Часть 67
Я прижимаю к себе рюкзак, где лежит потрепанная черная книжонка, и шагаю по полицейскому участку за майором Громом. На меня снова косятся, кто-то с интересом, кто-то неодобрительно, но есть и те, кому вообще все равно. Последние особенно радуют, потому что подобное внимание со стороны правоохранительных органов порядком задолбало. Настолько, что хочется кричать и кидаться предметами. Но я лишь крепче цепляюсь за свою ношу.
Почему-то идея показаться на глаза Рубинштейну вместе с его странной колдовской книгой мне совсем не нравится. Будто она сама не хочет к нему, боится снова попасть в лапы шизанутого доктора. Глупость, конечно. Это просто неодушевленный предмет. Так и пытаюсь убедить себя не дать деру. Книге же мысленно шепчу, что все хорошо, и я ее не отдам, даже коснуться не позволю.
Похоже, моя кукушка тоже слетела.
Гром открывает дверь в допросную, где уже сидит Рубинштейн, который, как и в тот раз, страшно рад меня видеть. Я занимаю стул напротив, майор опять становится позади, принимает небрежную позу и прислоняется к стене. Рюкзак лежит у меня на коленях, и я продолжаю убеждать книгу не нервничать. Себе говорю, что вот когда книга начнет убеждать не нервничать меня, тогда и обращусь в соответствующую клинику.
— Асенька, как самочувствие? — спрашивает Рубинштейн, подавшись вперед, насколько позволяют наручники. — Есть ли уже какие-то изменения у двойника?
— Кто за вами охотится? — интересуюсь, проигнорировав его. — Вы говорили про какую-то женщину.
— Обычная культистка, — отмахивается доктор. — Не волнуйся, Асенька.
— В подвале вы не были так беспечны, когда упоминали ее.
— Сейчас это совсем не важно. Лучше расскажи, как продвигается эксперимент.
— Отлично продвигается.
Я вытаскиваю из рюкзака книгу и кладу ее на стол, оставляю ладонь на обложке. Это кажется важным, так она будет меньше нервничать. Выражение лица Рубинштейна меняется, черный томик приковывает к себе внимание доктора.
— О, она у тебя, — шепчет он, улыбаясь. — Какая удача. Могу я?..
— Нет.
— Неужели ты до сих пор обижаешься на меня за печать? — вздыхает Рубинштейн. — Я надеялся, что ты уже поняла, почему я решился на такое.
— Поняла, — соглашаюсь, хоть от понимания мотивов этого ублюдка далека так же, как и от Луны. — Вы считаете, что изобрели лекарство.
— Так и есть. Ведь расстройство Сергея и ему подобных очень похоже на одержимость, потому что такие двойники сильны. Избавить пациентов от их влияния очень сложно, но я нашел способ.
Гребаный же ты маньяк.
— Что за книга? — спрашиваю я, подавив эмоции. — Откуда она у вас? Моя печать ведь взята из нее, так?
— Большая часть, — легко признается Рубинштейн. — Пришлось добавить несколько штрихов из других ритуалов, чтобы получить то, что я хочу. Это уникальная вещь, Асенька. В ней записана информация нескольких поколений.
Я поглаживаю обложку пальцем, потому что на его слова книга отзывается фантомной болью, похожей на укол в ладонь.
— Кто вам ее дал?
— Чудесная женщина, — шепчет доктор, снова буравя маниакальным взглядом несчастный предмет. — Чудесная, Асенька. Я познакомился с ней во время своей командировки во Францию.
Снова укол. Ох. Догадка ошеломляет меня.
— Что вы сделали с этой женщиной?
Рубинштейн поднимает на меня глаза, улыбается. Дергает цепь наручников.
— С ней все в порядке, Асенька. Я ведь не убийца.
Как же хочется ему врезать.
— Где она сейчас? Мне нужно с ней поговорить.
— Не нужно, дорогая. Да ты и не сможешь. Скажи, вы уже решили, кем пожертвуете?
— Мы не будем никем жертвовать, — говорю я, убирая книгу обратно в рюкзак.
Рубинштейн смотрит на меня с сочувствием, как на маленького, несмышленого ребенка.
— Асенька, ритуал жертвоприношения называется так неспроста.
Я снова напоминаю себе о том, что не могу прямо сейчас вскочить, стукнуть его головой об стол и послать в задницу. Пока он нам нужен. Потом я буду согласна помочь Птице вытащить мудака из тюрьмы и продолжить дело Инквизиции. Сейчас мы должны потихоньку разговорить его, ведь что-то подсказывает, что он не признается даже под пытками. Проверить всегда успеем, время еще есть.
Делаю глубокий вдох и продолжаю задавать Рубинштейну вопросы про ритуал, который он состряпал, а заодно ненавязчиво пытаюсь вывести его на разговор о том, как он вообще додумался до такого. Для этого приходится скрепя сердце отвечать и ему. Пока не очень результативно, и мы с майором покидаем допросную почти без информации.
— Зачем ты вообще его дергаешь? — спрашивает Гром, прислонившись плечом к стеклу. — Он же псих.
— Вдруг скажет что-нибудь полезное.
— Назовет телефон Малдера и Скалли? Не дури. Хотя, знаешь, одно мне не понравилось. — Майор заглядывает в допросную, откуда выводят через другую дверь Рубинштейна. — Как он про женщину с книгой говорил.
— Мне тоже. Он точно что-то сделал с ней, но не признается.
— Есть одна идейка, — говорит Гром. — Проверю пациенток сгоревшей клиники. Если бы еще временные рамки найти.
— С момента, как Разумовского заперли в форте, — предполагаю, надевая рюкзак на спину.
— Ты явно знаешь больше, чем хочешь показать, — заявляет Гром, вглядываясь в мое лицо.
— Если расскажу, вы и меня в психушку упрячете. Есть надежда, что вы позвоните, когда найдете что-то о загадочной женщине?
— Позвоню, — соглашается майор. — Ты ведь шибанутая, сама опять полезешь.
Я выхожу из участка и, сев в машину, осторожно пристраиваю рюкзак на пассажирском сиденье. Подумав, говорю:
— Мы ее найдем, не волнуйся.
Потом звоню Сереже, который сейчас с Олегом и Птицей должны быть в серверной. Разумовский сообщает, что они все слышали четко, жучок работает хорошо. Информация не шибко полезная пока, но таинственную незнакомку они тоже поищут. Олег просит не вляпаться ни в какое метафизическое дерьмо по дороге домой, я уже традиционно молчу, сцепив зубы, и отключаюсь.
Вместо того, чтобы сразу отправиться в башню, сначала захожу в кофейню напротив, чтобы взять напитки и какие-нибудь десертики, они тут ну очень вкусные. В помещении оказывается очень душно, потому что утром сломался один из кондиционеров. Их тут всего два, и оставшийся не справляется. Ремонтировать отказавшее устройство придут только завтра, потому что летний период очень загружен. Несчастные сотрудники вынуждены суетиться в такой вот обстановке.
День сегодня жаркий, поэтому сразу беру бутылку холодной минералки, чтобы не помереть раньше отведенного времени. Продиктовав основной заказ, усаживаюсь за ближайший стол и жду. Температура в башне совершенно не соответствует тому, что происходит на улице, поэтому ребята в один голос просили горячий кофе.
Фотографирую бутылку и отсылаю Сереже, жалуясь на сломанный кондиционер. До сих пор не привыкну, что могу поделиться с ним в чате чем угодно, и он все внимательно прочтет и обязательно ответит. Вот и сейчас пишет, что заставлять людей работать в таких условиях нельзя, а меня просит поскорее вернуться в башню, чтобы не получить тепловой удар. Я заверяю его, что все нормально, и скоро буду дома.
Купить ювелирные украшения
ourgold.ru
Скидки! Быстра доставка. Гарантия подлинности. Магазин «Наше Золото».
Купить
Когда выхожу из кофейни, рядом как раз останавливается фургон с логотипом фирмы, занимающейся кондиционерами. Я в душе радуюсь за работников заведения и сажусь в машину, чтобы загнать ее на подземную парковку. Именно туда, потому что тепловой или солнечный удар может настигнуть меня по дороге с обычной. Да, Сережа иногда перебарщивает, но любить его меньше за это невозможно.
Есть, правда, крошечное подозрение, что в Ханое мы выйдем из отеля только для того, чтобы встретиться с Димой.
Разумовского я нахожу за рабочим столом, который опять завален бумагами, а Птицу напротив него. Они как раз спорят по поводу какого-то контракта. Суть сводится к тому, что Сережа собирается вести переговоры, чтобы добавить в обучающую систему Vmeste новую платформу, а пернатый предлагает заявиться к ним, выбив дверь с ноги, и заявить, что это они нуждаются в поддержке соцсети, а не наоборот. Потрепав Разумовского по плечу, ставлю на стол два стакана с разным кофе и парочку контейнеров с десертами.
Ухожу в спальню на том моменте, когда они договариваются, что метод Птицы оденут в официальный стиль и отправят в форме корректного предложения. Температура в башне действительно очень комфортная, поэтому легкие шорты и блузку меняю на домашние штаны и Сережину футболку. Задумавшись, выхожу в коридор. Если удастся найти женщину, у которой Рубинштейн украл книгу, поможет ли это хоть чем-то? Быть может, она подскажет, как нейтрализовать печать без жертв?
Разумовский как раз раздает указания по подготовке контракта, Птицы нигде не видно. Я сажусь на диван, а Сережа, зажав телефон плечом, берет кофе и один из контейнеров и присоединяется ко мне. Усмехнувшись, любезно перехватываю мобильник и держу рядом с его ухом. Разумовский открывает контейнер и безжалостно втыкает пластмассовую вилку в вишневое пирожное. Вместо того, чтобы попробовать самому, подносит кусочек к моим губам, с хитрой улыбкой показав пальцем на телефон. Приняв лакомство, перехватываю у него вилку и жду, пока он закончит разговор.
— Тяжелый день? — спрашиваю, отломив кусочек.
— Просто кое-кто рвется решать проблемы силой, — отвечает Сережа, пробуя десерт, и блаженно закрывает глаза. — Люблю вишню.
— Знаю. А меня? — игриво уточняю, поднося к его губам новый кусочек.
— Тебя больше, — тут же отзывается он и тянется за поцелуем.
Вместо этого подставляю вилку, чуть размазывая крем по его подбородку. Разумовский послушно открывает рот и берет предложенный кусочек, я кидаю пластмассовый прибор обратно в контейнер и показательно медленно целую Сережу в подбородок, слизывая крем. Только после этого приникаю к губам, сладким, со вкусом вишни. Поцелуй приходится прервать, потому что он явно заведет нас в другую от работы сторону. Сегодня мы запланировали просмотр фильма на вечер, поэтому дела лучше закончить, чтобы Разумовский не бегал каждую минуту к столу.
Я откидываюсь на спинку дивана и расслабленно выдыхаю, радуясь тому, что жара осталась за окном. Сережа сползает немного вниз и укладывает голову в район ключицы, заявляя, что вполне может позволить себе еще десять минут перерыва. Согласно мычу и запускаю пальцы в его волосы, прочесываю пряди и осторожно массирую. Разумовский трется щекой о кожу и сообщает, что Марго занимается поиском среди пациенток сгоревшей клиники. Это не так просто, потому что у них в изъятой картотеке полный бардак.
О моих сегодняшних новостях Сережа и так знает, ведь мы поддерживали связь через жучок на протяжении всего допроса. Поэтому просто рассказываю о планах на завтра и новых уроках Олега, ведь тест на стрельбу я благополучно провалила. Попутно продолжаю кормить свое чудо вишневым пирожным.
В какой-то момент над нашими головами раздается ворчание о том, что Сереже можно уже и отдохнуть. Я как раз ковыряю вилкой в десерте и, вздрогнув от неожиданности, пачкаю пальцы в креме, который остался на самом контейнере.
— Можно не так внезапно хотя бы? — без особой надежды прошу, глядя в хитрющие, но довольные желтые глаза.
— Нет, — отвечает Птица, садится прямо и показательно облизывается.
Я, не удержавшись, откровенно пялюсь на этот жест, безропотно позволяю забрать у меня вилку. Он подносит мою руку к лицу и проводит языком по пальцам, вымазанным в креме, потом тянется к губам, чтобы поцеловать. Поверхностно и легко, напоследок чуть прикусывает нижнюю. Просто бессовестно дразнится. Фыркнув, мажу оставшийся крем ему на кончик носа, заставляя в смятении отпрянуть и сдвинуть брови. Зрелище настолько забавное в сочетании с недавней двусмысленностью, что я не могу удержаться от смеха.
— Весело? — деловито интересуется Птица, наблюдая за мной.
— Очень. Иди сюда.
Притянув его к себе, целую в кончик носа. Остаток крема стираю пальцем, подношу к своим губам. Птица тут же перехватывает руку и повторяет свою игру, только на сей раз в глазах больше веселья, чем лукавства. Доля коварства все равно есть, потому что он роняет нас обоих на диван и укладывается рядом, чтобы не давить сверху.
— Вам работать надо, — напоминаю, но вопреки словам подставляю шею под невесомые поцелуи.
— Успеем, — протягивает Птица, приподнявшись на локте.
— Сегодня смотрим мелодраму, — сообщаю, подцепив контейнер с журнального столика.
— Тогда не успеем, — с притворным сожалением говорит он, ухмыляясь.
Я снова пытаюсь вымазать его нос в креме. Птица ловит губами пальцы и нежно прикусывает, проводит языком. Собирается поцеловать, но получает только вилку с кусочком пирожного, как Сережа ранее. Его это ничуть не смущает, он уворачивается, испачкав щеку, и все-таки берет свое. Отодвинувшись, нагло улыбается, теперь уже смирно позволяет положить ему в рот десерт. Забирает вилку, делает то же самое для меня, а потом уже лезет дальше обниматься и трется щекой под мое протестующее мычание.
По печати проходит озноб, а крем с ключицы сцеловывает Сережа. Птица сидит на полу рядом с диваном, ворчащий, но довольный. Я обнимаю тесно прижавшегося Разумовского одной рукой, а другую свешиваю вниз. К ладони тут же прикасаются невесомые пальцы.
Оба гения издают страдальческий стон, но по разным причинам, когда я мягко отталкиваю Сережу и напоминаю, что нам вечером еще надо успеть посмотреть «Как избавиться от парня за десять дней».
***
Как ни странно, майор Гром оказывается быстрее, чем Сергей Разумовский. Видимо, волшебный кулак добывает некоторые сведения эффективнее, нежели гениальный ум. Ладно, просто были в больнице особенно нерадивые работники, которые не заносили нормально данные в электронную картотеку. Естественно, Грому найти подходящую пациентку оказалось легче, потому что бравый майор просто пошел сразу к бывшему заместителю Рубинштейна, который признан непричастным к его преступной деятельности. Не знаю, как проходила беседа, но уже на следующий день Гром сообщил об удаче.
Похоже, он делает все возможное, чтобы сбежать из участка, завалив Дубина бумажной работой.
Я сразу пресекаю Сережины попытки пойти со мной и напоминаю, что мы отправляемся не в обычную больницу, а в психиатрическую, да еще и в городскую. Явно последнее место, где Разумовскому хотелось бы быть. И уж точно не в компании майора Грома. Сережа упрямится, потому что опасается отпускать меня туда одну, ведь там может быть опасно, а Олег занят. Приходится напомнить, что Рубинштейн является больше исключением, чем правилом.
— Я вернусь сразу, как только что-нибудь узнаю, — обещаю, целуя обиженную мордашку. — Честное слово. А вечером наконец посмотрим кино.
Сережа виновато опускает голову. Вчера у нас не получилось, потому что после совещаний, которые Птица вел единолично, некоторые отделы работают поразительно быстро и подготавливают нужные бумаги в рекордные сроки. Что уж там пернатый делал с их руководителями, не знаю, но факт остается фактом. Разумовский тоже довольно требовательный начальник, просто старается давать людям чуть больше шансов, всегда выясняет причину, по которой происходят заминки. Птица считает, что если человек не работает нормально, то пшел вон отсюда и дверь за собой закрой. Вместе они находят золотую середину.
Суть в том, что вчера все документы и правки были готовы очень быстро, и работы прибавилось, поэтому киновечер пришлось перенести. Я и спать ложилась одна, Сережа приполз под утро.
— Это было сказано не в укор тебе, — заверяю его, надевая шорты. Разумовский грустно вздыхает и садится на кровать. — Правда. Я не буду упрекать тебя в большом количестве работы, ты же знаешь. Сережа.
Останавливаюсь перед ним и кладу руки на плечи. Он этим не ограничивается, притягивает к себе и обнимает, уткнувшись лицом мне в живот, что-то глухо бормочет. Приходится переспросить.
— Понимаю, что Рубинштейн исключение, — говорит Разумовский, подняв голову и печально глядя в глаза. — Просто волнуюсь.
— Если поедешь, то останешься в машине, — не выдерживаю и предлагаю я, ероша и без того растрепанные рыжие волосы.
Сережа подскакивает так резко, что едва не роняет меня на пол. Удерживает за талию, быстро и смазанно целует, а после бежит одеваться. Я сажусь на его место, наблюдаю за тем, как он роется в шкафу. И чего человеку дома не сидится? Последние пару дней работы у него через край, не успевает не то что побриться, а даже поспать нормально. Ест только из-за того, что я сую тарелку под нос. Вчерашние полчаса баловства можно смело считать манной небесной.
Разумовский смотрит в зеркало и морщится, трогает пальцами легкую щетину. Никакой ожидаемой брутальности она ему не придает, только делает еще больше похожим на парня, который едва приблизился к восемнадцатилетию.
— Пиво тебе не продадут без паспорта, — резюмирую я, когда он решает не задерживаться и натягивает футболку.
— Почему? — удивленно спрашивает Сережа.
— Мелкий еще, — сообщаю и быстренько выскальзываю в коридор.
Возмущения о том, что он старше меня, настигают только возле двери в офис. Придушенно хихикая, жду его там. Разумовский выходит спустя минуту в расшнурованных кедах, на которые я тут же указываю. Не хватало еще, чтобы он головой ударился и завел себе еще одного Птицу. Нам одного хватит, хоть он и отсутствует сейчас.
На парковке Сережа выглядит несчастным, предстоящее путешествие на улицу даже в автомобиле ему заманчивым не кажется. Толстовку не нацепишь, слишком жарко и душно, а значит, капюшона тоже нет. Я дергаю его за майку и вручаю серую бейсболку, которую он рассматривает с большим сомнением.
— Есть вариант лучше? — спрашиваю, доставая из сумки его солнечные очки.
Разумовский послушно надевает головной убор, а я помогаю его отрегулировать. Спрятав глаза за непрозрачными стеклами, он чуть-чуть расслабляется. Снова предлагаю остаться дома. Сережа от греха подальше спешит залезть в машину. Перед тем, как сесть в салон, расстегиваю рюкзак и проверяю, взяла ли книгу. И так откуда-то чувствую, что взяла, но мешкаю. Опасаюсь того, что увижу. Чью жизнь еще искалечил доктор со своей гениальной идеей?
Я убираю рюкзак на заднее сиденье и завожу машину. Сережа нервно ерзает, с ремнем безопасности справляется со второй попытки. Смущенно говорит, что не очень любит лето, все кажется слишком ярким и открытым. Ну да, особенно если ты не спал нормально двое суток. Я никак это не комментирую, ободряюще ему улыбаюсь и сосредотачиваюсь на дороге.
На парковке возле больницы Сережа снова порывается пойти со мной, но тут меня уже не переспоришь. Нет. И точка. Дело даже не в майоре Громе. Я совершенно не хочу, чтобы Разумовский контактировал с психиатрическими больницами, вспоминал все то, что с ним делали, через что заставили пройти. Он же сам сейчас дергается от любого шороха, даже от стука зеркальца, которое выпало на пол машины из моего рюкзака. Приходится долго и ласково уговаривать Сережу остаться в машине, как и договаривались. В конце концов, он соглашается. Я передаю ему ключи, показываю, куда тыкнуть, чтобы включить кондиционер, и почти бегом направляюсь ко входу в больницу.
Там уже ждет мрачный Гром, который обвиняет меня в опоздании на десять минут. Я пожимаю плечами. Бывает. Зато без Разумовского и его нового витка ночных кошмаров. Сжав лямку рюкзака, иду за майором в здание.
Типичную городскую больницу видно сразу, просто в этой побольше решеток. Я скромно топчусь рядом, пока майор, предъявив удостоверение, разговаривает с медсестрой на ресепшене, а потом семеню за ними. Женщина доводит нас до палаты, где стоят три кровати. Две пусты, на одной, что ближе к окну, спиной к нам сидит худая темноволосая женщина. Мы проходим внутрь, становимся перед ней. Она смотрит в пустоту невидящим взглядом. Вблизи ей можно дать лет сорок, может, больше. В почти черных волосах заметны несколько белых тоненьких полосочек. Бледное лицо с острыми скулами не имеет совершенно никакого выражения.
Медсестра говорит, что ее имя неизвестно. Несчастную в сгоревшей клинике держали на какой-то дикой дозе препаратов. Даже после отмены улучшений нет и не предвидится, правильная терапия, направленная на восстановление, результатов не дала. Женщину здесь называют Анной, поскольку другого имени у нее нет.
Гром просит медсестру дать нам побыть с пациенткой наедине, и та выходит, грустно пробормотав, что это бесполезно. Я присаживаюсь на кровать рядом с Анной и вытаскиваю из рюкзака книгу, которая стала очень теплой из-за температуры на улице. Или по другой причине? Пробую позвать женщину, показываю ей черную обложку, даже спрашиваю, как ей помочь. Все бесполезно. Взгляд блеклых зеленых глаз направлен в одну точку.
Я беспомощно смотрю на Грома, тот качает головой. И так все понятно. Если она и была здорова, то Рубинштейн ее уничтожил своими препаратами. Решив напоследок кое-что попробовать, пристраиваю ей на колени книгу, осторожно поднимаю тонкую бледную руку и кладу на обложку. Не знаю, чего жду, но буквально кожей чувствую, как фолиант поет от долгожданного контакта. Может быть, крыша у меня действительно съехала, но я точно уверена, что рядом со мной та самая француженка, которой не повезло встретить на своем пути Рубинштейна. Настоящая хозяйка книги.
Женщина все так же смотрит в одну точку, но ее большой палец двигается, будто слегка поглаживает обложку.
— Вы меня слышите? — спрашиваю, наклонившись к ней. — Меня зовут Ася. Ваша книга попала ко мне случайно, и я пришла, чтобы ее вернуть.
Ничего. Эйфория, что исходит от фолианта, начинает пропадать. Есть только грусть и опустошение.
— Бесполезно, Ася, — тихо говорит майор.
Я касаюсь черной обложки. Совсем холодная, потухшая. Оставаться здесь ей больше незачем, ее владелицы фактически больше нет. Не выдержав, глажу по плечу женщину и поднимаю взгляд на Грома.
РЕКЛАМА
•
16+
Яндекс Игры
— Мы можем забрать ее из этой больницы? Перевести в другую?
— Попробую устроить. Только зачем?
— Хочу, чтобы у нее были условия получше.
— Ты что, так уверена, что это та самая женщина, про которую говорил докторишка?
— Интуиция, — шепчу я, забирая книгу из безвольных рук.
Майор продолжает засыпать меня вопросами по дороге к выходу, но все, что в моих силах ему предложить, — это бессодержательные дежурные ответы. Ведь если начну объяснять и утверждать, что Рубинштейн вовсе не такой псих, каким кажется, то Гром точно оставит меня здесь, но уже под замком, как особо буйную. Впрочем, он же видел в том заброшенном особняке хоть что-то, наверняка, да и мои разговоры с задержанным психиатром слышал. Майор умен, два и два явно в состоянии сложить. А поверить? С этим сложнее. Я бы тоже не поверила, но мне выбора не дали.
— Ну как? — спрашивает Разумовский, стоит мне открыть дверь в машину. По лицу все понимает без слов. — Это она, да? Имя хотя бы известно?
— Нет, они зовут ее Анной, — говорю я, прижимая к себе рюкзак. — Сережа, он ее просто убил. Она дышит, и сердце бьется, но внутри ничего нет, пусто. Говорят, что его лечение сделало из нее манекен.
Сережа вытаскивает рюкзак из моих рук, убирает его назад и сжимает ладонь в своих.
— Мне жаль, что меня не было рядом с тобой, — произносит он негромко.
— А мне нет. Не хочу, чтобы ты это видел, солнышко. Он ведь и с тобой мог поступить так же. Самое паршивое, что мы даже не можем пока дать Птице его прибить.
— Ты действительно думаешь, что меня останавливает только отсутствие разрешения от вас? — насмешливо интересуется Птица с заднего сиденья.
Я даже почти не въезжаю локтем в дверцу от неожиданности, только чуть-чуть. Привыкаю.
— Нет, — отвечаю, повернувшись. — Не думаю, но мы благодарны тебе за сдержанность.
Он многозначительно выгибает тонкую бровь, всем своим видом говоря: «Давай, ты можешь и лучше». Я перевожу внимание на руль. Могу, наверно, и лучше, но что-то сегодня хвалебные речи, граничащие с откровенным подхалимажем, не хотят складываться. Увиденное в больнице не порадовало, еще больше огорчает то, что никакого наказания конкретно за эту женщину Рубинштейн не понесет, потому что доказать его вину практически невозможно. Только если он признается, но я не настолько наивна, чтобы верить в такое. Остается надеяться, что грехов, собранных в Чумном форте, доброму доктору хватит на безбедную старость в тюрьме.
Изначально я планирую поехать вместе с Сережей в башню, но меня настигает звонок Славика, который жаждет видеть свою любимую и расчудесную художницу. Настораживает, но придется притащить себя пред его ясные очи и спросить, чего барин желает, потому что очень уж подозрительно пахнет от его комплиментов. Разумовского я отвожу обратно в башню и обещаю явиться сразу, как только закончу разбираться с агентом.
Сережа клянется закончить к этому моменту все дела и говорит, что будет ждать меня на диване с попкорном и газировкой. Сочетание, конечно, убойное, но лучше так, чем опять всю ночь за работой, а потом ползти в сторону кровати. Это он сегодня дополз, а в следующий раз по дороге уснет.
***
Славик сияет аки медный таз. Примерно так же светится сидящий напротив него Александр, фамилия которого Макаров, если верить досье, собранному Олегом. Макаров Александр Васильевич, двадцать восемь лет, уроженец города Санкт-Петербург.
Я проглатываю множество матерных слов и даже не сильно громко хлопаю дверью в кабинет своего агента. Сажусь на второй стул, показательно отодвинув его подальше. Складываю руки на груди и смотрю на Славика, напрочь игнорируя знойные взгляды со стороны Александра. На улице сегодня жарко, но Макаров вознамерился нагреть обстановку еще сильнее, нарядившись в обтягивающие черные джинсы и темно-синюю рубашку с закатанными рукавами. Конечно, несколько верхних пуговиц расстегнуты, являя миру мускулистую грудь, в меру прожаренную. То есть загорелую, да.
Мне хочется растечься по полу лужицей, но не от страсти. Чтобы свалить тихонько.
— Асенька, — воркует Славик, улыбаясь. — Вы уже знакомы с Александром Васильевичем, верно?
— Не хотелось, но пришлось, — подтверждаю я.
— Не обращайте внимания, — тут же говорит агент, глянув на гостя. — Она всегда такая, юмор у нее специфический. — Мрачно глянув на меня, добавляет: — Иногда ведет себя нормально.
— По вторникам, — киваю и смотрю на календарь. — Упс, четверг сегодня. Не повезло.
Славик продолжает улыбаться, но уже не так по-голливудски. Мне даже кажется, что я слышу треск зубов, настолько сильно он их сцепил. Не желая травмировать и без того тронутую психику своего агента, скромно молчу. Даже без единого замечания выслушиваю речь о том, как сильно Александр хочет с нами сотрудничать, заказать у нас картину. Мою, написанную лично для него.
— Сгораю от желания, — заявляет мужчина, томно глядя прямо на меня.
— Кулер в коридоре, — сообщаю, ткнув пальцем назад. — Больше ничем помочь не могу. Думаю, между мной и Вячеславом Сергеевичем произошло недопонимание, потому что мы уже обсуждали ваше предложение. Я отказываюсь. Всего доброго.
— Ася, не руби с плеча, — с нажимом просит Славик. — Заказ будет хорошо оплачен. Если Александра Васильевича все устроит, он и дальше согласен с нами сотрудничать и поспособствует выходу на международную арену.
— Гладиатором быть не хочу, меня любой мопс заломает, — говорю я, поднимаясь на ноги. — Если это все, то мне пора.
— Сядь, — сквозь зубы цедит агент.
— Ася, вы не даете мне даже шанса стать вашим, — темные глаза проходятся по моей фигуре верх и вниз, — клиентом?
Я смотрю на Славу, всем своим видом говоря: видишь? Видишь? Тот прокашливается и от количества испанского стыда, собравшегося в комнате, явно хочет покинуть ее через окно. И все же держится стойко.
— Ася, давай хотя бы выслушаем Александра Васильевича.
— Нет, спасибо, я к такому не готова.
— А когда вы будете готовы? — спрашивает мой воздыхатель, поглаживая указательным пальцем идеальную щетину.
— Когда кошкой стану.
Похоже, песню Александр не слышал, поэтому мой ответ вводит его в замешательство. Славик продолжает многозначительно кривляться. Не желая и дальше участвовать в этой клоунаде, я разворачиваюсь, чтобы уйти. Оба мужчины подскакивают, но с разными намерениями. Слава в приказном тоне советует сесть обратно, Александр тигриной походкой двигается ко мне. Все. Я иду мимо него, но не к двери, а к столу агента.
— Ты уволен, — громко и четко сообщаю ему, грохнув кулаками по деревянной поверхности. Славик замирает с открытым ртом. — Или я увольняюсь. Не важно. Контракт я разрываю, звездуй на свою арену с кем-то другим. И, Слава, ну елки-палки, я же предупреждала, что не хочу с ним сотрудничать! Ты действительно думаешь, что если бы я хотела выйти на международный уровень через постель, то не сделала бы это через свою нынешнюю, которая больше и лучше, а?!
— Ася, — пристыженно шепчет агент, хлопая на меня щенячьими глазами.
— Знаешь, в чем плюс того, чтобы трахаться с миллиардером, Слава? Ты можешь засунуть свои картины хоть на подводный уровень, если понадобится. Проблема в том, что мне не надо так, а трахаюсь я с ним по любви. И работать с человеком, который пытается так тупо подкатить ко мне каждую секунду, не собираюсь. Спасибо тебе за годы сотрудничества, желаю всего наилучшего.
www.ozon.ru
Я отлипаю от стола, не слушая больше возражений, и подхожу к Александру, беру его за руки и проникновенным голосом говорю:
— Вероятнее всего, сейчас вы не поймете мой отказ, но потом наверняка будете благодарны, дорогой друг. Прощайте.
Бросив его руки, выхожу в коридор, машу ошарашенной Ире и гордо шагаю в сторону лестницы на первый этаж. Макаров догоняет меня на втором.
— Ася, вы слишком категоричны, — заявляет он, поравнявшись со мной. — Позвольте пригласить вас на кофе, давайте просто поговорим.
— А чего на кофе-то? Поехали ко мне.
Александр на пару секунд теряется, недоверчиво смотрит.
— Он, — указываю вверх, — стучит Разумовскому. Не хочу палиться, от прошлого раза еще не отошла. Поэтому сейчас предлагаю поехать сразу ко мне, все обсудить в приятной обстановке. Расслабиться. Вы на машине?
— На машине, — растерянно говорит Макаров, но тут же берет себя в руки и возвращает образ знойного альфа-красавца. — Могу и вас отвезти.
— Я на своей. Дам вам адрес. Вино любите? Красное? Отлично, у меня есть. И вот еще что, — оборачиваюсь и оценивающе смотрю на него, — я люблю долго и жестко. Потянете?
— Заставлю вас просить пощады, — пылко заявляет Макаров.
Да я уже готова, всеми печенками.
Назвав ему адрес, сажусь в машину и думаю о том, что Олег меня прибьет. С такими вот невеселыми мыслями еду прямиком к своему старому дому, очень жалея, что рядом со мной нет Шуры, а позади не сидит Агнесс. Впрочем, справлюсь и сама. Думаю о том, чтобы отправить Волкову сообщение еще на парковке, но решаю устроить сюрприз. Геолокацию я не отключала, Сережа уже через пару минут будет знать мое местоположение. Если посмотрит, конечно.
Кого я обманываю? Само собой, посмотрит.
Не обращая внимания на комментарии Александра и его попытки продолжить заигрывания, иду прямиком в подъезд. Моя некогда любимая квартирка сейчас выглядит пустой и необжитой. Мебель тут осталась, да и кое-какие вещи тоже, но души больше не чувствуется. Душа гуляет по коридорам башни. Я закрываю за Макаровым дверь, разуваться не тороплюсь, и ему не предлагаю. Жду. Александр оборачивается, хватает меня за плечи и прижимает к стене, наклоняется, чтобы поцеловать.
— Уверен? — тихо спрашиваю, замерев.
— Более чем, — выдыхает он.
Жаль. Надеюсь, соседи не вызовут участкового, испугавшись полузадушенного крика у меня в коридоре. Не выпуская из поля зрения согнувшегося пополам Макарова, я выхватываю из обувницы пистолет, спрятанный за сапогом. Попутно раздумываю, куда еще Волков засунул оружие. Вряд ли он мне все места назвал.
— На колени, — командую я Александру, который уже немного пришел в себя после банального удара коленом в пах. Ну, возможно, перестаралась чуток.
Мужчина смотрит на пистолет, направленный на него, расширенными глазами. Вся показная альфосамцовость куда-то делась, о таком его явно не предупреждали. Он медленно следует приказу, не отводя взгляда, пытается убедить меня, что я совершаю ошибку. Бедный Александр вообще не понимает, что происходит, он же просто думал, что я позвала интима ради.
Фу, блин.
— Руки за голову.
Медленно обхожу его, следя за каждым вдохом. Приходится сказать, чтобы не шевелился, потому что он пытается обернуться. Теперь два варианта. Действовать так или рискнуть. Головой его рискнуть, конечно. Я приказываю опустить руки, а потом бью рукоятью пистолета, как учил Волков, очень надеясь, что запомнила правильно. Убивать его никто не собирается, сильно калечить тоже.
Нет, запомнила плохо. Макаров дергается, почти падает, но сознание не теряет. Даже пытается дотянуться и схватить меня за ногу. Ну тут уж сам черт велел.
Убрав оружие за пояс, достаю из шкафа плотную веревку и приступаю к делу. Закончив, оттаскиваю тяжеленую тушу в гостиную и пристраиваю возле дивана в сидячем положении. Еще раз проверяю веревки на руках и ногах. Нормально. Так. Теперь самое веселое.
Сажусь на журнальный столик, кладу пистолет рядом и достаю мобильник, чтобы позвонить Волкову.
— Олег, у меня тут пленник, — радостно сообщаю, когда он отвечает на вызов.
Сначала несколько секунд тишины. Потом наемник шумно вздыхает, цедит сквозь зубы:
— Как же ты мне дорога, Ася. Адрес?
Макаров приходит в сознание раньше, чем Олег добирается до квартиры. Он трясет головой, стонет и морщится, пытается двинуть руками, но быстро понимает, что связан. Материт меня долго и со вкусом. Я зеваю, наблюдая за его дерганьями. В обычное время я бы так никогда не поступила с невинным человеком.
Вот только невинным человеком здесь и не пахнет.
— Не старайся освободить руки, — советую, глядя на него. Ответом мне служит очередная порция нецензурной брани. — Ты в армии служил? Я вот тоже нет. А тот, кто меня учил этим узлам, служил. Так что сиди смирно. Я тебе руки дважды связала, на всякий случай. Говорить будем или подождем? Только давай без мата, утомляет.
— Ты, овца, сядешь, — выплевывает Макаров.
Желания ко мне в нем больше нет. Я бы даже сказала, что его отношение к моей персоне опустилось очень и очень ниже нуля. Как же недолго живет любовь.
— Я и так сижу, Сань. Давай ты честно обо всем расскажешь.
Меня опять посылают, из чего можно сделать вывод, что мы ждем Волкова.
Олег приезжает, но не один. С ним в квартиру вваливаются Полина и Сережа. И Птица, только его не видят. Разумовский сразу направляется ко мне, засыпает вопросами, главный из которых про самочувствие, а потом уже остальное. Я заверяю его, что все со мной нормально, в этой истории напали не на меня. Сережа садится рядом и берет мои руки в свои, пока я пытаюсь в том же самом убедить возмущенную Полину. Тут посложнее. Волков нечитаемым взглядом смотрит на притихшего Александра.
— Ты его так? — заинтересованно спрашивает Птица, склонившись над Макаровым.
Я незаметно киваю. Пернатый подходит к нам с Сережей и требует:
— Пусти-ка.
Уже через секунду меня притягивают к себе и жадно целуют. Отстранившись, Птица сообщает о том, как его заводит моя скрытая кровожадность. Я притягиваю его обратно, заявив, что когда-нибудь обязательно эту кровожадность в себе открою. Вернувшийся Сережа снова осматривает меня на наличие повреждений, только потом успокаивается. Волков объясняет Полине, в чем суть. Притихший под его пристальным взглядом Макаров, кажется, болтать расхотел насовсем.
Вот только бояться ему надо не столько Олега, сколько Птицы, который сидит на подоконнике в костюме Чумного Доктора и показательно проверяет нарукавник. Ему совершенно все равно, что объект запугиваний его не видит. Зато такой способностью обладаю я, чем пернатый и пользуется, подмигнув мне. Не удержавшись, улыбаюсь ему и смотрю на взволнованного Сережу. Еще раз заверяю его, что все нормально.
Закончив разговаривать с Полиной, Олег быстро и профессионально обыскивает Макарова, но все, что можно было вытащить, уже лежит в коридоре на тумбочке. Волков сгоняет нас с Сережей со стола, садится напротив Александра и смотрит на него очень внимательно. Никакой шутливой доброжелательности, к которой привыкла я.
— В чем смысл? — спрашивает Олег, так и не дождавшись мольбы о пощаде. — Я бы понял, если бы вы киллера наняли для мести или хотя бы начали с Разумовского.
www.ozon.ru
— К-какого киллера? — чуть ли не серея шепчет Макаров. — Вы что?.. Вы… Вы сумасшедшие!
— Зачем тогда ты к ней лез? — искренне удивляется Волков. — Разве не для того, чтобы отплатить за обоих Гречкиных?
Александр открывает рот и тут же закрывает, снова начинает говорить, но так тихо, что ничего не разберешь. Олег останавливает его взмахом руки.
— Твоя мать — двоюродная сестра старшего Гречкина, так? Мы это знаем, даже несмотря на смену фамилии. Вот я и не понимаю, почему вы просто не наняли киллера.
— Подай ему эту идею еще раз, — бормочу я, закатив глаза.
Макаров пугается окончательно, судорожно трясет головой и клянется, что у них и в мыслях не было убивать кого-то, они совсем не такие. Его мать обвиняла во всех бедах их семьи Чумного Доктора, а это ведь Разумовский. Обида на народного мстителя была так велика, что женщина буквально вынудила (и никак иначе, по словам Александра) своего сына участвовать в абсурдном плане мести.
— Так ты убить ее все-таки собирался? — грубо прерывает Волков стенания несчастной жертвы.
— Нет! — выпаливает он, вытаращив глаза. — Нет, вы что! Мама просто хотела, чтобы я увел ее у Разумовского.
— За что ж твоя мать тебя так ненавидит? — вздыхает Олег.
— Эй, — вяло возмущаюсь на задворках.
— Мама говорила, что будет легко, — стонет Макаров. — Ну вы посмотрите на меня и на него!
Сережа по инерции опускает взгляд на свою темно-серую футболку, хмурится. Стоя рядом, чувствую, как у него плечо дергается.
— Любая в здравом уме предпочтет меня, — продолжает Александр.
Я шагаю вперед, решив, что одного синяка под глазом ему явно мало. Птица со мной согласен и со зловещей улыбкой сползает с подоконника.
— На месте стой, — говорит Олег, обернувшись на меня. — Вот когда закончим, тогда и будешь его опять пинать.
— Не надо меня пинать, — просит Макаров. — Я не хотел в этом участвовать, да она мне даже не нравится!
— То есть ты еще и говоришь, что моя сестра недостаточно хороша? — обманчиво спокойным тоном спрашивает Полина, присев на диван.
Александр понимает, что с аргументом он прокололся, и теперь на него враждебно смотрят абсолютно все присутствующие в комнате. Он снова пытается спихнуть всю вину на мать и убедить нас, что сам вообще ни при чем.
— Давайте заставим его побегать, — предлагает Птица, медленно шагая по комнате. Он поднимает руку с огнеметом и с нежностью его рассматривает. Остановившись, опирается ладонями о спинку дивана и ухмыляется, глядя на сидящего внизу Макарова. — Такое восхитительное тщеславие. И вот он верил, что сможет увести тебя у нас. Что скажешь, душа моя? Ты или я?
В голову приходит мерзкая мысль. Волков продолжает выспрашивать у Александра информацию в надежде на то, что она у него есть. Полина морщится. Похоже, пришла к тому же выводу, что и я. Парень просто идиот. Мамаша настроила отца против Разумовского и вынудила сына идти соблазнять подружку Чумного Доктора под предлогом лишения большого наследства. Просто из желания мелко напакостить, поскольку на глобальные пакости не хватает силенок и смелости. План-капкан, как говорится, ведь сынок-то ого-го, альфа-самец, поклонники и поклонницы штабелями у ног валяются. И толку? Да никакого. Подкинуть желтой прессе радости, вот и все.
Ну что за идиотизм?
Я поворачиваюсь к Сереже и на ухо предлагаю ему свою идею. Рядом тут же оказывается Птица.
— Зачем? — тихо спрашивает Разумовский.
— Чтоб впредь неповадно было, — мрачно отвечаю, зыркнув на Макарова. — Придурок самоуверенный.
— Ася, это необязательно, — устало говорит Сережа, поглаживая меня по щеке. — Мне нет дела до его слов.
— Я с ней согласен, — заявляет Птица, усмехнувшись.
Кто бы сомневался, он-то в принципе за любой кипиш со своим участием. Я целую Разумовского в щеку и шепчу:
— Выбор за тобой.
Они с Птицей смотрят друг на друга, что-то решают между собой. Прервать их мысленный диалог не пытаюсь, искоса наблюдаю за Александром, который скоро должен уже поседеть от нервов. О том, что решение принято, узнаю по реакции печати на появление в теле Птицы. Он растягивает тонкие губы в ухмылке, мягко отодвигает меня в сторону и идет к месту действия. Я оборачиваюсь на Сережу, тихо стоящему в углу. Разумовский пожимает плечами и сообщает:
— Мы обо всем договорились.
Вот теперь я спокойна. Взаимодействие у них налажено, поэтому не сомневаюсь, что прибить Макарова Сережа Птице не позволит. Послав смущенному гению воздушный поцелуй, подхожу к Волкову и шепотом объясняю, почему нам надо уйти. Олег, отпрянув, смотрит на меня с подозрением и спрашивает, все ли в порядке у нас с головой, если мы решили дать волю ему. В тонкости нынешних отношений Сережи с Птицей я собираюсь посвятить наемника уже в машине, поэтому просто хлопаю наемника по плечу и иду к сестре. Взяв ее под руку, веду в коридор. Волков ругается сквозь зубы, но следует за нами.
Позади разворачивается трагикомедия, потому что Макаров понял, что мы оставляем его наедине с Чумным Доктором.
Как бы Александр не хорохорился и не заявлял о своем превосходстве ранее, не заметить изменения в Сергее Разумовском он не может. И изменения эти ничего хорошего ему не сулят, один взгляд желтых глаз чего стоит. Мы как раз открываем входную дверь, когда Птица за шкирку волочит дрыгающегося Макарова с залепленным скотчем ртом из гостиной. Подмигнув мне напоследок, он тащит его в кухню, откуда раздается вопрос:
— Душа моя, ты газ не перекрывала?
— Вентиль над печкой, — отвечаю, захлопывая дверь.
— Вы что делать собрались? — Полина застывает на лестничной площадке. — Вы с ума сошли? Убить его собираетесь?
— Да живой он будет, — отмахиваюсь я, спускаясь. — Птица его попугает чуток, чтобы таким идиотом не был и маме своей объяснил, что нельзя. Заодно душу отведет перед вечерней вылазкой.
— Ася, — шипит сестра, догоняя меня. — Ты что, оставила человека наедине с этим психом?! И веришь, что он его не тронет?!
— Это мой псих, — напоминаю я, усаживаясь на широкий подоконник между этажами. — И да, верю. Он обещал.
Олег с тяжелым вздохом достает сигареты. Мысль хорошая. Вытаскиваю из кармана рюкзака электронку, а заодно лезу в основной отдел, чтобы пощупать книгу. Не знаю, зачем. Вещица отзывается на прикосновение теплом. У нас тут не единственный псих. Надо будет рассказать Тири про хозяйку книги, вдруг она сумеет помочь несчастной. Жаль, что никакое колдовство не способно надежно защитить от мудаков.
— Ася, — цедит Полина, глянув наверх. — Это криминал. Так нельзя.
— Птица его не убьет. А фингал еще один я бы придурку все равно поставила, нечего на Сережу гнать.
— Что вы сделали с моей сестрой? — спрашивает она у Волкова, всплеснув руками.
Олег выразительно смотрит на меня, мол, что с ней сделаешь? Сама кого хочешь уделает. Полина, застонав, садится между нами. Ну что? Я изначально думала, что Макаров нацелился на Сережу, хочет ему навредить, физически. Поэтому и действовать так грубо начала. Если б знала, что он просто пытался из мести меня увести, то и забила бы.
Я интересуюсь у сестры, как продвигаются дела с магазином. Она отвечает, что помещение, которое ей нравится, есть, осталось только его арендовать. Для этого нужны деньги, значит, проложена прямая дорога в банк за кредитами. Я открываю рот, но она затыкает меня емким «нет». Робко говорю, что не Разумовского имела в виду, а себя, и снова натыкаюсь на слово из трех букв. Пока оно цензурное, лучше отвалить.
www.ozon.ru
Дверь в квартиру распахивается, оттуда выходит жизнерадостный Птица. С наглой улыбочкой приказывает Олегу пойти прибраться. Первой с места срывается Полина, чтобы убедиться в наличии жизни в теле Александра Макарова. Олег идет следом. Птица сдергивает меня за руку с подоконника и чуть ли не в танце кружит.
— Он хоть в сознании? — спрашиваю я, внимательно глядя на него.
— Без, — охотно сообщает пернатый. — Физически его никто не трогал. Все остальное вы мне разрешили.
— Не все, — поправляет Сережа, присев на подоконник. — Но он правду говорит.
Я выпутываюсь из объятий Птицы и подхожу к Разумовскому.
— С тобой все в порядке? — тихо говорю, подняв руку. Он касается пальцами моей ладони и вымученно улыбается.
— Ничего страшного, — произносит Сережа. — Сомневаюсь, что этот Александр еще раз подойдет к тебе. Мне не нравится запугивать людей, но мысль о том, что он рассчитывал тебя увести…
— Отвратительна, — раздраженно прерывает его Птица, взяв меня за плечи, и уже мягче добавляет: — Больше он не сунется. Пусть ваш пес проверит его семейку. Если надо, доберусь и до них.
— Не задирай Олега, — прошу я, обернувшись. Пернатый картинно фыркает и прижимает меня к себе спиной, чтобы не дергалась. — И успокойся, пожалуйста.
— Я спокоен, душа моя, — протягивает Птица.
Сережа встает и обходит нас. Руки на моей талии расслабляются, пальцы начинают подрагивать. Разумовский целует меня в шею, кладет голову на плечо и тихо произносит:
— Я отдохну, если ты не против, родная. Ненадолго.
— Конечно, солнышко, — ласково говорю, медленно поворачиваясь к нему лицом.
Выглядит он действительно очень устало. Я клюю его в щеку, снова обнимаю. Отсюда слышно, как в коридоре спорят Олег с Полиной. Жаль, что не понятно, о чем. Сережа двигается в сторону и садится на подоконник, не выпуская меня из рук. Так мы оказываемся почти на одном уровне. Поэтому очень удобно целовать его, мягко и осторожно, вкладывая в эти невесомые поцелуи всю любовь, что во мне есть для него, успокаивая после адовых рабочих дней.
— Присмотри за ним, — шепчет Сережа, коснувшись щекой моей. — Слишком уж настроение у него хорошее.
— Нас вроде еще в детском доме учили, что ябедничать нельзя, — недовольно отзывается двойник позади.
— Отдохни, — говорю я, поглаживая напряженную спину. — Все будет хорошо.
До машины мы доходим вместе с Сережей, а вот на переднее сиденье забирается уже Птица. Развалившись, довольно жмурится, подставляя лицо солнечным лучам.
— Может, называть тебя котиком? — предлагаю, потрепав его по рыжей макушке.
— Палку не перегибай, — ворчит он, подставляясь под мою руку.
Я опускаю ее, но пернатый тут же перехватывает за запястье, тянет к себе. Ноги упираются в перегородку.
— Птиц, — зову, качая головой.
— Давай, — усмехается он.
— Точно не здесь.
— О чем ты думаешь, душа моя? — притворно удивляется наглая зараза. — Какие грязные мысли.
Хватка на руке не ослабевает, и я все-таки поддаюсь, очень уж хочется обнять его еще раз. Хорошо, что машина к подъезду стоит задом. Так я могу надеяться, что если Полина и Олег выйдут сейчас, то не увидят моих акробатических трюков. Птица честно придерживает за талию, не давая оступиться, пока я перелезаю к нему на колени. Собираюсь сесть нормально, но это точно не про моего спутника, поэтому ноги оказываются по обеим сторонам от него.
— Что ты сделал с Макаровым? — спрашиваю, глядя в прищуренные желтые глаза.
— Напугал, — сообщает Птица, усмехнувшись. — Объяснил.
— Не сильно жестко?
— Я хотел его выпотрошить, а всего лишь слегка попугал, — задумчиво говорит он, пожимает плечами. — Нет, не жестко.
— Птица.
— В нашей жизни и без самовлюбленного идиота достаточно вещей, которые ее портят, душа моя. Ничего с ним не случилось. Разве что заикаться начнет. Тебя же не он так волнует, верно?
— Все еще думаю про хозяйку книги, — негромко признаюсь я. — Представить себе не могу, каково это, быть запертой в собственном искалеченном сознании.
— Я могу, — произносит он. — Неприятно.
— Ты больше не заперт, — напоминаю, убирая непослушную рыжую прядь с лица. — Ты со мной.
— Как скоро ты забудешь меня, душа моя? — усмехается пернатый. — Когда срок истечет.
Рука в его волосах замирает, я медленно опускаю ее и смотрю на него, нахмурившись.
— Что ты имеешь в виду?
— Я не дурак. Знаю, как все будет.
— Просвяти тогда.
Птица закрывает глаза и шарит по боковой части сиденья. Найдя рычаг, слегка отодвигает спинку и укладывается назад, всем видом показывая, что ничего говорить не собирается. Я раздумываю о том, чтобы настоять на своем. Противный червячок внутри грызет в районе поджелудочной и тонко пищит, что и так все понимает. Птица до сих пор уверен, что мы от него откажемся из-за печати, когда придет время. Просто помашем ручкой и будем жить счастливо вдвоем.
Я наклоняюсь, берусь за рычаг и резко дергаю его обратно, чтобы привести спинку снова в вертикальное положение. Птица распахивает глаза, удивленно смотрит.
— Ты офонарел? — ласково спрашиваю, взяв его за грудки. — Никто тебя не забудет, сам вряд ли дашь это сделать! Ты, видимо, все-таки дурак, потому что так не будет.
— Сколько экспрессии, — насмешливо говорит он. — Задел за живое, м?
— Естественно, задел. Я, представь себе, оскорблена тем, что ты до сих пор допускаешь подобные мысли, ведь люблю тебя.
— Как его.
— Иначе.
— Разумеется, — легко соглашается Птица, сжав руки на моих бедрах. Хорошо, что когтей нет. — Слабее.
— Иначе, — чуть ли не рычу, встряхнув за футболку. — Не как его, а как тебя. Ты, зараза, к словам решил цепляться, да? Ты же сам за него душу продашь, мою и свою!
Выдохнув, оставляю ткань в покое и собираюсь слезть, только задумываюсь, как проще. Карабкаться через салон или лучше обойти машину? Решив, что выбираю второе, берусь за ручку и открываю дверцу. Птица хватает меня за предплечье, дергает на себя и закрывает ее вновь. Выпрямившись, смотрю на него, но по лицу ничего понять невозможно, хочется только поежиться от этого въедливого взгляда.
— Что? — спрашиваю, не выдержав. — Чего ты от меня сейчас хочешь?
Птица проводит пальцами по моей щеке и дальше, кладет ладонь на затылок и внезапно сжимает волосы в кулак, заставляя придвинуться почти вплотную. Наклоняет голову и приказывает:
— Поцелуй.
Я кладу ладони ему на грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть, а в поисках опоры. Хочу сказать, что необязательно было разводить такую драму, но он продолжает:
— Целуй так, чтобы я поверил тебе. Так, будто только мы есть, и никого больше.
Рука в моих волосах расслабляется, не удерживает. Дает выбор не делать этого. Отодвинуться и уйти. И ведь правда не будет сейчас настаивать, уверена. Сережа всем своим существом желал, чтобы его любили, сильно и по-настоящему, без обмана, именно его самого, а не статус, деньги, способности или еще что-то. А Птица? Раньше ему по барабану было на наши сантименты, сейчас же он хочет, чтобы я любила его отдельно от Разумовского, не за то, что он просто кусок Сережиного сознания, и деться от него некуда.
Сереже мне было проще доказать, как сильно я люблю его. Птица ищет двойное дно во всех моих попытках.
www.ozon.ru
Остается только штурм.
Я провожу руками по груди, шее, останавливаю их на лице. Глажу щеки, убираю волосы. Ему не нравится, что они вечно застилают глаза, но ничего исправлять он не пытается, потому что Сереже так спокойнее. Сейчас я зачесываю их назад под пристальным взглядом. Наклоняюсь, легко касаюсь сомкнутых губ своими. Отстраняясь, чувствую, как он тянется за мной, а ладонь на затылке напрягается, но не давит.
— Думать даже не смей, что я могу отказаться от тебя, — твердо говорю, глядя в два горящих янтаря. — Или любить только из-за того, что к телу привыкла.
Снова прижимаю ладони к щекам и целую его, медленно, никуда не торопясь, и на сей раз он отвечает. Губы размыкаются и реагируют на мои, руки ложатся на спину, чтобы привлечь ближе. Даже если Полина или Олег начнут стучаться в стекло, мне будет все равно. Сейчас только мы, только он один, Птица. Дикий и прекрасный, сильный, недоверчивый. Пламя, что с готовностью пожирает мой разум, вплавляет в себя, чтобы даже дышать не могла отдельно.
Отодвигаюсь, желая встретиться с ним взглядом. В желтых глазах, которые когда-то казались такими безразличными, теперь столько эмоций, что я в них тону.
— Ты мне нужен, — шепчу, обнимая его за шею. — Очень. Я люблю тебя. Веришь?
— Нет, — говорит он, вновь сжимая пальцы у меня на затылке.
Я поддаюсь, целую опять, раскрываю губы ему навстречу, прогибаюсь, чтобы прижаться теснее. Наплевав на возможных свидетелей, целую так, как он этого заслуживает, как хочу.
— Веришь? — выдыхаю, даже толком не прерываясь.
— Нет, — повторяет он, закрывая глаза.
Я спрашиваю снова и снова, ухватывая каждый крошечный перерыв между голодными прикосновениями его губ к моим, но ответ не меняется.
— Говорил, что не врешь мне, — шепотом напоминаю, увернувшись от очередного поцелуя.
— Разве я вру? — отвечает он, тяжело дыша.
— Безбожно. — Беру его лицо в ладони и смотрю в глаза. — Птиц. Я люблю тебя. Не за Сережино лицо и не по ошибке, и уж точно не за компанию. А потому что это именно ты. Люблю тебя, слышишь? И не буду обещать, что никогда не забуду. Лучше пообещаю, что даже поводу забыть не дам появиться.
— Сдаюсь тебе, сердце мое, — произносит он, прижимая меня к себе.
— Я тоже люблю тебя, мой хороший. Не откажусь, даже не надейся.
Обратить внимание на рассерженную Полину, которая через несколько секунд стучит в окно, приходится. Но урвать под шумок еще один поцелуй все-таки умудряюсь. Ну, ладно, два. Птица явно не особо против.