Часть 66
Я трясу сумочку в виде небольшого черного мешочка. Ангелина меня порадовала этой вещью, ведь в предыдущие умещался разве что телефон, да и то еле-еле. Сюда же у меня получилось впихнуть мобильник, новый амулет от Тири, который доставили как раз к вечеру, влез даже нож-бабочка и помада. Последняя, наверно, чтобы завещание на зеркале написать, потому что если Птица узнает о том, что я пытаюсь скрыть, то только это и останется. Если? Оптимистично. Когда. Пока четкого плана нет, я не хочу рассказывать им с Сережей правду. Сейчас эмоции немного отпустили, поэтому попытки мыслить здраво вполне успешны.
Мне придется сказать им. Я попробую разработать более менее пригодный выход из ситуации, но держать их в неведении не стоит. Лучше не забывать о том, что Птица — все еще Чумной Доктор и крайне нестабильная агрессивная личность. Можно только догадываться, насколько сильно у него в голове рванет, если я просто тихо скончаюсь, дабы он мог жить. И уж совсем не хочется думать, что будет с Сережей.
Нет. Рубинштейн может катиться к черту. Или с кем там он сделку заключил? Жаль, спросить забыла. Лично бы ковровую дорожку к камере постелила для загадочной дамы.
— Почему твои картины не в начале зала? — недовольно спрашивает Птица, рассматривая чью-то крайне мрачную работу. Рядом расположилась другая, полностью в весенних ярких тонах. Я даже на секунду подвисаю от резкости контраста.
— Потому что мы здесь все на равных, — напоминаю, взяв его под руку.
Птица пренебрежительно фыркает и сразу направляется вглубь выставочного зала, туда, куда определили четыре мои картины. Сегодня они с Сережей решили, что будет справедливо, если контроль возьмет Птица, потому что большинство мероприятий и тех же выставок посещает сам Разумовский. Лезть в их расписание даже не пытаюсь, пусть сами с ним ковыряются. А то еще нарвусь на претензии о том, что выделяю одного больше, чем другого. С них станется. Да и отдохнуть Сереже явно не помешает.
Я замедляю шаг, и Птице приходится подстроиться, иначе его спутница элегантной ласточкой растянется на полу, не удержавшись на высоких каблуках. Сегодняшний наряд привел моего спутника в восторг, потому что ярко-красный цвет жакета с укороченными рукавами отлично сочетается с черным коротким платьем. Больше всего Птице нравится тот факт, что под одеждой на мне до предела открытый кружевной комплект белья насыщенного бордового цвета. Коробка с ним ждала меня в башне.
Лишняя в этом образе только я, потому что приглашенная Ангелиной визажистка битых полчаса пыталась понять, как справиться с такой жуткой бледностью, не используя тонну косметики.
Устала просто. Не перепугана до смерти, а устала.
Хорошо, что к вечеру меня начала отпускать первичная паника, иначе Птица вмиг бы догадался о проблемах. Дайте нам еще хотя бы пару-тройку спокойных вечеров. Потом признаюсь, и будем вместе страдать и искать выход. Как обычно.
Я внимательно рассматриваю одну из своих картин, которую написала последней, полностью уйдя в абстракцию. По переплетению черных перьев и мазкам, похожим на всполохи огня, нетрудно догадаться, кто был вдохновителем.
— О чем ты думаешь, душа моя? — тихо спрашивает Птица, пробегая пальцами по обнаженной части рук.
— О том, что здесь надо было взять на тон темнее, — сообщаю, ткнув бокалом с розовым вином в левый угол.
— Так строга к себе, — шепчет он, усмехнувшись. — Оставь эти мысли. Любого, кто усомнится в твоих талантах, я заставлю ползать у тебя в ногах.
— Давай без крайностей, — предлагаю, улыбнувшись. — Творчество одного не может нравиться всем и каждому.
— Ты поэтому ругалась утром с тем барменом, который не оценил последнее обновление? — деловито интересуется Птица, многозначительно глядя на меня.
— С бариста, — поправляю, смутившись.
И не прямо ругалась, всего лишь спорила. Ладно, просто кому-то надо выбирать выражения перед тем, как критиковать Разумовского и его работу. К тому же я утром была не в лучшем расположении духа, признаю, палку перегнула.
— Заканчивай за мной шпионить, — строго говорю, глядя на веселящегося Птицу.
— Вопрос безопасности, душа моя, — протягивает он с наглой ухмылкой.
Я предлагаю продолжить нашу прогулку по выставке, потому что торчать весь вечер только у своих работ — дурной тон. Издалека вижу Полину и Олега, оба пристально наблюдают за гостями. Несмотря на то, что опасность вроде миновала, Волков все равно настоял на усиленной охране для сегодняшнего мероприятия. Мой личный бунт у него вопросов не вызвал, и он дал отбой телохранителям, но насчет вечера был непреклонен, напоминая, что он все еще наш начальник охраны, а посему заткнитесь и получайте удовольствие. Не знаю, чего Олег опасается, ведь Рубинштейн и его подельники в тюрьме. Парочка, правда, в больнице, включая того, что наткнулся на мой нож. Вопреки опасениям, я его не убила.
Может, теперь не попаду сразу в ад. Жить-то недолго осталось.
Так, гоним прочь упаднические настроения.
Прижимаюсь к Птице, чтобы позировать для фотографа, и больше не разыгрываю из себя влюбленную дурочку, а являюсь ею. Пока мы прогуливались по залу, я успела заметить нескольких довольно известных гостей, которых обычно можно встретить только на светских приемах. Интересно, все так резко заинтересовались искусством или действует присутствие Сергея Разумовского? Вопрос занимательный, но задавать его напрямую не спешу. Останавливаться для бесед с этими гостями все равно приходится, игнорируя ворчание Птицы.
Творить справедливость, пока компания исправно работает и приносит деньги, гораздо легче, как уже было сказано, поэтому возмущается он просто для галочки. Лишь одобрительно выводит линию у меня на пояснице, когда я тоже включаюсь в разговор. Времена «молчи и отсвечивай» прошли.
Заприметив издалека Славика с Ангелиной, которые бурно что-то обсуждают, извиняюсь и оставляю Птицу наедине с очередными представителями Питерской элиты. Стоит мне подойти, и выражение лица у моего агента становится подозрительно невинным, а PR-директриса Vmeste и вовсе направляется в самую дальнюю часть выставки по очень срочным делам. Славик заверяет меня, что все чудесно, они сработались и трудятся на благо своих дорогих во всех смыслах нанимателей. О, как. Уже не свалившаяся на его голову кара, а наниматель.
— Не волнуйся, Ася, — жизнерадостно заявляет агент, сверкая широкой улыбкой. — Все идет просто отлично. Две твои картины были куплены одними из первых.
— Знаешь, меня несколько беспокоит то, что внимание к ним идет не из любви к моему творчеству, а из-за того, что я делю кровать с Разумовским.
— И не только кровать, судя по последним статьям, — бормочет Славик и на мой мрачный взгляд добавляет: — Это был отличный ход, Ася. И не волнуйся ты так. Тебя и до Разумовского любили, с ним мы просто имеем повышенное внимание. Так держать, умница моя.
— Ты пьян? — с подозрением уточняю, рассматривая его довольное лицо.
— Чуть-чуть, — признается агент, пальцами показывая насколько. — Такой успех, Ася, такой успех!
www.ozon.ru
— Мне нравится, — раздается знакомый голос позади нас.
Скривившись, оборачиваюсь. Едва успеваю нацепить на лицо дежурную улыбку, дабы не пугать достопочтимого Александра. Мужчина смотрит на мою картину, возле которой мы с агентом остановились, затем переводит жгучий взгляд на меня. Темные глаза нарочито медленно проходятся по платью и обратно. Выражение в них такое, что хоть сейчас можно падать в обморок от избытка чувств.
Честно пытаюсь, но обморок ко мне не спешит.
— Я хочу ее, — говорит Александр, даже не посмотрев в сторону картины, из-за чего его слова звучат очень двусмысленно.
— Отличный выбор, — радостно начинает Славик, но я его прерываю:
— Картина забронирована.
На лице агента застывает улыбка, он чуть слышно шипит мое имя.
— И кем же? — спрашивает Александр. — Неужто Разумовский настолько в себе не уверен, что даже не позволяет приобрести ваши картины другим?
— Уверенности Разумовского может любой позавидовать, — говорю я, больше не пытаясь цепляться за доброжелательную мину. — Как и моей любви к нему.
— Это из любви вы позволяете ему запятнать вашу честь постыдным поведением на приеме? — усмехается мужчина. — Я бы никогда не позволил так опорочить свою женщину.
Признаться, я немного подвисаю, пытаясь понять, кто, кого и когда опорочил. И с чего он решил, что я так держусь за свою честь.
— Это вы про секс в туалетной комнате, что ли? — уточняю, забыв и про манеры тоже. — Бога ради, Александр, что за пуританские взгляды? Неужели для вас подобная близость с любимым человеком является порочной? Как скучно вы живете.
— Хотите сказать, вас совсем не волнуют грязные слухи, которые распускают о вашей персоне из-за него? — произносит мужчина так, будто точно знает, что я днями и ночами грызу подушку из-за них.
— Если бы меня хоть сколько-нибудь волновали слухи, я бы в эту среду не полезла. По некоторым слухам, я все еще валяюсь в канаве под кайфом.
— Никогда не позволю так пачкать репутацию своей женщины, — напыщенно заявляет Александр.
— Мои ей соболезнования. Картина забронирована, разговор окончен.
— Вы так и не ответили, Ася. Кем же она забронирована?
— Мной.
Он едва не подпрыгивает от веселого голоса Тири и резко поворачивается. Моя гостья медленно обходит его, скользя взглядом с ног до головы. Фиолетовое бархатное платье с высоким воротом безумно идет ей, превращая в настоящую ведьму из готических романов. Черные длинные ногти, многозначительно постукивающие по бокалу, лишь дополняют образ.
— Нас не представили, — говорит Александр, быстро справившись с удивлением.
— И не надо, — усмехается Тири. — Картина моя. Она, — ведьма указывает на меня, — в ближайшие полчаса тоже.
Я оставляю недовольного мужчину в компании своего несколько удрученного агента и отправляюсь вслед за Тири на террасу, где организаторы сделали зону отдыха со множеством маленьких столиков и кресел. Здесь же работает дополнительный бар. Само здание галереи является старинным особняком, представляющим историческую ценность, что только добавляет выставке плюсов. Мы с Тири проходим террасу, спускаемся во двор и направляемся к низенькому лабиринту из аккуратно подстриженных кустов. Потеряться тут можно только после опустошения половины бара.
— Занимательная посылка, — говорит ведьма, когда мы усаживаемся на скамейку в середине лабиринта. — Я успела изучить не все, но ваш доктор не нравится мне еще больше. Что ты хотела мне рассказать? Не зря же позвала.
Оглянувшись, я ставлю бокал на землю и выкладываю все, что рассказал мне Рубинштейн. Удивленной Тири не выглядит.
— Я уже начала это подозревать, — признается ведьма, вздохнув. — Хотела убедиться, но раз уж он сам признался, значит, мои теории верны.
— Ты можешь что-то с этим сделать? — задаю самый главный вопрос.
— Могу продать тебе отличную настойку успокоительную. Понадобится, когда сломаем печать.
— Мы не будем ее ломать и жертвовать Птицей, — мрачно говорю я, сжав кулаки.
— Тогда пожертвуем тобой?
— Нужно найти другой выход.
— Ася, — печально говорит ведьма, потрепав меня по плечу. — Я же не богиня, дорогая. Не смогу щелкнуть пальцами и распутать узел. Будь готова к тому, что история завершится не так, как ты хочешь.
— А что насчет той книги? Там может быть что-то полезное? Я принесу оригинал, если нужно.
Странный потрепанный томик было решено пока оставить при мне, Тири мы отправили фотографии каждой страницы. Не знаю, почему меня так озаботила эта книга, но я чувствую себя спокойнее, когда знаю, что она в башне.
— Не стоит, раз она так на тебя реагирует, — говорит Тири. — Мне и картинок хватит. Большая часть печати действительно слизана оттуда, это обычная колдовская книга. Интересно, у кого он ее спер? Все остальное представляет из себя мешанину, в которой я пытаюсь разобраться.
— Сколько у меня времени? — тихо спрашиваю, снова оглядевшись.
— Полгода примерно в запасе точно есть, — отвечает ведьма. — Не радуйся так. Это не так много, когда речь идет о смерти. Ты уже рассказала Разумовскому?
Я качаю головой. Как? Доброе утро, любовь моя, спасибо за цветы, я тут завтрак заказала. О, Птиц, ты тоже тут, хорошо. Давайте сегодня посмотрим какое-нибудь кино. Кстати, скоро я умру, чтобы ты мог ожить. Кофе будете?
— Дело твое, но лучше не держать это в тайне, — произносит Тири, постукивая ногтем по бокалу. — Мы не знаем, какие способности заберет с собой ваш двойник. Что будет, когда обновленный Чумной Доктор потеряет контроль из-за твоей внезапной гибели?
— Знаю. Скоро расскажу.
— Вот еще что.
Тири снимает с плеча сумочку на золотой цепочке и достает оттуда сложенный вдвое тетрадный лист, отдает мне.
— Выучи и запомни эти руны навсегда. Когда та дрянь снова явится к тебе во сне, начерти хоть кровью на руке, оно его прогонит. Я не знаю, что за демон, но он странный и древний. Я бы сказала, языческий. И нужна ему не ты. Ваша связь с Разумовским и двойником привлекла его к тебе.
Значит, это все-таки та самая дрянь, что преследует Сережу во сне. Я думала, что сказываются последствия от лечения Рубинштейна, но в свете всего, что открылось нам недавно, засомневалась. Доктор явно играл с силами, которые ему неподвластны, и вполне мог случайно или специально натравить какую-нибудь дрянь на Сережу и Птицу. Тири обещала поискать еще информацию, хоть и недешево. Такими темпами нам скоро придется купить ей личный остров.
Мы возвращаемся на выставку, где в меня тут же вцепляется Волков, который сквозь зубы спрашивает, где мы шляемся, и почему он не может нас найти. Тири ему обворожительно улыбается и спешит затеряться в толпе. Мне остается лишь развести руками, мол, не виноватая я. Птица разговаривает с журналистом, поэтому решаю ему не мешать и отправиться гулять по второму этажу, где расположился зал со скульптурами.
Встреча с Тири особого облегчения не принесла, мы все еще в заднице, но у нас хотя бы есть полгода. Впрочем, ведьма права, это только на словах кажется много. Нужно будет поговорить с Рубинштейном еще раз, когда эмоции немного улягутся, расспросить его по поводу той книги.
А вообще я в отпуск хочу. Чтобы с утра на пляж, и гори оно все.
www.ozon.ru
Так, последнее вычеркиваем.
На втором этаже людей поменьше, но затеряться в толпе тоже легко. Дабы сильно не нервировать Олега и его наемников, стараюсь идти по краю, игнорируя скульптуры в центре. Мысль об отпуске кажется все привлекательнее. Не обязательно же на две недели, можно выделить два-три дня, поваляться дома или куда-нибудь съездить, навестить брата в Ханое. Навестить брата в Ханое? Я щелкаю пальцами, стоя у переплетения каких-то каменных ветвей. Погруженная в свои раздумья совсем забыла про созерцание экспонатов.
— Чудесная, правда? — спрашивает Александр, остановившийся рядом. — Позвольте сделать вам подарок.
— Оставьте себе, — отстраненно советую, прикидывая, где Сереже будет лучше: в отеле или у Димы.
— Почему вы так холодны со мной, Ася? Я вам совсем не нравлюсь?
— Вы мне очень понравитесь вон в том дальнем углу. Прошу меня извинить.
Я направляюсь в сторону лестницы, чтобы скорее найти Птицу и рассказать ему про свою идею с небольшим отпуском. Ничего глобального Vmeste пока не планирует, поэтому Разумовский может попытаться выделить несколько дней.
— Куда же вы, Ася? — снова подает голос Александр, следуя за мной. — Вы не посмотрели даже половину экспонатов.
Возле лестницы останавливаюсь и резко разворачиваюсь к нему.
— Кончайте спектакль, — мрачно требую я, взявшись за перила. — Если вам нужно сотрудничество с Разумовским, идите к Разумовскому. Если хотите показательно отбить у него девушку, так она не отбивается. Если вас просто переклинило, сходите к психотерапевту и пустите свою энергию на кого-нибудь еще.
— Вы обижаете меня своими подозрениями, Ася, — хмурится Александр.
— Я могу обидеть вас гораздо сильнее и ощутимее. Оставьте меня в покое.
Вот ведь приставучий тип попался. Я оставляю его переваривать отказ и невозможность выделиться за наш счет и спускаюсь на первый этаж. Птицу нахожу почти сразу, он и сам уже собирался идти за мной. Хорошо, что я успела, кровавого побоища лучше избежать. Подцепив свое счастье под руку, отвожу его подальше от лестницы. Попутно рассказываю о том, как мы трое задолбались, поэтому нам нужен отпуск. Птица в этом смысла не видит, но если я и Сережа сойдемся во мнении, то согласится.
— Что тебя так беспокоит, душа моя? — спрашивает он, останавливаясь в углу зала.
— Помимо очевидного?
— Помимо, — кивает Птица, пристально глядя на меня. — Есть что-то еще, верно?
Вот ведь зараза наблюдательная.
— Все это очень тревожно, — говорю я, приподняв предплечье с татуировкой. — Нервишки шалят.
Птица берет меня за руку, проводит ладонью над печатью, которая отзывается легким ознобом на его близость. Я наблюдаю за его прикосновением и, не выдержав, подаюсь к нему, обнимаю и ненадолго затихаю, когда он крепко прижимает меня к себе. Как это будет чувствоваться? Когда моя жизнь будет переходить в Птицу. Он сам что-то ощутит? Получится ли вообще скрыть подобное? Как скоро я начну слабеть? Вопросов множество, но мне сейчас не хочется о них думать. Хотя бы пару минут.
— Хочешь поехать домой? — спрашивает Птица, пробираясь руками под жакет.
Очень. Но не могу себе позволить остаться с ним наедине сейчас, потому что точно расклеюсь и все расскажу. Поэтому отказываюсь и предлагаю выйти на террасу. Там красиво и не так много людей. Он еще некоторое время не отпускает меня, продолжая легко касаться, будто просто исследует ткань платья. Все-таки соглашается пойти на террасу, потому что все эти бездари и дураки его дико раздражают, а журналисты и вовсе вызывают лишь желание спалить все здание к чертям. Что будет очень проблемно, ведь оно историческое, и Сережа расстроится. Напоминать ему о том, что Сережа и появлению Чумного Доктора не очень-то обрадовался, не берусь.
На террасе действительно не так людно, мы даже находим свободный столик. Птица пытается утянуть меня к себе на колени, но я отказываюсь, чтобы окончательно не рушить свою честь видом оголенной задницы, который непременно будет в таком положении. Вместо этого придвигаю свое плетеное кресло к его и сажусь рядом. Некстати вспоминаю про Александра. Надо бы попросить Олега проверить навязчивого поклонника.
— Вон там, — говорит Птица и кивком головы указывает в сторону женщины и подростка азиатской внешности. — Дагбаевы. Мальчишка с матерью незначительны, а вот глава их странного клана занимается нелегальной вырубкой лесов в Сибири.
— И когда же они будут изобличены праведным огнем справедливости? — спрашиваю я, положив голову ему на плечо.
— Скоро, — с усмешкой отвечает он, рассеянно поглаживая меня по руке.
— Но мальчик со своей мамой ведь не пострадает? Они ни при чем, ты сам сказал.
— Зачем они мне? Я намерен испортить игру старшему Дагбаеву, эти пусть живут, пока не лезут в семейный бизнес.
Ну, это прогресс, разве нет?
Думаю, что прогресс. Я придвигаюсь еще ближе к Птице, закрываю глаза. Он надежный и сильный, обнимает так, словно ничего дороже у него никогда не было. С ним я чувствую себя в полной безопасности, как бы иррационально это ни звучало, ведь чувствовать себя так рядом с Чумным Доктором — явный признак надвигающегося безумия. Его губы касаются моего лба, и я готова с головой окунуться в это безумие. Однако спокойствие длится очень недолго, до первого воспоминания о том, что нам предстоит. Я пытаюсь заставить себя не думать, отдаться моменту, чтобы наслаждаться нашей близостью, но сердце все равно быстро колотится от страха.
— Что случилось? — тихо говорит Птица. — Не ври мне.
— Не буду. Я просто пока не готова обсуждать это. Дай мне немного времени, ладно?
Он заставляет меня поднять голову и посмотреть на него. Удивительно, но не настаивает, лишь припадает губами к моим, медленно целует. Я жмусь к нему, растворяюсь в нем, в его крепких объятиях и до странного нежных касаниях. С жадностью пью покой и уверенность, что они дарят, вдыхаю терпкий запах парфюма, который недавно ему подарила. Он теперь только его использует. Я повторяю себе, что мы найдем выход, у нас ведь есть самая настоящая ведьма! Сердце медленно успокаивается, страх, видимо, решает дать мне крошечную передышку.
Сейчас между нами изменилось абсолютно все, что было с момента знакомства, и это кажется удивительным.
Птица отстраняется, проводит рукой по волосам.
— Мне с тобой хорошо, — говорю я, улыбаясь.
— Интересные слова, — произносит он, рассматривая меня. — Слышать их гораздо приятнее, когда они адресованы именно мне.
— Могу говорить тебе их вместо пожелания доброго утра. Хочешь?
— Я хочу вернуться домой, — говорит Птица, привлекая меня ближе. — И снять с тебя платье, чтобы ты осталась только в моем подарке.
— Спать в нижнем белье мне не особо нравится, но так уж и быть, — соглашаюсь, чуть прикусив так удобно подставленные под поцелуй губы.
— Ты не уснешь, — шепчет он. — Это я тебе могу гарантировать.
— Звучит отлично. Поехали?
***
Я, зевая, в десятый раз листаю потертую книгу с символами, делаю вид, что могу понять хоть что-то из написанного. Было бы неплохо иметь какой-нибудь дьявольский словарь, но Тири сказала, что таких не бывает. За отдельную плату пообещала сделать мне персональный перевод. Ладно, все равно нам ей еще остров покупать, парочка тысяч роли не сыграют.
РЕКЛАМА
•
16+
Яндекс Игры
В башне сейчас царит относительный покой. Никаких больше покушений, злобные психиатры вокруг не бегают, майоры тоже перестали ночевать у нас на парковке, даже Олег немного расслабился и помогает Полине подыскать подходящее помещение для книжного магазина. Папа и мама встретили ее идею в штыки, но сестра на чужое мнение никогда не ориентировалась. Я и Леша в один голос кричим ей «Жги!» и усиленно поддерживаем. Мысли Димы по этому вопросу она и не спрашивала.
Птица с Сережей сегодня весь день работали в серверной, а вечером Чумной Доктор вышел на дело, так что я предоставлена сама себе. Побродив по офису, решила устроиться на диване и почитать колдовскую книгу. Будто что-то в этом понимаю.
Проблема в том, что своим мальчикам я про удручающую побочку печати до сих пор не рассказала. Знаю, что неправильно, просто пока не могу подобрать слов. Эгей, ребят, приятного аппетита, кстати, Птица, кто-то из нас двоих обязательно должен умереть. Кексик хотите? С изюмом же, чего вы такие недовольные?
Идея с отпуском Сереже пришлась по душе, поэтому он теперь судорожно переделывает свой график, чтобы отодвинуть дела, требующие его присутствия. Удаленно он сможет работать и из Вьетнама. Интересно, конечно, что это тогда за отпуск? Ладно, об этом и позже можно поговорить. Сейчас я просто хочу выбраться куда-нибудь перед тем, как сыграю в ящик. Да, юмор дрянной, но если я не буду шутить о своей участи, то утону в слезах и соплях. Так себе перспектива.
Славик сообщил, что гость недавней выставки по имени Александр крайне заинтересован в сотрудничестве со мной. Пришлось сказать ему, что я крайне заинтересована в отсутствии сотрудничества с ним.
Я переворачиваю страницу и бросаю взгляд на экран, где идет прямая трансляция. Чумной Доктор вещает про разложение общества на фоне горящего склада, который по документам значился овощебазой, а на самом деле в нем хранилась крупная партия оружия и наркотиков. На месте нашего мэра я бы занервничала, ведь буквально десять минут назад в сети были обнародованы документы о его причастности. Трансляция останавливается. Она снова шла с задержкой, поэтому сильных волнений не вызвала, я уже знала, что все закончилось.
О возвращении Птицы мне сообщает Марго незадолго до его появления в офисе. Отложив книгу на столик, подскакиваю с дивана, едва не навернувшись из-за собственных тапочек, и спешу к двери. Он как раз заходит, а я выжидаю пару секунд, чтобы не огрести пламенем по лицу, только потом кидаюсь ему на шею и обнимаю. Птица, помедлив, прижимает меня к себе. От него сильно несет гарью и специфическим запахом горючего, но это нисколько не пугает и не отталкивает. Главное, что он здесь, отмыться от правосудия всегда успеем.
Я отстраняюсь и снимаю с него капюшон, а потом и маску. Птица убирает с лица воротник из защитной ткани и насмешливо спрашивает:
— Меня ждала?
— Нет, ради удовольствия тут в два часа ночи сижу.
Он наклоняет голову, рассматривает мое лицо, пока я пытаюсь распутать ремни маски, которые сама же и запутала из-за спешки. Вздохнув, Птица забирает ее и кидает в сторону дивана. Даже попадает. Неплохая меткость.
— Тебя ждала, — уже серьезно говорю, снова обняв его. — Не пострадал?
— Пострадает только благополучие нашего мэра, — заявляет Птица. — Он так верил в собственную неприкосновенность, что сам себя и погубил.
— Думаешь, этого хватит, чтобы его посадить?
— Конечно, нет, душа моя. — Он улыбается так, что провинившегося мэра мне заранее жаль. — Но у меня еще много сюрпризов.
Ну да, хороший тамада, и конкурсы интересные. Зажигательные. Я беру его за руку и веду к дивану, чтобы помочь снять костюм. Пояс с дополнительными колбами он стаскивает сам и оставляет лежать на столе. Отличная идея, я вполне могу легким движением пальца их активировать и отправить нас в район стратосферы. Надо погуглить, где вообще находится стратосфера.
— Мне нравится, — заявляет пернатый, осторожно касаясь жесткой перчаткой кружевной лямки топа.
— Угомонись, — устало предлагает Сережа, расположившийся рядом.
Видеть это все еще странно, но я стараюсь привыкнуть.
— Еще слово, и ты снова будешь снимать костюм сам, — с ухмылкой заявляет Птица.
— Не вредничай, — прошу я, отчаянно сражаясь с желанием прикоснуться к Сереже. Мы уже пробовали, в таком состоянии они ощущаются, как невесомая преграда.
Вполуха слушая их диалог о том, как лучше что-то там ломануть и не огрести при этом, я постепенно освобождаю Птицу от верхней части брони. Момент, когда Разумовский уходит, не улавливаю, слишком сосредоточенная на том, чтобы не обломать пальцы на особенно противном креплении. Понимаю, что мы остались вдвоем, когда Птица без церемоний сажает меня к себе на колени. Эти их исчезновения и появления сбивают с толку. Признаться, раньше я думала, что второй либо спит, либо постоянно находится рядом с личностью, которая ведет тело. Оказывается, нет. Они могут просто уходить вглубь подсознания, но оставаться «на связи». Просто голова кругом.
— Почему ты не хочешь показывать мне крылья? — спрашиваю я, снова взявшись за последний ремень.
— Один до сих пор от каждой вороны паническую атаку ловит, — закатывает глаза Птица и приподнимается, чтобы стащить нагрудную пластину. — Тебя не хватает только.
— С чего ты взял, что я испугаюсь?
— Тема закрыта.
— Но…
— Закрыта, — резко обрывает Птица.
В следующий раз скажу, что хочу посмотреть на крылья перед тем, как умру. Нахмурившись, стаскиваю с него перчатку, затем вторую. С остальным вполне может разобраться сам. Собираюсь слезть с него, но он не дает, крепко держит за бедра и заглядывает в глаза.
— Причина есть, — будто через силу выдавливает Птица, морщась. — Озвучить ее я не готов.
Где же фанфары? Фейерверки? Аплодисменты? Гномик с саксофоном на крайняк?
— Хорошо, — говорю я и целую его в щеку. — Обсудим все, когда ты будешь готов. Хочешь чего-нибудь? Чай или кофе?
— Сейчас я хочу завалить тебя на этот диван и улечься сверху, — сообщает он, усмехнувшись.
— И что мешает?
— Сережин вой по поводу синяков на твоей нежной коже. Вставай.
Птица легко шлепает меня по заднице и заставляет слезть, после чего снимает защитные пластины с ног. Ну да, сделай он так, как собирался, мои бедра были бы сплошь синие. Я терпеливо жду, пока к деталям на журнальном столе добавится водолазка и штаны из плотной жесткой ткани, а потом протягиваю к нему руки. Птица опускается на меня, но вопреки своим словам разворачивается и ждет, пока я устроюсь у него на груди. Такой вариант тоже неплох.
— Устал? — спрашиваю, глянув на него.
— С этим складом вышло утомительно, — говорит Птица, поглаживая предплечье с печатью. — Идиоты совсем не желали слушаться и выходить. Пришлось настаивать, ведь есть одна очень щепетильная особа, которая будет их оплакивать. Еще и в студию свою ночевать уйдет.
— Не повезло тебе с девушкой.
— Иногда она бывает полезной.
— Вот как? Например?
— Сложный вопрос.
Я фыркаю, притворяясь обиженной. Птица подтягивает мою руку поближе к лицу, покрывает поцелуями печать, посылая по всей ее площади озноб. Я хочу зажмуриться. Да, сейчас со стороны эта штука может показаться очень даже приятным бонусом. С одной оговоркой, которая буквально разъедает все изнутри, мешает насладиться лаской и покоем в его руках.
www.ozon.ru
— Мне нравится быть с тобой вот так, — тихо говорит Птица. — Самим собой. Даже тогда, когда телом управляю не я. Хочу, чтобы ты знала меня всего. Не могу понять только одного.
— Чего же?
Птица приподнимается и внезапно переворачивает нас, нависает сверху, припечатав обе мои руки к дивану одной своей, другой откидывает на пол подушку. И смотрит, так пристально и гневно смотрит, что я теряюсь поначалу, не догоняю, чем заслужила такую резкую смену настроений.
— Не могу понять, почему у тебя появились секреты от меня, — зло выдыхает Птица мне на ухо.
— Что ты?..
— Думаешь, я слепой? И не вижу, как ты постоянно дергаешься и уходишь в себя, стоит лишь затронуть тему печати?
— Слезь с меня, я…
— Ты сейчас расскажешь мне всю правду, — прерывает Птица.
— Что ты творишь? — почти что в ужасе спрашивает Сережа, взявшийся из ниоткуда.
Буквально пара секунд, и хватка на моих руках ослабевает. Разумовский сползает с меня и помогает сесть, мягко касается щек, гладит и шепчет извинения, пока Птица мечется позади. Примечательно, что сейчас на нем костюм Чумного Доктора, словно защита. Он таким редко предстает.
— Любимая, посмотри на меня, — просит Разумовский, пытаясь заглянуть в глаза. — Прости его, с ним бывает, просто не обращай внимания. Ася?
— Все нормально, — говорю я, кивнув. — Он прав. Прав.
Птица замирает, Сережа опускает руки и хмурится. Я отодвигаюсь от него, чтобы он больше меня не касался, и тихо рассказываю о том, что поведал мне Рубинштейн и что Тири подтвердила. Глянув на побледневшее лицо своего гения, заверяю, что ведьма ищет способ все решить, и мы обязательно что-нибудь придумаем так, чтобы прогнозы Рубинштейна не сбылись. Вместе же. Да и времени еще полно, а Тири молодец, она вон сколько всего может.
Птица в ярости и не стесняется об этом сообщить. Сережа потерянно разглядывает печать.
— Простите, — говорю я виновато. — Просто не знала, что делать с этой информацией.
— Не прятать ее! — шипит мне на ухо Птица, подобравшись сзади. Съежившись, опускаю голову. Сережа тут же обнимает меня, закрывая от него. — Ты не имела права скрывать все это, но решила как всегда, что ты умнее всех! Дура!
— Прекрати, — строго говорит Разумовский.
— Скажи, зачем мы вообще тебе нужны? — ядовито интересуется Птица, встав передо мной. — А?
— Хватит, — повторяет Сережа.
— Это не тебя принесут в жертву, потому что ты убьешь ее через полгода! — в ярости напоминает Птица.
— Никто тебя в жертву не принесет, — говорю я, выпутываясь из Сережиных рук.
— О, собралась умереть за меня? Чудно! — пернатый резко приближается и зло шепчет мне в лицо: — Все проблемы в нашей жизни сейчас из-за тебя. Не появись ты, все было бы гораздо проще!
— Да нас бы уже посадили опять, если бы не она! — громко парирует Сережа, отодвинув меня в сторону. — Прекрати уже истерику и давай обдумаем ситуацию.
Я некоторое время молча стою и смотрю, как они ссорятся друг с другом, затем медленно покидаю офис, улучив момент. Вот, собственно, одна из причин, почему мне так не хотелось рассказывать про последствия печати. Мы просто все переругаемся, потому что пока выхода нет. Птица, разумеется, решил, что мы им пожертвуем, но и другой вариант его вряд ли устроит. Я надеялась, что Тири поможет найти что-нибудь еще, и тогда можно будет открыть карты. То ли наш пернатый друг слишком наблюдателен, то ли из меня игрок в покер никакой.
Я захожу в студию и закрываю дверь. Зато виноватую во всех смертных грехах Птица нашел быстро. Можно подумать, это я таскала Сережу по непонятным подворотням, где в него спокойно въедет машина.
Наша проблема сейчас в том, что есть только два выхода из ситуации, и оба из них дерьмовые. Либо мы с Сережей будем жить без Птицы, либо они без меня. Как решать-то? Соломинку тянуть? Или в карты на смерть сыграем?
Я сажусь перед пустым холстом и думаю о том, чтобы зарисовать его в черный. Вместо этого берусь за палитру и начинаю ее заполнять.
Изначально собираюсь просто убить время, пока Сережа с Птицей разберутся между собой, а пернатый вспомнит, что у нас только один враг и посылать проклятья нужно в его сторону, а не в мою. Однако идея меня так захватывает, что я не замечаю, как пролетает время. Прихожу в себя только тогда, когда небо начинает светлеть. Так долго копаться в мои планы совсем не входило. Отложив палитру на столик, сползаю со стула и разминаю затекшие ноги и спину. Никто в студию зайти не пытался. Либо про меня забыли, либо они оба напились и теперь валяются без сознания.
Я прошу Марго закрыть жалюзи, чтобы на картину не падал солнечный свет, и открываю дверь в коридор. Громко выругавшись, хватаюсь за сердце.
— Разумовский, блин, — шепчу, глядя на сидящего возле стены напротив Сережу. Тот поднимает голову и смотрит на меня. — Ты что здесь делаешь? До инфаркта когда-нибудь доведешь ведь.
— Я тебя жду, — говорит он, выпрямляя согнутые ранее ноги.
— А на полу почему? Ты ведь мог просто зайти внутрь.
— Не хотел отвлекать.
— Так шел бы спать, — продолжаю удивляться, подходя к нему.
— Не хотел без тебя, — просто сообщает Разумовский.
Я сажусь рядом и беру его за руки.
— Пойдем? — предлагаю, улыбнувшись. — Давай весь день в кровати проведем, что скажешь?
Сережа кивает, но вместо того, чтобы встать, продолжает держать меня за руки.
— Мы найдем выход, — твердо говорит Разумовский. — И никто не пострадает.
— Знаю, родной. Я свяжусь с Громом, и мы еще раз потрясем Рубинштейна. Тири тоже помогает. Не знаю, в какую оккультную чушь влез ваш бывший психиатр, но мы ее разрулим и забудем обо всем, а сам он будет до конца жизни смотреть на небо через решетку.
Тяну Сережу на себя, а за углом замечаю знакомый черный силуэт. Мы встаем, я целую его, после чего идем к лифту. Оборачиваться, чтобы проверить, следует ли за нами кто-то, не пытаюсь. В офисе первым делом проверяю мобильник, который оставила. Никаких звонков нет, что внушает надежду. Мир не рухнул, очередной катастрофы не произошло, демоны не захватили Питер. А если и захватили, то сообщить не пожелали. Сунув телефон в карман, собираюсь пойти в спальню, но Разумовский меня останавливает, пробегает пальцами по плечам. Сжимает предплечье, которое отзывается ознобом.
— Я бы никогда тобой не пожертвовала, — тихо говорю, не оборачиваясь.
— Знаю, — в тон мне отвечает Птица. — Ты достаточно глупа, чтобы умереть самой.
— Вот так и спасай людей, еще и дурой обзовут.
— Как ты себе представляешь нашу жизнь после такого?
— А как ты себе представляешь нашу без тебя?
— Замкнутый круг, — шепчет Птица, прижимая меня к себе спиной.
— Мы разорвем его.
Поворачиваю голову, целую его в подставленную щеку.
— Не злись на меня, — прошу я, поглаживая холодные руки. — Я молчала, потому что хотела сначала найти выход, только потом сообщать плохие новости. Впрочем, все ваши проблемы из-за меня, так что без разницы.
Слышу, как на секунду у него замирает дыхание. Если закрыть глаза, то точно увижу это сердитое выражение лица. Для полноты образа поворачиваюсь, чтобы наблюдать его прямо перед собой. Птица притягивает меня обратно, не выпускает. Одной рукой обнимает за плечи, другой за талию. Я не противлюсь, вдыхаю родной запах, наслаждаюсь грубоватой лаской. Сейчас он чем-то напоминает измученного зверя, которого не научили «нормальному», поэтому он судорожно перебирает в голове Сережины слова, способные сгладить вину.
uberozon.ru
— Я не это имел в виду, — наконец подает он голос. — Наши проблемы не из-за тебя.
Ну, уже что-то.
— Ты просто создаешь новые, — мрачно добавляет он и крепко держит меня, пока я возмущенно пытаюсь выцарапаться из его рук, чтобы придушить к чертовой бабушке. — Перестань. Если бы ты в нашей жизни не появилась, то она была бы гораздо хуже, в этом Сережа прав. Теперь уже поздно, я не отпущу тебя, сердце мое. И сдохнуть не дам.
Птица продолжает держать меня одной рукой, а свободной обхватывает подбородок и поднимает лицо. Коротко целует, шепчет, какая я глупая, и что он все равно верит мне. Затаив дыхание, наблюдаю за тем, как янтарь сменяет морская синева. Касаюсь пальцев, которые с нежностью гладят лицо. Теплые и сильные, они смело переплетаются с моими. Сережа поднимает их и прижимается к коже губами. Я прикрываю глаза и будто впитываю покой из этих простых жестов.
Чувствую легкие прикосновения к плечам позади. Едва ощутимые, призванные показать, что их обладатель здесь, со мной. С нами. Мы не станем жертвовать. Проклятый доктор Рубинштейн не получит результата от своего эксперимента. Нам не нужно его лечение, мы сами в состоянии исцелить друг друга, вместе.