительно смотрю на Тири, та кивает. Опустив руку, коротко рассказываю суть дела, не называя имен. Ведьма ненавязчиво двигает к мужчине блокнот со своими наработками и записи Рубинштейна. Он внимательно читает все это, крепко сжав челюсти. На виске бьется жилка.
— Отвратительно, — шепчет Алексей. — Как кому-то могло прийти такое в голову?
— Психопат, — пожимает плечами Тири. — Мысли?
— Я поищу способы сломать печать, и…
— Нет! — выкрикиваю неожиданно громко и испуганно. Мужчина удивленно смотрит на меня. — Извините. Я хотела сказать, что нельзя просто ломать печать, необходимо сделать так, чтобы никто из троицы не пострадал. Двойник тоже.
— Зачем? — уточняет Алексей.
— Я люблю обоих. Лучше сдохнуть, чем жить, зная, что собственноручно убила одного из них.
— Глупо, — качает головой мужчина. — Но дело твое. Я попробую поискать выход. Как тебя зовут?
— Ася. Сколько вы хотите за помощь?
Алексей усмехается, выразительно смотрит на Тири. Та невинно хлопает ресницами.
— Мне не нужны деньги, — говорит он. — То, что с тобой сделали, ужасно. Втягивать обычного человека в этот мир против его воли — настоящее насилие. Я помогу. — Мужчина поворачивается к ведьме. — Пришли мне все материалы. Посмотрю, что можно сделать.
После его ухода спрашиваю у Тири, кто он. Она машет рукой и отвечает:
— Друг. Думаешь, я просто так позвала тебя сюда именно сегодня? Травы и сама бы перетерла. Но ты работай, работай, не отвлекайся. Я ждала его прихода. Знала, что Рыков мимо такого не пройдет.
— Тебе говорили, что ты очень коварна?
— Разок. Ну, может, почаще.
Вернувшись в башню, обнаруживаю премилую картину. Птица с разбитой губой стоит возле стола, руки заведены за спину. Похоже, скованны наручниками. Напротив него на диване сидит майор Гром, у которого заметно алеет скула. Рядом мнется Дубин, виновато на меня поглядывая.
— Какого хрена? — возмущенно спрашиваю, быстрыми шагами подходя к ухмыляющемуся Птице. — Вы что натворили? Боже, как ты?
Последнее обращено уже к моему пострадавшему парню.
— Он первый бросился, — грозно заявляет майор.
— Что ты ему сказал? — Я оборачиваюсь, полоснув по нему злым взглядом. — Тебе обязательно каждый раз его бить?
Гром указывает на свое лицо и разводит руками. Ай, да в задницу его. Вернувшись к Птице, осторожно стираю кровь с его подбородка, присматриваюсь к нижней губе. Вроде не сильно пострадала.
— Любит меня, — с довольной ухмылкой протягивает он, глядя поверх моей головы на майора.
— Не хорохорься, — говорю я, но тут же вздыхаю и добавляю: — Люблю, конечно. Как будто в этом могут быть сомнения.
Снова разворачиваюсь к полицейским и требую:
— Ключи.
Майор молчит, а Дмитрий спешно достает из кармана связку. Птица смеется, и тут же на пол летят наручники.
— Не трудись, душа моя, — произносит он, показывая свободные руки. — Я и сам могу.
Укоризненно покачав головой, растираю его запястья. Вот надо ему из всего устраивать театр? Закончив, иду к автоматам и щелкаю по командной панели, вытаскиваю две банки прохладной газировки. Одну швыряю в сторону майора, другую бережно прикладываю к пострадавшей губе Птицы. Тот гипнотизирует меня игривым взглядом, в глазах ни капли злости, только чертенята.
favicon
Перейти
— Перестань, — прошу я, когда он в очередной раз дарит мне довольную ухмылку, и губа начинает кровить сильнее. — Что случилось?
— Полагаю, Игорь пришел, чтобы оградить нас от необдуманных решений, — сообщает Птица, положив руки мне на талию, пытается притянуть ближе.
— В смысле?
— Марго, новости.
Я смотрю в экран, где появляется до боли знакомая фотография. Читаю заголовок, и пальцы сами собой разжимаются. Банка не падает на пол только из-за реакции Птицы, который ее поймал. А потом он поддерживает и меня, когда я опасно шатаюсь.
— Но как? — чуть слышно спрашиваю, переводя взгляд на майора. — Почему?
— Сама знаешь, — мрачно отвечает Гром.
Гречкин на свободе. Уму непостижимо, но это так. Все обвинения сняты, его непричастность полностью доказана.
— Как же видео с Марией? — жалобно пищу я.
— По сто седьмой, — произносит Игорь. — Выпущен под залог до суда. Скорее всего, впаяют исправительные работы.
— Не может быть, — качаю головой и беспомощно смотрю на Птицу.
Он гладит меня по щеке, обнимает одной рукой и шепчет на ухо:
— Видишь, душа моя? Их система ни на что не годна. Гречкин совершил столько зла, но его даже не накажут. Ты ведь и сама не верила в положительный исход, верно? Я был прав, наш город пропитался гнилью и нечистотами. Ну же. Одно твое слово, и я казню его так, что остальные твари будут дрожать от страха.
Я опускаю голову, прижимаюсь лбом к его плечу. Поверить не могу. Мы ведь нашли столько доказательств, место преступления, сообщников, свидетелей. Кучу всего, что доказывает его вину! И видео с Марией. Ну какое состояние аффекта? Там же понятно, что он просто хладнокровно убил ее! А его просто выпустили. Дескать, не знал он, что сотрудники в ресторане за его спиной творят, доверял им, доверчивый наш. Мария же, злобная стерва, довела беднягу своими голословными обвинениями, он ведь даже не оправился от потери любимого сына. И тут жена пристала с такими возмутительными упреками.
Бедную Марию тоже приплели к делу. В доле была. Подговорила свою горничную записать видео, где она во весь голос спихнет вину на мужа, чтобы обелить себя в случае чего. Про убийство самой горничной все забыли, как и про ее супруга, которого Полина отвоевала. Поверить во все это мог только полный идиот. Либо тот, кто очень любит деньги.
Моя вина. Я должна была пристрелить его, когда был шанс.
— Не надо, — тихо прошу, отлипая от Птицы. — Ты себя только подставишь. Майор, если это все, то мы вынуждены проститься.
— Ася, — очень серьезно говорит Гром, вставая. — Мы накажем Гречкина законным путем, обещаю тебе.
— Какое чудное обещание, Игорь, — произносит Птица и кладет руки мне на плечи. — Жаль, что невыполнимое.
— Держи его, — майор указывает пальцем на пернатого, — в узде.
— О, не беспокойся, Игорь, — тянет Птица. — Она держит. Крепко.
— Заканчивай с этим, — мрачно шепчу ему, обернувшись.
Дождавшись, когда Гром с напарником уйдут, я подхожу к дивану и падаю на подушки. Жалобно смотрю на своего Чумного Доктора, который с уходом полицейских растерял всю наглость. Птица садится рядом и перетягивает меня к себе на колени, заставляет сесть к нему лицом как обычно.
— Я не шутил, — говорит он, поцеловав шею. — Скажи, и я убью его, а перед смертью заставлю страдать на потеху толпе.
— Нельзя убивать людей, — напоминаю, но как-то очень уж вяло.
— Звучишь неубедительно, — замечает Птица. Он наклоняется и трется носом о мою щеку. — Знаешь, душа моя, я могу сколько угодно рассказывать про справедливость и грязь, которую собираюсь истребить в нашем городе, и убеждать тебя в своей правоте.
— Ты именно это всегда и делаешь.
— Но клянусь, я уничтожу любого, кто заставит тебя мне поверить.
Отстранившись, изумленно смотрю на него. Ни следа веселья или сарказма на лице. Я-то думала, что наши вечные дебаты о добре и зле его подбешивают, он ведь так рьяно доказывал, что единственный способ спасти город — выжечь из него всю скверну. А тут вот оно как. Может быть, Птице и не нравится моя позиция, но он готов разорвать на части человека, из-за которого я потеряю надежду на лучшее. Потеряю часть себя.
— Без шуток, это самое романтичное, что ты мне когда-либо говорил, — восхищенно сообщаю и целую его. — Но давай повременим с казнями. Попробуем еще раз призвать его к ответственности.
— И как же? — уточняет Птица с усмешкой.
— Дай мне подумать немного.
— Подумай, — соглашается он. — Если не получится, я разберусь с ним сам. Такие мрази не должны жить. Но не волнуйся, сделаю это тихо.
— Ну спасибо, — бормочу я, укладываясь на него.
Надеюсь, что успеем разобраться с Гречкиным до того, как печать расколотит наши жизни в труху. Какой-то сегодня невеселый день получается. Птица молчит, гладит меня по спине. Никакого другого утешения от него явно ждать не стоит, не мастер он в этом. Я и так получила больше, чем могла представить. Поэтому расслабляюсь, вдыхая его запах, и наслаждаюсь прикосновениями. Пытаюсь отрешиться от проблемы. Да, Гречкин на свободе, но прямо сейчас я ничего сделать не смогу.
Разве что явиться к нему и как следует надрать зад, а еще стукнуть пару раз коленом в пах и головой об стенку.
Нет, так тоже не пойдет. Конечно, я могу думать о том, как с большой радостью сталкиваю Гречкина в бассейн с крокодилами. На самом деле вряд ли так поступлю. Он должен понести наказание, по закону. Если в этот раз не получилось, придумаем, как призвать его к ответу иначе.
Крокодилов ведь можно заказать на маркетплейсе?
— Слезай, — говорит Птица, легко шлепнув меня по бедру.
Тоскливо вздохнув, сползаю с него на диван. Сам он встает и протягивает мне руку.
— Потанцуй со мной, — предлагает как ни в чем не бывало. С подозрением пялюсь на его ладонь. — Ну же. Или мне найти для тебя тарзанку? Без веревки, конечно.
— Долго ждал, чтобы уколоть этим?
— Ожидание продлевает удовольствие, — заявляет он с наглой ухмылкой.
— Музыки даже нет.
— Выбери.
Я берусь за его руку и встаю. Немного подумав, прошу Марго включить Avril Lavigne «I fell in love with the devil». Выбранный трек изрядно веселит Птицу. Он обхватывает меня за талию и уверенно ведет, не отрывая внимательных желтых глаз от моих. Поневоле сравниваю с тем, как танцевала с Сережей. Разница, конечно, огромна.
— С кем лучше? — насмешливо спрашивает пернатый, словно читает мои мысли. — Со мной или с ним?
— С папой, — отвечаю и послушно делаю оборот. — Хотя, мы всего раз с ним танцевали, на моей свадьбе. Было не очень удобно, дурацкое белое платье постоянно цеплялось за каблуки, но все равно папа вне конкуренции.
Птица кривится и смотрит на меня скептически.
— Белое платье?
— Что? Мне было двадцать, и я не до конца понимала, зачем вообще это делаю, но хотела почувствовать себя классической невестой.
— И как?
— Отстойно. Особенно, когда твоя старшая сестра через каждые двадцать минут до начала регистрации предлагает тебе сбежать со свадьбы.
— Ценная идея, — хмыкает Птица.
Нашлись советчики.
— И что же? — Он поднимает голову вверх, прислушиваясь к словам песни. — Тебе нужен ангел, хм?
favicon
Перейти
— Вас двоих с головой хватит. Строчка лишняя, лучше остальное слушай.
Песня заканчивается, и я выбираю следующую, не желая прерывать такой чудный контакт. Медленные размеренные движения, разговор ни о чем и близость Птицы свое дело сделали, мне гораздо лучше. Я даже верю, что мы справимся и все-таки засадим Гречкина туда, где он и должен быть. В голове появляются первые идеи, неоформленные и пока сырые, однако сам факт их существования уже радует.
— Хочешь секрет? — тихо спрашиваю я.
— Удиви, душа моя.
— Больше, чем той свадьбы, я боялась только акул.
Птица несколько секунд рассматривает меня, пытаясь найти подвох. Его нет, поэтому он уточняет:
— Ты боишься акул?
— Безумно. Дикая фобия, с детства.
— Тебя кусала акула?
— Нет, я их только в океанариуме видела, проходила мимо, закрывая глаза. Не знаю, почему, но адски их боюсь.
— Это… забавно, — бормочет Птица, о чем-то напряженно думая.
Ага, обхохочешься. Дима с ухмылочкой вечно зовет «Челюсти» смотреть, это уже традиция такая. Как и летящий в него тапок, мой и любого родственника, который находится рядом.
— В какой момент ты решил, что меня не нужно отгонять от Сережи?
Пернатый отвлекается от своих мыслей, останавливается и присаживается на подлокотник дивана. Я становлюсь между его ног и кладу руки на плечи.
— На вашем первом совместном походе на презентацию, — отвечает он и проходится ладонями по талии, останавливает их на бедрах, чтобы притиснуть ближе.
— Дай угадаю. Когда я вылила воду на того идиота?
— Именно. — Птица наклоняет голову набок, довольно прищуривается. — Столько праведного гнева, который можно направить. Такая страсть и решительность. Я тогда подумал, что если ты привяжешься к Сереже, то станешь неплохим союзником.
— А любить меня в твои планы не входило? — лукаво интересуюсь, оставив поцелуй на его скуле.
— Не входило, — легко соглашается Птица. — Досадный форс-мажор, душа моя.
Он пробирается руками под футболку и тянет вверх. Я поднимаю руки, чтобы снять ее.
— Похоже, я был обречен с самого начала, — говорит он, пробегая пальцами по ребрам. — Я был не прав, когда сказал, что все наши проблемы из-за тебя. Ты принесла в нашу жизнь нечто новое, ранее неизведанное.
— Привычку спать по утрам? — предполагаю, поглаживая его по лицу.
— Уверенность, — шепчет он, целуя так удобно подставленную ключицу. Я неосознанно подаюсь вперед, потому что мое тело тут же реагирует на него волной жара. — Непоколебимую преданность. Свои глупые нежности. И совсем уж абсурдное чувство дома, принадлежности.
— Птиц, ты просто хочешь развести меня на секс, да? — спрашиваю, улыбаясь. В горле почему-то щемит.
— Да, — соглашается он, расстегивая мои джинсы. Наклонившись, целует грудь над кромкой белья. — Получается?
— Ага. На ближайшие пару тысяч раз.
— Хорошо.
Он резко встает и решительно подталкивает меня к столу.
***
Сережа дергается. Я раз десять за утро пыталась убедить его остаться дома, но он все равно настоял на своем. Сказал, что лично курировал строительство этого ПНД, а значит, не будет испытывать неудобство от нахождения там. Глядя на его дергающиеся руки, понимаю, что дело не в интерьере, а в самом факте. Здание действительно выглядит просто прекрасно и современно, внутри светло и чисто, улыбчивый персонал, профессионалы своего дела. Отделка и мебель ничем не напоминает про гнетущую атмосферу форта.
От этого Сереже ничуть не легче. В одиночной палате, куда положили несчастную Анну, есть большое окно с видом на сад, и никаких решеток. Только едва заметная, но прочная сетка на верхних этажах. Не для того, чтобы удерживать пациента насильно, а чтобы не дать ему навредить себе. Вся территория клиники увешана камерами, а пост охраны внушает уважение даже мне, а я видела Олега и его ребят. Палата небольшая, но очень уютная, оборудованная современной мебелью. Запах медикаментов есть, конечно, но очень слабый.
Анна все так же безучастно сидит на кровати и смотрит в окно, но выглядит чуть получше, не такой изможденной. Я пристроилась рядом на мягком стуле, книгу положила к ней на колени. Сережа нервно вышагивает по палате.
Понятия не имею, что делаю здесь. Мне просто хочется верить, что этой женщине станет лучше от присутствия книги. Да и бросать ее одну кажется неправильным. Мы ведь тоже косвенно виноваты в том, что с ней произошло.
Я открываю книгу и кладу ладонь Анны на страницы, зачем-то рассказываю о том, как проходят наши изыскания, хоть и понимаю, что вряд ли она знает русскую речь. Сережа не прерывает и не торопит, несмотря на капитальный нервяк. Он прошел через это. Помнит, каково остаться в таком месте одному, хоть условия тут и другие. Причина его нервного напряжения еще и в том, что Гречкина выпустили на свободу. Сережа, как и я, не может поверить, что такое вообще могло произойти.
— Солнышко, — зову я, опасаясь, что он сейчас полы протопчет насквозь. Разумовский замирает и поворачивается ко мне. — Присядь, пожалуйста. В ногах правды нет.
Он кивает и быстро идет к креслу, устраивается в нем, крепко сцепив руки. Решив, что ему сейчас моя помощь нужна больше, встаю и собираюсь сделать шаг, но внезапно моей правой руки касаются холодные пальцы. Я буквально каменею и боюсь повернуть голову, Сережа смотрит в сторону Анны расширенными от удивления глазами. Делаю глубокий вдох и возвращаюсь на прежнее место.
Взгляд у женщины все еще мутный, отсутствующий, но направлен он на мое предплечье. Она слабо держится за него одной рукой, а второй прикасается к печати, водит по линиям и символам пальцем. Узнает? Может, не все потеряно? Я пытаюсь заговорить, но Анна не обращает внимания, продолжает просто касаться кожи. Сережа медленно подходит и присаживается перед ней на колени, что-то негромко и спокойно говорит на французском. Мы пробовали это в прошлый раз, никакого эффекта не было. Нет и сейчас.
— Рефлексы, наверно, — грустно замечаю, следя за тонким пальцем. — Увидела что-то знакомое, и вот.
— Думаю, ты права, — произносит Сережа. — Но это уже прогресс. Лучше, чем было. Может, со временем она хоть немного придет в себя.
Я свободной рукой пробую тронуть книгу. Она холодна, и от нее все так же разит печалью. Знаю, что Разумовский в свои слова не верит. После такого вряд ли возможно оправиться.
Анна еще некоторое время касается печати, а я думаю над тем, что она могла бы так написать свое имя. Естественно все мои попытки понять ее линии бесплодны. Когда женщина снова затихает, мы с Разумовским прощаемся и уходим. Рассказав врачу о движениях Анны, покидаем клинику и возвращаемся в машину. Там сидим молча. Настроение поганое у доброй половины жителей башни и работников Vmeste. Полина и Шура рвут и мечут, Олег ходит весь мрачный, Сережа нервничает и постоянно твердит, что это просто невозможно, так не должно быть. Я падаю в уныние, ведь ничего еще не придумала. В рабочих коридорах то и дело слышится возмущенный шепот в адрес Гречкина и тех, кто его выпустил.
Еще и у Тири пока нет подвижек в работе над печатью, а Рубинштейн болтать со мной больше не желает.
От всего этого просто лопается голова.
Перед тем, как вернуться в башню, мы с Сережей заезжаем в небольшое кафе в центре города, чтобы пообедать и отвлечься. Здесь есть столик возле окна в углу зала, наш любимый. Его мы и занимаем. Я спрашиваю Разумовского, над чем он сейчас работает, зная, что это беспроигрышный вариант, если нужно его отвлечь. На сей раз тоже срабатывает. Ковыряясь в салате, увлеченно слушаю, как он рассказывает и объясняет, понимая, что в технике и всем, что с ней связано и не касается дизайна, меня можно считать альтернативно одаренной личностью.
— Я тебя люблю, — сообщаю, когда Сережа замолкает.
— Тебе так понравились мои новые идеи? — спрашивает он, улыбнувшись.
— Идеи крутые, но люблю я тебя просто так.
В башне Разумовский сразу направляется в птичье серверное гнездо, чтобы продолжить работу над поиском бывших пациентов Рубинштейна, а теперь еще и рыть компромат на Гречкина. Опять. Когда-нибудь эта семейка перестанет быть занозой в заднице? Наверно, нет.
Я отношу своему гению кофе и газировку, целую в макушку и топаю на кухню, чтобы углубиться в изучение книги Анны. Тири одолжила мне некоторые материалы, но понятнее пока не стало. По большей части я с помощью лингвистической программы Vmeste занимаюсь переводом тех записей, что сделаны на французском. Тири не видит особого смысла в том, что я долблюсь над книгой, ведь все нужные нам части она уже нашла и работает с ними. Впрочем, ведьма отлично понимает, что мне надо заняться хоть чем-то полезным, поэтому не спешит меня отговаривать.
Я ковыряюсь с одним кругом символов битые полчаса, искренне полагая, что нащупала между ними закономерность и почти поняла их. Вот сейчас, еще чуть-чуть, в голове уже все складывается.
И разлетается обратно, потому что на пороге появляется Птица, пугая меня. Уткнувшись лбом в книгу, бормочу:
— Будь погромче, пожалуйста.
— Не в моей власти, — усмехается пернатый.
— Вы с Сережей решили поменяться? — спрашиваю я, отодвигая свои записи.
— Он спит.
— А говорил, что будет сегодня занимать тело весь день.
— Так и есть, — кивает Птица. — В нем он и спит в серверной. Устал.
— Что? Но… — Я меняю свое решение встать и падаю обратно на стул, глубокомысленно изрекая: — Охренеть.
— Сомневаюсь, что это продлится долго, — говорит Птица, рассматривая свою руку. — Но раз уж так случилось, предлагаю извлечь пользу. Хочу кое-что попробовать.
— Если ты исчезнешь на середине процесса, я разозлюсь.
— Душа моя, — протягивает он, снимая черную футболку. — Как можно быть такой извращенной?
И то верно. Птица кидает вещь к ногам, переступает через нее и подходит ко мне, садится на колени прямо напротив.
— Я хочу, чтобы ты закрыла глаза, — говорит он, разглядывая меня. — И не открывала, что бы ни случилось. Можешь пообещать? Твоим обещаниям я верю.
— Хорошо, — киваю, облизнув пересохшие губы. — Обещаю.
— Давай.
Я закрываю глаза и тихо сижу, но ничего не происходит. Может, стоит спросить? Вряд ли у нас так уж много времени, печать пока не делает Птицу материальным надолго. Пока раздумываю над этим, слышу уже знакомый шелест, и от удивления едва не распахиваю глаза. Держусь титаническим усилием воли. Это?..
— Ты обещала, — напоминает Птица. — И не пытайся дотронуться без разрешения.
Голос кажется иным, грубее. Я сжимаю руками колени и заверяю его, что все поняла, нарушать правила не буду. Сначала он просто сидит рядом, и шелест почти не слышно. Потом Птица, видимо, двигается. Я вздрагиваю, когда к щеке прикасается что-то холодное и… острое? Затем то же самое чувствую с другой стороны. Когти. Он проводит аккуратно, почти невесомо. Чуть сгибает пальцы, продолжает двигать когтями по коже, давая ощутить легкий нажим. Воплей ужаса не следует, поэтому прикосновений становится больше. Пять когтей с одной стороны и пять с другой. Обхватывает мое лицо ладонями, мягко гладит по скулам. Сами пальцы кажутся длиннее, а кожа не похожа по ощущениям на обычную, гораздо жестче.
— Не страшно? — тихо спрашивает, трогая когтем нижнюю губу.
— Нет, — в тон ему отвечаю. — Тоже хочу прикоснуться.
Птица осторожно наклоняет мою голову к себе, я следую молчаливым указаниям. Пара секунд задержки, и вот его губы целуют подбородок, щеку, а потом бережно накрывают мои. Никакого напора, так обычно происходит с Сережей. С Птицей всегда иначе, но не сейчас. Он будто ждет, что я в любой момент его оттолкну от себя. Однако, я не собираюсь и пытаюсь передать это через поцелуй. Если бы еще можно было поднять руки, но обещания надо выполнять.
Он отодвигается, продолжая держать в ладонях мое лицо. Еще немного гладит, аккуратно проводит когтями, давая привыкнуть. Потом отпускает, берет за запястья. Снова невесомые прикосновения, но я отлично представляю, насколько сильно могут ранить такие когти. И не верю, что станут. Птица берет мои ладони и медленно подносит их к своему лицу. Хватку не ослабляет, только позволяет трогать кожу. Вроде бы все как обычно, но на щеках и под глазами есть грубые участки, по ощущениям похожие на его руки. Закусив губу, провожу по ним пальцами, глажу подбородок, но спуститься ниже Птица не дает.
— Нет? — тихо спрашиваю, не сопротивляясь.
Он шумно выдыхает, странно шелестит крыльями. Так Сережа обычно перебирает пальцами по столу или любой другой поверхности. Мое бедро ему тоже идеально подходит для этих целей. Сейчас Птица медленно опускает мои руки чуть ниже, к шее. И вот тут я натыкаюсь на что-то мягкое и немного щекотное. Перья. Твою ж налево, я в самом деле сейчас трогаю перья. У меня появляется совершенно детское желание вцепиться в них и взвизгнуть от восторга, ведь это мое. Вместо визга осторожно глажу их, пытаясь найти правильный угол.
— Посмотреть можно? — с надеждой интересуюсь я. — Пожалуйста, родной.
— Нет, — тут же отвечает Птица. — Ты сбежишь, а Сережа потом сожрет меня живьем своими упреками.
— Не сбегу.
— Пока нельзя, — твердо говорит он, и я киваю, соглашаясь.
Внезапно шелест становится громче, в лицо бьет поток воздуха. Плечом чувствую что-то. Оно почти не касается, из-за чего наклоняюсь чуть в бок. Птица двигает стул ближе к себе, по мне снова проходит поток воздуха. Даже сквозь закрытые веки понимаю, что света с одной стороны больше нет. Кожи плеча теперь тоже касаются перья, но другие, длиннее и не такие мягкие. Шевеление за мной подсказывает, что это крыло. Крыло. Крыло, елки зеленые, настоящее большое крыло. Кажется, я даже дышать не могу. Мне хочется вопить и смеяться одновременно, даже со знанием того, чего нам все это стоит.
— Люблю тебя, — негромко говорю и снова целую его. — Не боюсь. Совсем.
А потом все пропадает. Так резко, словно и не было никого. Я дергаюсь от озноба, прошедшего по руке с печатью, и закрываю глаза ладонями. Если Птица все еще рядом, то нужно дать ему время сменить форму, а желание посмотреть слишком сильно.
Боже. Просто невероятно.
Чертов Рубинштейн, неужели нельзя было намагичить так, чтобы никто не помер в процессе?!
Я выпрямляюсь и опускаю руки. Передо мной никого нет. Неверяще пялюсь на свои ладони, шевелю пальцами, будто до сих пор могу почувствовать перья. Хочется зареветь и засмеяться одновременно, настолько все странно и здорово. Главное в другом. Решился. Показал. Доверился.
Вместо радостной истерики встаю и тащусь в серверную. Там Сережа спит, положив руки на стол и уткнувшись в них. Я осторожно трясу его за плечо. Разумовский резко выпрямляется и удивленно смотрит на меня сонными глазами.
— Солнышко мое, ты совсем устал, — ласково говорю, пригладив растрепавшиеся рыжие волосы. — Давай отдохнем.
Сережа трет лицо и проходится взглядом по экранам, что-то быстро выщелкивает на клавиатуре, а потом соглашается и встает. Я беру его за руку и веду в спальню, где он тут же валится на кровать вместе со мной.
— Я видел странный сон, — шепчет он куда-то мне в шею.
— Опять та тварь?
— Нет, только море.
— Надеюсь, без акул, — настороженно уточняю я.
Сережа тихо смеется, обнимая меня крепче.
— Птица рассказывал. Не удивлюсь, если он теперь строит планы по уничтожению акул.
— Хорошо, что вода не горит, — бормочу я, млея от его объятий. В голове все еще слышен шелест крыльев.
— Чисто теоретически, бензин…
— Сережа! — Приподнявшись на локтях, легко щелкаю его по носу. — Не подавай ему идей.
— Что там про бензин? — внезапно уточняет Птица, усаживаясь на свободную часть кровати.