Часть 68
Я очень стараюсь удержаться в сознании, но оно так и норовит уплыть в страну снов. Этому немало способствуют свечи с ароматом корицы и апельсина и спокойная и тихая музыка. А также тепло любимого тела, на котором я сейчас фактически лежу, уставшая после долгого дня и не менее долгого, но гораздо более приятного вечера. Сережа обнимает меня и одной рукой выводит круги на голой спине, а другой бережно перебирает волосы. Сил на то, чтобы как-то шевелиться, нет. Я уже и глаза не могу держать открытыми, сопротивляюсь сну только из-за желания подольше насладиться Сережиной лаской.
— Ты уже спишь? — шепчет он, убирая волосы от моей шеи.
Где-то на грани сознания мне хочется ответить, что нет, совсем не сплю, но этот порыв теряется на полпути.
— Отдыхай, — еще тише говорит Сережа, поцеловав меня в макушку. Рука, что так нежно гладит волосы, действует лучше любого снотворного. — Я буду с тобой до самого утра. Знаешь, иногда мне кажется, что когда я проснусь, тебя не будет рядом, и все это мне приснилось. Но ты настоящая, и ты не уходишь, несмотря на все мои страхи. Я люблю тебя, Ася, очень сильно.
— Это от большой любви ты ей спать мешаешь? — скептически уточняет Птица, которого не было почти весь день.
— Говори тише, — просит Разумовский. — Она теперь может тебя слышать, не забывай.
Моя голова повернута в другую сторону и свободную часть кровати я не вижу, но чувствую едва заметное движение рядом.
И слышу шелест. Будто… перья?
Мне стоит огромных трудов не обернуться и никак не выдать, что сон отступил. Сережа все равно замечает, что я дергаюсь, и прижимает меня к себе крепче, шепчет:
— Тише, любимая, все хорошо.
Видимо, решил, что мне снится что-то тревожное. Пару минут в спальне царит тишина, закончилась даже музыка. Сережа прерывает молчание тихим вопросом:
— Почему ты не показываешься ей так?
— Не хочу, — коротко отвечает Птица.
— Боишься, что она испугается тебя?
— Не приписывай мне свои слабости, — фыркнув, говорит пернатый.
— Это не слабость. Ты любишь ее и боишься, что она отстранится, когда увидит.
— Не болтай ерунду. Лучше расскажи, что там с тем человеком, который вынес ее из подвала.
— Ничего, — шепчет Сережа, продолжая ласково перебирать мои волосы. — В картотеке его нет. Велась она, судя по всему, по настроению, и ценности не представляет. Дай-ка.
— Чего тебе? — ворчит Птица.
Рука из волос пропадает, рядом снова чувствую шевеление, затем все затихает. Едва не вздрагиваю от эфемерного прикосновения к плечу, но получается ничем себя не выдать. Рядом ложится теплая Сережина ладонь.
— Она не испугается, — говорит он. — К твоему костюму же привыкла.
— Мой костюм — это произведение искусства, — произносит Птица, но руки не убирает. — Заткнись и спи.
— Оставайся, места достаточно. Помнишь, как в детстве? В спальне было холодно, и ты думал, что сможешь согреть меня. Мы тогда еще не понимали, что это невозможно.
— Ты просто был слишком слабым и вечно болел, — мрачно говорит пернатый. — Торчать в больнице мне совсем не нравилось, как и слушать твое постоянное нытье.
— Птиц, спасибо, — шепчет Сережа, пропуская тон двойника. — Правда.
— Заткнись и спи, — повторяет Птица.
На сей раз подчиняемся мы оба. Разумовский постепенно расслабляется, я слушаю его сердцебиение и тоже выключаюсь. Периодически ощущаю позади шевеление. Поняв, что вот-вот засну, сползаю с Сережи и ложусь рядом на бок. Снова характерный шелест и слабое прикосновение к спине. Почти уже решаю обернуться, но вовремя себя останавливаю. Не сейчас. Он же сказал, что пока не готов. Еще немного поерзав, окончательно сдаюсь во власть Морфея.
Проснувшись, действительно обнаруживаю Сережу в кровати. Осторожно выбравшись из его рук, оставляю на плече легкий поцелуй, поправляю одеяло и иду в ванную. Дальше мой путь лежит в кухню, где я достаю все ингредиенты для завтрака по-ирландски и заодно заправляю кофемашину. Процесс находится едва ли на половине, когда некто подкрадывается сзади и обнимает меня
— Доброе утро, солнышко, — улыбаюсь, выкладываю бекон на сковородку.
— Ты используешь это обращение, потому что не определила, кто из нас проснулся?
— Нет, Сереж, я использую его, потому что ты самое яркое и теплое, что есть в моей жизни.
Обернувшись, ловлю ленивый утренний поцелуй, целиком заполненный счастьем.
— Чем помочь? — спрашивает Разумовский, окидывая растерянным взглядом фронт работ.
— Вообще-то, это должен был быть завтрак в постель.
— Давай вместе приготовим и заберемся в кровать, — предлагает Сережа, улыбнувшись.
— Ты нагло рушишь все традиции. Вон там грибы, порежь. Только аккуратно, ладно?
Я бы, конечно, лучше поручила ему то, что не предусматривает ножей, из опасения, что мой гений останется без пальца, но все безопасное уже сделано. Поэтому краем глаза наблюдаю за тем, как Сережа осторожно берется за рукоять и кладет на разделочную доску гриб. Отстраненно думаю о том, что надо было выбирать шампиньоны побольше. Меньше вероятности, что промахнется и порежется. Нет, я, само собой, не считаю Разумовского безруким и ни на что не способным. Просто в прошлый раз меня едва Кондратий не догнал, когда он вместо сыра попал по пальцу. Порез пустяковый, а крови было прилично.
Ножи я больше не точу на всякий случай.
Сегодняшнее утро обходится без происшествий, и мы благополучно раскладываем завтрак по тарелкам. Изначально я хотела приготовить четыре порции, но Марго сообщила о том, что Олег и Полина уехали рано утром. Одновременно. Меня терзают смутные сомнения. Приберегу их до лучших времен, которые наступят примерно никогда.
Пока Сережа листает новостную ленту и заваривает кофе, я проверяю мобильник. На нем скопилась очередная уйма сообщений от Славика с просьбами не рубить с плеча и покаяниями во всех грехах. Подумав немного, зову его на встречу в кофейню сегодня днем. Не потому что мне лень искать нового агента, нет. Ну, и поэтому тоже. С этим идиотом мы прошли огромный путь, а кто-то там когда-то говорил, что нужно уметь прощать. Плюс, Славик, терзаемый чувством вины, — бесценный экземпляр, заверните, беру два.
У Сережи работы сегодня не очень много, поэтому до моего возвращения они с Птицей планируют запереться в серверной и искать пациентов Рубинштейна. Состояние Анны их всерьез обеспокоило, да и клетки в подвале клиники не дают забыть об опытах. Сколько еще отвратительных делишек успел провернуть доктор? Лучше выяснить.
Саму Анну по моей просьбе перевели в ПНД, строительство которого курировал Разумовский. Там ей обеспечат достойный уход и попробуют привести в чувство. Конечно, я не умаляю заслуг городских больниц, но все мы знаем про трудности с нехваткой персонала и лекарств. В таком месте Анна попросту никому не нужна. Не буянит, и хорошо.
Надо будет поблагодарить майора за содействие. Куда он меня пошлет, если отправлю корзинку цветов в участок? Наверно, далеко.
Покончив с завтраком, мы собираемся разойтись по делам, но откладываем разлуку еще на немного, теряясь в отрывистых поцелуях и нежных касаниях. На встречу с агентом я явно опоздаю, так что переношу ее на более позднее время. А потом еще раз, когда контроль берет Птица. К середине дня мне уже никуда идти не хочется, но слабый голосок ответственности в голове пересиливает. Наскоро одевшись в легкий сиреневый сарафан, заглядываю в серверную, где уже угнездились мои мальчики, и собираюсь попрощаться. Однако застываю на пороге. Мониторов стало больше, и везде расклеены разноцветные стикеры с записями, сделанными неровным Сережиным почерком и размашистым Птичьим.
— Нужно больше стикеров, — бормочу я, оглядывая царящий в комнате бардак.
— Ты права, — говорит пернатый, не отрываясь от экрана. За его спиной туда же смотрит Сережа. — Принеси пачку, в столе лежат.
— Пожалуйста, — добавляет Разумовский.
— Произвол, — сокрушенно резюмирую и иду в офис.
Из ящика беру две упаковки стикеров и отношу добычу в серверную. Оставляю их на столе, целую Птицу, касаюсь призрачного Сережиного плеча и все-таки отправляюсь на встречу с виноватым Славиком. Судя по его лицу, он ждал меня в кофейне с утра.
— Я больше не буду, — скорбно заявляет он, опусти очи долу.
— Тебе пять лет? — деловито уточняю и прошу официантку принести ледяной чайный коктейль.
— Тридцать четыре, — вздыхает Славик.
— А ума как в пять, ясно. Вали с миром, добрый человек, в силе наш контракт. Еще раз сыграешь в сутенера, скажу Олегу.
— Какому Олегу? — спрашивает он, насторожившись.
— Лучше тебе не знать, — траурным шепотом сообщаю я.
— Ася, слушай, ну бес попутал. Он такие перспективы тебе обещал…
— Его другие перспективы интересовали, Слав. Только я понять не могу, почему именно мои, ведь есть девушки в Питере с гораздо более внушительными перспективами.
Лукавим, конечно. Но не объяснять же прямо, что он охотился за мной только из-за Разумовского. Лучше в дурочку сыграть, так вопросов меньше.
— Ася, я сам там от стыда был готов сгореть, — поморщившись, признается Славик. — Вроде херней он маялся, а сквозь землю хотелось провалиться мне.
Еще немного послушав речи про самобичевания, я снова заверяю несчастного Вячеслава Сергеевича, что контракт в силе, и отправляю его домой. Право на ошибку есть у всех. С Чумным Доктором же смирилась. Да и как только представляю, что придется искать нового агента или заниматься всем самой, так сразу зубы болят. Нет уж, пусть каждый делает свою работу. Я рисую, а Славик уверяет меня, что я чудо. Все счастливы.
После его ухода, решаю еще ненадолго задержаться и достаю скетчбук. Попутно поздравляю официантку с тем, что им так быстро отремонтировали кондиционер. Девушка рассказывает, что у хозяина кофейни появился новый внушительный партнер, и первым его условием было увольнение управляющего, который заставил сотрудников работать в таких условиях. Выгнали его с треском, и все вздохнули с облегчением, потому что зверствовал он конкретно.
Занятая перенесением на бумагу красоты капелек на бокале с коктейлем, пропускаю момент, когда по мою душу приходит майор Гром. Замечаю его только тогда, когда он падает на стул напротив. Глянув на полицейского поверх скетчбука, обреченно заявляю:
— Это не я.
— Что именно? — утоняет он, нахмурившись.
— А ты зачем здесь? Так вот, это не я.
— Подозрительно, — заявляет майор, но тут же усмехается. — Ладно, отбой. Я по делу. Со мной связался ваш участковый.
— Жалобу напишу, — мрачно напоминаю, отложив скетчбук.
— Пиши. Парнишка идиот, но хоть какой-то толк есть. Ему звонила твоя соседка по лестничной клетке. Заявила, что в квартиру кто-то пытался пробраться. Следов взлома он не нашел, но мне сообщил.
— Почему не мне-то?
— Потому что идиот. Тут главное не это.
Гром рассказывает мне, как бдительная старушка из соседней квартиры описала того, кто пытался пробраться в квартиру. Я забываю про недорисованный коктейль, закусываю кончик карандаша и напряженно думаю. Так. Что же получается? Зачем? Ничего не понимаю. Ведь если…
Я едва не откусываю кусок карандаша. Твою мать.
— Извини, — бормочу, засовывая в сумку скетчбук. — Мне идти нужно.
— Я с тобой.
Желания спорить нет, поэтому вместе с Громом направляюсь на подземную парковку, чтобы взять машину. На мобильник тут же приходит сообщение от Птицы, сполна выражающее его недовольство. Традиционно пишу ему, чтобы перестал шпионить, и говорю, что это по делу. Пернатый просит передать Грому привет. Прочитав исключительно нецензурное содержание «привета», я закрываю чат и завожу мотор.
Во дворе дома приткнуться негде, поэтому приходится парковаться в соседнем. Дверь в квартиру выглядит нетронутой. Майор исследует замок снаружи и подтверждает это. Я открываю ее и распахиваю. Желтая приметная лента рвется. Олег приклеил ее внутри перед тем, как уйти в прошлый раз. Сам он вылез через пожарную лестницу. Я отрываю кусок ленты, что был на двери и рассматриваю клейкую сторону. Пусто.
— В квартире точно кто-то был, — сообщаю майору, закрывая дверь. — Волков поставил маркером крошечную точку вот здесь. Ее можно спокойно принять за брак печати, если не знать. Видишь? Ее нет. Это другая лента. Кто-то порвал ту и заменил, чтобы скрыть свое вторжение.
— Мысли есть? — спрашивает Гром, осматриваясь.
— Есть, — тихо говорю я.
Мы проходимся по квартире, но все стоит на своих местах, никаких следов присутствия посторонних. Что искали-то? Ничего такого я не храню. Разве что… те записи? Достав телефон, ищу лучшую типографию в городе. Ага. Глянув прайс, едва не роняю мобильник. Ну ни черта ж себе. Закусив губу и наступив на горло своей гордости, пишу Сереже. Едва набираю половину второго сообщения, когда в ответ на первое с просьбой занять некоторую сумму, мне приходит нецензурный ответ, велящий не маяться дурью, карточка давно у меня в кошельке. Птица, значит. Стоп, что? Я лезу в сумку и действительно нахожу пластиковый прямоугольник, которого там быть не должно.
Заразы.
Грома подвожу до полицейского участка и еду в башню, а после в типографию и объясняю, что мне нужно. На лице администратора не дрогнул ни единый мускул. Срочный заказ принят, будет готов завтра утром. Вот и посмотрим.
***
Идея снять загородный дом и провести выходные на природе пришлась по вкусу всем, кроме Полины и Агнесс. Первая послала меня далеко и надолго, заявив, что у нее и так куча дел, не хватало еще отдыхать с дурдомом на выезде. Правда, пообещала присоединиться в субботу вечером, если успеет сделать все, что собиралась. Агнесс с сожалением сообщила, что планы на выходные у нее уже есть, и она возлагает на них большие надежды. Судя по ухмылке, надежды там действительно большие. Леша хотел бы присоединиться, но его уже ждут родители. Зато Шура с радостью согласился, только сначала уточнил, едет он как гость или как наемник.
Закупив все необходимое и заказав то, что забыли, мы рано утром пихаем вещи в джип. Я отдаю ключи Олегу, потому что накануне вечером все-таки успела потусить с Шурой и Агнесс в баре. Сережа гладит меня по голове и подкладывает дорожную подушку под спину, в дверцу кладет бутылку холодной минералки. Шура стонет, что о нем никто не заботится. Прилету в него второй подушки и бутылки он не сильно радуется, потому что едва не ловит их лицом.
Разумовский в сотый раз за утро уточняет, нормально ли я себя чувствую. Приходится в очередной раз заверить его, что это не первая пьянка в моей жизни, пусть и ощущается тяжелее, чем в двадцать лет. Сережа не особо верит и выгоняет Шуру на переднее сиденье. Перетаскивает подушку к себе на колени, затем укладывает туда меня. Накрывает своей толстовкой, чтобы из-за кондиционера не простудилась в легкой футболке. В итоге всю дорогу до снятого коттеджа сплю у него на коленях, пока он гладит меня по голове.
Боже, я его не заслуживаю.
Мои попытки учесть все особенности нашей компании оказались успешными. Место уединенное, коттедж достаточно большой, с панорамными окнами внизу и обычными на втором этаже, где я сразу на сайте приметила одну из спален с живописным видом. Олег одобрительно мычит при упоминании собственного пирса, а Шура прикидывает, сколько нужно выпить, чтобы прыгнуть в озеро голышом. Скромно молчу, потому что знаю, сколько.
Сережа будит меня, когда мы уже заезжаем на парковку возле дома. Я выхожу из машины и иду на встречу с администратором конторы, где бронировала место. Он уже ждет у входа. Шура выползает на улицу со стенаниями о своей нелегкой доле. Волков предлагает ему в выходные обойтись соком, на что следует бурное отрицание. Сережа догоняет меня. Администратор проводит нам экскурсию по коттеджу, мы заключаем договор и получаем пожелания приятно провести время.
Закинув вещи в спальню, утаскиваю Сережу на крошечный балкончик, прилегающий к ней. Разумовский с восторгом оглядывает местность и смущенно признается, что отдых на природе не очень любит, но здесь хорошо. Целую его в щеку и обнимаю. Еще бы здесь было не хорошо. Я уйму времени потратила и кучу сайтов просмотрела, чтобы найти подходящее для него и Птицы место. Достаточно уединенное, чтобы один чувствовал себя хорошо, а второй не натворил бед.
Пернатый появляется с нами на балкончике, заявляет, что ему не нравится, и пропадает, недовольный тем, что его отвлекли от работы.
Внутри коттедж отделан в темно-бежевых и кремовых тонах, хорошо сочетающихся с красным деревом. Мне особенно нравится каменный узор на стене просторной гостиной. В кухне Олег уже занимается завтраком, потому что «нечего шастать на пустой желудок». Прислушавшись к своей системе пищеварения, соглашаюсь. После еды, Волков отправляет на пирс, Шура вприпрыжку несется за ним, радуясь аки дитя малое. Похоже, в городе бедняга уже затосковал. Мы с Сережей решаем прогуляться вдоль озера, чтобы Разумовский немного освоился, а Птица перестал ворчать.
С последним напряженка, потому что отдыхать Чумному Доктору надо с размахом, желательно еще и с огоньком. Действительно, что за отдых, если во дворе не жарится какой-нибудь коррупционер?
Сменяет гнев на милость Птица только вечером, когда после посиделок у наружного камина мы поднимаемся в спальню, и Сережа уступает контроль. Очень уж ему нравится наблюдать, как я пытаюсь быть тише и с треском проваливаюсь по его вине. Остается только радоваться, что спальня находится с противоположной стороны от других, поэтому утром сильно краснеть не приходится.
Пока Волков и Шура снова отправились на пирс, мы с Сережей отдыхаем в тени на веранде, сидя в обнимку на одном большом мягком кресле. Жара еще не полностью развернулась, поэтому есть у нас часик, чтобы насладиться свежим воздухом и ленивыми поцелуями.
— Спасибо, — шепчет Сережа, когда я окончательно укладываюсь спиной ему на грудь. — Мне здесь очень нравится.
— Нам всем пора было отдохнуть, родной. Вам с Птицей особенно.
— Я уже говорил, какой отдых предпочитаю, — заявляет пернатый с соседнего кресла.
— В следующий раз обязательно найду тебе склад с оружием, — обещаю, усмехнувшись.
Я благоразумно умалчиваю о предпоследнем эфире Чумного Доктора, когда в разгар трансляции на месте действия появилась незапланированная старушка, которая не упустила возможности пожаловаться притихшему народному мстителю на депутата своего района. Все это происходило под вопли банды недобросовестных граждан, которые занимались наркотиками и похищением людей для дальнейшей их продажи в рабство. Их как раз тыкали мордами в землю наши наемники, одетые в костюмы последователей Чумного Доктора.
Собственно говоря, во время самой последней трансляции этот самый Чумной Доктор заставил вышеуказанного депутата в пожженном костюме извиняться и каяться. Полиция потом нашла его привязанным к столбу с неработающим фонарем, а рядом папку с доказательствами взяточничества и другой противоправной деятельности.
В сети ржут до сих пор. И восхваляют Чумного Доктора. Майор Гром пообещал задать нам хорошую трепку за этот спектакль, если поймает.
— Я схожу с ума? — подозрительно спокойно спрашивает вернувшийся к нам Олег.
Хочу уточнить, но замечаю, как его взгляд перемещается от нас к креслу, на котором развалился Птица. Потом он смотрит только в ту сторону.
— Ты его видишь? — тихо интересуюсь, выпрямившись.
Сережа встает и подходит к креслу, трогает за плечо напряженного Птицу. Тут же отдергивает руку, уставившись на нее. Потрясенно шепчет:
— Как настоящий.
Я вскакиваю со своего места и успеваю лишь мельком почувствовать прикосновение к его пальцам, потому что через пару секунд он снова становится призрачным. Смотрю на свою ладонь примерно с таким же выражением лица, какое было у Сережи. Олег швыряет удочку на пол и садится на свободное кресло. Я обвожу взглядом всех присутствующих, улыбаясь, но мое воодушевление никто не разделяет. Волков и Разумовский с Птицей мрачнее тучи.
Доходит и до меня. Если печать начала действовать так активно, значит, отсчет точно пошел.
— Да ладно вам, — говорю я, справившись с волнением. — Еще куча времени. Тири работает день и ночь, она умница и найдет способ снять эту дрянь. Волков, ты хоть что-нибудь поймал? Нет? Тогда пойдем доставать мясо из холодильника.
— Ты чувствуешь какие-то изменения? — спрашивает Олег, когда мы остаемся одни на кухне.
— Нет, — качаю головой и водружаю на разделочный стол большой контейнер с маринованным мясом. — Пока нет.
— Ася, — тихо говорит Волков. — Если придется выбирать…
— Не придется.
— Если придется выбирать, — с нажимом продолжает он, — ты должна думать о себе и о Сером.
— Ты предлагаешь мне спокойно жить, зная, что я саморучно избавилась от одного из любимых?
— Я предлагаю тебе принять тот факт, что он лишь плод воображения маленького мальчика. И то, что чей-то там фокус-покус пытается сделать его реальным, не означает, что он такой есть.
Я молча достаю овощи, которые мы приготовили для гриля. Нет смысла объяснять, Олег терпеть не может Птицу, он не примет тот факт, что я готова бороться за него до последнего. Что дальше? Не знаю. Не хочу знать. Если у Тири не получится найти выход, то победителей не будет.
Рубинштейн в живых тоже не останется.
К вечеру, как и обещала, приезжает Полина. За день мне удается развеселить Сережу, но Птица больше не показывается. Когда жара вступает в свои права, мы занимаем гостиную и играем в «Свинтуса». Шура постоянно проигрывает, я и Сережа держимся дольше, а потом наблюдаем за противостоянием великих умов. Птица все так же не показывается. Разумовский говорит, что лучше его пока не тормошить, ему и так несладко от осознания, что он убивает любимую женщину.
Домой мы возвращаемся в воскресенье вечером. Я сразу прошу Сережу проверить сейф рядом со своей картиной, ведь именно в него он спрятал книгу Анны по моей просьбе. Разумовский растерянно смотрит в пустой ящик. Волков матерится и приказывает Марго показать всех, кто входил в офис во время нашего отсутствия.
И она показывает.
— Ну да, большие надежды, — бормочу я, усаживаясь на диван и наблюдая за тем, как Агнесс на экране возится около сейфа.
Вот почему Марго не сообщила о том, что в офис кто-то проник. Наемница была своя, у нее появился допуск по моей просьбе пару дней назад. Я тру глаза, пытаясь осознать правдивость собственных догадок. Соседка видела черноволосую женщину возле моей двери. Ни Шура, ни я не заметили тех, кто вырубил нас газом. Вчера я «случайно» проговорилась, куда положу злополучную книгу.
Волков снова ругается, садится рядом, обещает найти ее и прибить к черту. Сережа опускается на журнальный столик напротив меня и берет мои руки в свои, говорит, что мы обязательно найдем Агнесс с книгой.
— Не спешите, — произношу я и высвобождаю одну руку, засовываю ее между диванными подушками. — Факир был пьяный, фокус не удался.
Я кладу настоящую книгу себе на колени и объясняю, что фолиант, который украла Агнесс был очень умелой подделкой с кучей ошибок внутри. Зато теперь мы знаем, кто работал на Рубинштейна. Отдав книгу Сереже, думаю о том, как здорово иметь в союзниках вездесущих майоров.
Горечь от предательства приходит потом.