Часть 65
Майору Грому я звоню еще из машины по дороге домой. Мой телефон мрачный Волков предусмотрительно взял с собой. Тири пожелала еще ненадолго остаться в особняке и сказала, что пришлет счет, когда закончит первые исследования. Птица в своей обычной манере приказал ей работать усерднее, на что ведьма ограничилась средним пальцем и заявлением, что не наведет на него порчу только из любви к деньгам. На том и разошлись. Возле машины мы ждем, пока Птица снимет с себя костюм Чумного Доктора, ибо рисковать нарваться на полицию я не хочу. Если им повезло на пути сюда, это не значит, что будет везти и дальше.
— Жива? — коротко спрашивает майор, взяв трубку со второго гудка.
— Вполне, — отвечаю, искоса глядя на своего бойфренда, развалившегося рядом. — Ты?
— Сойдет. Последний раз, когда я тебя видел, то думал, что тебе каюк.
— Я крепче, чем может показаться.
— И глупее, — рявкает Гром так, что мне приходится по инерции отвести телефон от уха. Птица поворачивается, прищуривается. — Чего вдруг на геройство потянуло? Сказал валить, значит, валить и надо было.
— Он бы тебя застрелил.
— Тебе-то что до этого?
— А ты бы как поступил?
В трубке повисает молчание, разбавляемое только сердитым сопением.
— Как ты меня бесишь, — говорит наконец майор. — Рубинштейн молчит.
Я едва не роняю телефон, сжимаю его обеими руками.
— Стоп, он что, в тюрьме?
— Ну да. Какой-то мужик притащил его прямо к нам после того, как тебя принес.
— Что за мужик? Выяснили?
— Пока мы пытались понять, не склеила ли ты ласты, он сбежал, — нехотя признается майор. — Теперь рассказывай, что с тобой случилось.
Я поднимаю ноги на сиденье, подлезаю под руку Птице и честно излагаю все, как было. В процессе чувствую, как пальцы на моем плече сжимаются и разжимаются от едва сдерживаемой злости.
— Мне нужно с ним поговорить, — заключаю я после рассказа.
— Будет сложно, — бормочет Гром. — Давай так: вменим ему похищение с отягчающими. Оклемаешься и придешь с заявлением.
— Я бы не хотела все это светить. Сейчас ему предъявляют обвинения в пытках и прочем, так ведь?
— Вроде того. Лицензии у него не будет точно, сядет тоже стопроцентно. Ладно, я все устрою. Позвоню потом, решим насчет похищения. У меня к нему тоже дельце. Последнее, что я в своей жизни хотел, — это чтобы меня из плена вызволял Чумной Доктор. Все, свяжемся.
Кинув мобильник на сиденье рядом, я поворачиваюсь к Птице и спрашиваю:
— Ты на самом деле освободил Грома?
— Случайно вышло, — говорит Птица так, словно признается в ошибке всей жизни.
Дабы не выдать своего умиления, интересуюсь, как вообще развивались события после того, как меня похитили. Оказывается, нас троих вырубили каким-то газом, а забрали только одного. Шуру и Агнесс просто бросили на улице рядом с машиной. Оклемавшись, наемники связались с Олегом и сообщили ему о произошедшем. Тот уже развернул масштабные поиски, а заодно пытался предотвратить сердечный приступ Разумовского и полный разгром, который собирался учинить в городе Птица. Я чешу руку рядом с печатью и пытаюсь понять, что меня так напрягает в этой истории. Интуиция прямо вопит о том, что не все в порядке, но не могу зацепить мысль.
Дальше Олег говорит, что ни один маячок не работал, поэтому они принялись шерстить сотрудников, которые работали с Рубинштейном. Ничего не нашли, но Сереже вместе с нервным срывом пришла и идея. Всех пациентов доктора проверяли на наличие собственности, саму собственность тоже, когда искали психиатра ранее. Но проверяли живых. Волков готов был биться головой об стену, потому что считал это своим просчетом.
Выяснилось, что у одного из пациентов, которого признали мертвым, был в собственности заброшенный семейный особняк. В глуши. Никакой информации о том, что случилось с имуществом дальше, не нашлось. Это показалось очень подозрительным, других зацепок все равно не предвиделось, поэтому ребята двинулись вершить спасательную операцию. Собственно говоря, грохот стоял как раз от спасения.
Вход в подвал они не нашли сразу. На планах его нет, поэтому гоняли по этажам подельников доктора, которые больше были похожи на зомби. Кстати, все задержаны и сейчас приходят в себя, но ничего не помнят. Что с ними делать неясно, но Гром заранее хочет застрелиться, потому что его теперь завалили бумажной работой.
После того, как странный человек со шрамами испарился, меня первым делом отправили в клинику. Из подвала все выгребли именно мы, полицейские не успели. Никакой трансляции Чумного Доктора, само собой, не велось, поэтому лавры по обнаружению и обезвреживанию опасной банды достались майору Грому, который в гробу все это видел. Ох, представляю, как ему досталось за самодеятельность. Наверно, поэтому он звучал недовольнее, чем обычно.
Обо всем, что случилось после моего побега из больницы, рассказываю честно. Олег ругается сквозь зубы, Птица, который успел поменяться с Сережей, задумчиво смотрит в окно. Сам Разумовский крепко меня обнимает, и я подозреваю, что отпускать не собирается еще долго. Ситуацию с печатью придется обсудить потом еще раз, но после того, как мне удастся поговорить с чертовым доктором. Птица заявляет, что информацию из него нужно вытрясти любыми путями. Если у меня с полицией не получится, то он сам им займется, предварительно похитив из тюрьмы.
Причины моего побега им с Сережей понятны, но оба, конечно, его не одобряют, ведь можно было все обсудить. Волков сообщает, что нельзя, и объясняет, что у всех людей разная реакция на стрессовые ситуации. На службе он видел многое и совсем не удивлен, что моим первым решением было свалить подальше, потому что я испугалась за своих близких. Он бы и сам так сделал. Птица ворчит о том, что Олег и без всякого страха сбежал, предатель гнусный, нечего вообще было его обратно принимать, пуля в лоб, все счастливы. Мы с Сережей никак это не комментируем.
В башне меня ждут взбешенные Леша с Полиной. Один злится из-за того, что его держали в неведении, вторая по поводу побега. Слушая нотации и возмущения вполуха, я копаюсь в коробках, где сложены вещи Рубинштейна. Хочу сразу отложить то, что отвезем Тири для работы. Сережа все это время сидит рядом, ненавязчиво меня касаясь. Птица расхаживает по офису, периодически останавливается, о чем-то думает. Наблюдать за ними обоими настолько странно, иногда даже жутковато. Теперь они чем-то напоминают близнецов, но все равно перепутать их очень сложно. Птица в своей черной водолазке и такого же цвета штанах выглядит немного потусторонне.
В принципе, он теперь таким и является, наверно. Вот бы еще на крылья глянуть.
— Это что? — спрашивает Леша, доставая из ящика книгу в потрепанной черной обложке. — Глянь, не открывается.
Том и правда будто намертво склеили. Как бы брат ни старался, ничего не получилось. Вроде бы та книга, которую использовал Рубинштейн, когда наносил мне символы.
— Дай-ка, — прошу я, протягивая руку.
Леша обиженно смотрит на книгу, но передает ее мне. Я разглядываю вещицу со всех сторон, пытаясь найти хоть какие-то надписи, но ничего нет. Просто черная обложка, местами потертая. Пытаюсь подцепить ее ногтем. Открываю.
avtodor-tr.ru
— Леша! — одергивает Полина брата, который высказывается о ситуации весьма эмоционально.
— Какой-то фокус, — быстро говорю я.
Никакого желания посвящать их во всякие магические штучки у меня пока нет. Сначала хочу сама досконально разобраться в ситуации. Сейчас Рубинштейн для них обычный псих-маньяк, который помешался на оккультизме, похитил девушку своего бывшего пациента и принудительно сделал ей татуировку, считая, что творит ритуал. Все.
— Что хоть там? — спрашивает сестра.
— Хрень какая-то, — отвечаю, продемонстрировав ей набор непонятных символов, слов на латыни и рисунков.
— Это не латынь, — качает головой она. — Просто галиматья какая-то.
Я листаю книгу в надежде найти что-нибудь полезное, но не понимаю ни слова. Сережа на одной странице останавливает меня и незаметно указывает на абзац и рисунок. Символы на изображении похожи на те, что на моей руке. Киваю и закрываю книгу, откладываю ее подальше. Подумаем о ней позже.
В какой-то момент замечаю, что Птицу больше не вижу. Шепотом спрашиваю у Сережи, он говорит, что пернатый спит, слишком много волнений на него вылилось. Он к такому не привык. Обычно использование костюма приводит его в эйфорию, но на сей раз ничего такого Птица не испытывал, только злость и страх. В последнем, конечно, не признался, но Разумовский говорит, что чувствовал. Он не оставлял Сережу с момента моей пропажи и изрядно вымотался.
В конце концов, Полина отвозит Лешу домой к родителям, строго запретив ему болтать обо всем, что случилось. Я, улучив момент, когда Сережа отвлекся на разговор с Олегом, иду на этаж, где располагаются наемники. Здороваясь со всеми, кто попадается на пути, нахожу Шуру, и мы долго с ним обнимаемся под его стенания о том, что ему досталась такая бедовая барышня, которую надо защищать от любой тени. Под конец он тихо извиняется, что не смог уследить за мной. Я заверяю его, что ничего страшного, никто не предполагал, что Рубинштейн использует какой-то газ непонятный. После мы находим Агнесс. Женщина треплет меня по плечу, сокрушенно качает головой и удивленно рассматривает печать. Я говорю, что псих сделал татуировку, но на этом и все. Наемница, нахмурившись, заявляет, что надо было убить его, когда они нас нашли.
— Нам нельзя ссориться с полицией, — возражаю, когда она приобнимает меня одной рукой. — Лучше так.
— Ничего, выкрасть его всегда успеем, — говорит она, мрачно усмехнувшись.
Да уж. Вряд ли похищение решит проблему. Я договариваюсь с ней и Шурой о том, что теперь мы все-таки сходим в бар, уже просто по-дружески, ведь Рубинштейн в тюрьме, и телохранители уже не понадобятся.
Вернувшись в офис, обнаруживаю Сережу одного. Он сидит на диване, сцепив руки и ждет. При моем появлении подскакивает и подходит. Я беру его за руки, отвожу обратно, рассматриваю бледное лицо.
— Сколько ты не спал? — спрашиваю, погладив по щеке.
— Долго, — вяло улыбается он, поцеловав мою ладонь. — Как ты себя чувствуешь?
— Странно, но хорошо, — говорю я. — Тебе нужно отдохнуть, солнышко.
— Без тебя не пойду, — говорит Сережа, упрямо мотнув головой.
— А я и не отпущу.
Встав, подаю ему руку. Разумовский берет ее, поднимается на ноги и притягивает меня в объятия, льнет всем телом.
— Давай завтра никуда не пойдем? — предлагаю я, успокаивающе поглаживая его по спине. — Будем весь день в кровати валяться?
— Ася, завтра выставка, — говорит Сережа, отстранившись.
— Что? — в ужасе шепчу и кидаюсь к телефону, чтобы посмотреть дату. Уронив его на диван, бормочу: — Твою же налево.
— Я созванивался с твоим агентом, — говорит Разумовский, снова привлекая меня к себе. — Все готово. У Ангелины тоже.
— Спасибо тебе, — с облегчением выдыхаю, прижавшись к нему.
Вот тебе и ответственная художница, забыла про выставку, в которой так хотела участвовать. Небольшое оправдание, конечно, есть, я все-таки стала жертвой похищения и колдовского ритуала, но вряд ли это бы служило аргументом для Славика. Там и нападение драконов не помогло бы. Поверить не могу, что Сережа в сложившихся обстоятельствах нашел в себе силы позаботиться о моем участии в выставке.
— Я так тебя люблю. Ты самый лучший мужчина на свете, — сообщаю ему и чувствую, как по его телу проходит дрожь. — Даже не думай сомневаться в этом.
— Ася, — тихо говорит он, касаясь лбом моего. — Я так испугался, что он навредит тебе. Или хуже.
— Зато теперь этот урод за решеткой. И проведет там всю оставшуюся жизнь, а мы будем периодически навещать его и напоминать, какой он козел. Что? Не смотри так, он нарисовал мне на руке какую-то хрень. Как я теперь должна совмещать свой гардероб с этой татуировкой? Ничего не подойдет, все вещи можно смело отправлять в утиль.
— Я куплю тебе новые, — произносит Сережа, улыбнувшись. — Которые подойдут под татуировку. И другие, когда мы найдем способ от нее избавиться.
— Ты так из миллиардера превратишься в миллионера.
— Тогда ты меня бросишь?
— А что делать? Придется искать нового, — печально говорю я и вздыхаю. Глянув на него, на всякий случай предупреждаю: — Шутка.
— Я понял, — заверяет Сережа.
— Мало ли. Просто для справки: я от тебя не уйду, что бы ни случилось. Я люблю тебя и буду с тобой до тех пор, пока сам не прогонишь.
— Ася, — хмурится Разумовский.
— И даже тогда буду торчать под окнами башни и страдать. Сильно.
— Ужас.
— Ага.
— Страшно представить. Придется любить тебя всю жизнь.
— Уж постарайся. — Я поднимаюсь на носочки и быстро целую его. — Пойдем? Хочу в душ и спать.
— Мне ведь можно обнимать тебя на протяжении всего процесса?
— Нужно.
В душе мы проводим совсем немного времени и, как ни странно, на сей раз используем его только для того, чтобы действительно помыться. Ну, чуть-чуть обнимаемся. Не считается. Я с наслаждением переодеваюсь в любимую пижаму с журавлями и забираюсь в кровать, жду, когда Сережа ко мне присоединится. Сразу же лезу его обнимать, закидываю на него ногу и пробираюсь ладонью под футболку, чтобы положить ее на голую кожу. Разумовский очень даже за, прижимает к себе. Некоторое время мы молчим, просто наслаждаясь близостью друг друга. Потом Сережа переворачивается на бок, чтобы иметь больше возможностей коснуться. Он гладит по волосам, целует в макушку, выводит узоры на спине и переплетает ноги. Такое чувство, что Разумовский не хочет, чтобы между нами остался хоть миллиметр свободного пространства.
— Мое солнышко, — тихо говорю, поцеловав в доверчиво подставленное горло. — Люблю тебя, родной.
— Я тоже люблю тебя, — в тон мне отвечает он и с готовностью встречает своими губами мои.
Целует долго и нежно, почти осторожно, будто хочет навсегда запечатлеть момент в памяти, гладит спину и плечи. Я не тороплю. Для меня любая его ласка — олицетворение истинного наслаждения, несравнимого ни с чем. Не выдержав, приподнимает верх пижамы, чтобы коснуться лопаток. Кожа отзывается на это действие мурашками и легким предвкушением. Все во мне желает быть к нему как можно ближе. Это действительно что-то нереальное, за гранью. В кольце его рук нет места тяжелым событиям последних дней.
Внезапно Сережа отстраняется и отодвигается, едва дав мне почувствовать, насколько сильно его завели наши поцелуи. Я удивленно смотрю на него. Прокашлявшись, говорит:
avtodor-tr.ru
— Давай спать?
— Что, прямо спать? — недоверчиво спрашиваю.
Разумовский мелко кивает, старается дышать размеренно. Не очень получается. Присмотревшись, вижу закушенную губу и пальцы, крепко вцепившиеся в одеяло.
— Сереж, — протягиваю, двигаясь к нему. Нависнув сверху, шепчу на ухо: — Я хочу тебя. Очень.
— Серьезно? — тихо уточняет он. — Я не хотел лезть, думал, что ты не готова.
Подобравшись еще ближе, расцепляю его пальцы и тяну руку вниз. Разумовский смотрит на мое лицо, не отрываясь, пока я вместе с ним миную резинку штанов. Оставив подрагивающую ладонь в покое, снова приникаю к нему в поцелуе, когда он аккуратно касается меня. Теперь все сомнения уходят в мгновение ока, ведь он прекрасно чувствует, насколько сильно я хочу его.
— Люблю тебя, — шепчет Сережа, прервавшись на секунду, а потом возвращается к губам, уже не сдерживаясь.
Сегодня никакому сексу между нами места нет, несмотря на усталость. Сегодня только любовь, томительная, нежная, терпкая. Совсем как в другие наши спокойные, наполненные лаской, ночи, но с привкусом пережитого отчаяния и страха друг за друга. Сережа всегда готов делиться всей своей душой, не скрывает трепета передо мной и желания покрыть поцелуями все тело, любую родинку и шрамик. С готовностью принимает ответное тепло и наконец-то позволяет мне делать все, чтобы показать, как сильно люблю его самого и его тело.
Слушая тихий восхищенный шепот, я даже иногда верю, что и в самом деле настолько красивая, насколько он говорит. И доказывает. Что ни одна, даже самая невероятная картина со мной не сравнится. Разве только мои, потому что они ведь мои, значит, так же прекрасны.
Уже после, лежа на его плече, я рисую на животе буквы, складывающиеся в единое слово. Сережа обнимает меня, продолжает водить руками по телу, куда может дотянуться. Не мешая мне творить свое художество, периодически целует, когда я поднимаю к нему голову.
— Я тоже тебя люблю, — улыбается он, стоит мне закончить слово. — Бесконечно.
— Бесконечно — это очень долго, — говорю я, взявшись выводить на нем новое слово.
— Вот и хорошо. Ась, можно вопрос? Личный.
— Личный? Ты знаешь, я не уверена, что мы перешли к настолько близкой стадии отношений.
— Я думаю, мы перешли к этой стадии, когда моя голова оказалась между твоих ног, — замечает Сережа, усмехнувшись, но все равно краснеет. Очень, видно даже в полумраке спальни.
— Туше, любовь моя. Тогда придется ответить. Итак?
— Извини, если лезу не в свое дело, — мягко говорит Разумовский.
— Я думала, что у нас дела стали общие, когда моя голова была между твоих ног.
— Ася, — шепчет Сережа, улыбаясь и прижимая меня крепче. — Почему ты не поменяла фамилию, когда вышла замуж?
— Не видела смысла, — бормочу я, зевнув. — Меня некоторые люди тогда уже знали в творческой среде, не хотелось вносить путаницу. Андрей злился и упрекал, но я стояла на своем.
Разумовский что-то мычит в ответ, но не продолжает. Закончив писать, какой он желанный и красивый, смотрю на него. Синие глаза устремлены в потолок, сам гений о чем-то сосредоточенно думает. Догадаться нетрудно. Я касаюсь пальцем его подбородка, веду линию к груди. Вывожу слово всего из двух букв. Дыхание под моей рукой на секунду замирает, потом наоборот становится чаще, мышцы напрягаются.
— Твою фамилию я возьму, — негромко замечаю, поцеловав родинку возле ключицы. — Она мне нравится. Мне кажется, с ней я буду чувствовать себя уверенней. Даже под каким-то незримым, но сильным щитом, наверно, так и говорящим «Вот какого мужика отхватила, смотрите, все смотрите, мой он, мо-о-ой, только мой, вот, видите в паспорте? Разумовская. Все, мой». Что-то типа того.
Сережа высвобождается из моих рук и переворачивается на бок, смотрит очень внимательно, двигается совсем близко.
— Это… — Он запинается, но быстро берет себя в руки. — Это согласие?
— Предварительное, — говорю я, кивнув.
Он садится и тянет меня следом, заставляет устроиться к нему лицом. Я покорно принимаю требуемую позу, подтягиваю одеяло к груди. Разумовский хмурится, пытаясь понять. Бросив гиблое дело, спрашивает:
— Это как?
— Как гарантия того, что я отвечу «да», когда ты соберешься спросить. Цыц. — Тут же кладу палец ему на губы, едва он их открывает. — Подумаешь, все взвесишь, посоветуешься с Птицей и Олегом и соберешься. Не забывай, что мы вместе недолго, ты, может, еще не знаешь какой-нибудь моей вредной привычки. Может, я ключи в двери забываю.
— Выходи за меня замуж, — горячо выпаливает Разумовский, обхватив мое лицо ладонями.
— Сережа, блин.
— У меня дверь закрывается без ключей, — быстро добавляет он.
— Я просто пример привела. Имела в виду, что мы вряд ли готовы.
— Я готов! — тут же заявляет он. Стушевавшись, опускает взгляд и руки, очень сейчас напоминает провинившегося школьника. — Если ты нет, то… Что мне сделать, чтобы да?
— Успокоиться, — говорю я, погладив его по бедру. — Слушай, потерпи меня еще немного, ладно? Надо сначала разобраться с дурацкой печатью. Я не согласна щеголять в свадебном платье с такой дрянной татуировкой. Я зайца всегда хотела, а не дьявольско-языческий круг для вызова чертей.
— Есть платья с рукавами.
— Сережа.
— Прости, — бормочет он.
— Все обдумай, — повторяю и целую его. — У тебя уже есть предварительное согласие и уверенность в том, что я с удовольствием возьму твою фамилию. Теперь давай спать. Завтра выставка, нужно быть бодрыми и красивыми. Тебе-то не надо стараться, вот мне придется.
Сережа обнимает меня и мягко роняет на постель, нависает сверху и тянет одеяло вниз.
— Ты самая красивая, — уверенно говорит, целуя подбородок. — В любом виде. С любой дьявольской печатью на руке, — шепчет, спускаясь губами на шею. — Я люблю в тебе абсолютно все, потому что не любить невозможно. У меня столько твоих фотографий, но ни одна не может передать, насколько ты прекрасна, — целует ключицу, — и удивительна. Стоит тебе улыбнуться, как у меня внутри все замирает, Ась. Я не устану доказывать тебе это снова и снова.
— Эй, ты что делаешь? — останавливаю его, когда поцелуи уже перемещаются на живот.
— Доказываю, — говорит он, проводя носом по коже. — Ты против?
— Не особо.
— Тогда не мешай мне рассказывать, как сильно я тебя люблю.
— Сдаюсь.
***
Утро встречает нас раньше будильника солнцем в лицо, потому что мы два склерозника и забыли закрыть жалюзи. Застонав, Сережа отворачивается от окна и закрывает меня от коварного рассвета, но сон уже безвозвратно потерян.
Потянувшись, прошу Марго все-таки пощадить нас и прикрыть окна. Разумовский благодарно целует в висок и ложится на спину. Я пристраиваюсь у него на плече.
— Из-за твоих доказательств мы не выспались, — заявляю, выводя на бледной груди слово.
— Ты недовольна? — уточняет Сережа, блаженно улыбаясь. — Я тебя тоже.
— Очень довольна, просто констатирую факт.
— Интересно.
От последнего слова я вскрикиваю и жмусь ближе к Разумовскому, тот успокаивающе поглаживает меня по спине. Выдохнув, оборачиваюсь, чтобы обнаружить Птицу, развалившегося на соседней подушке. Заложив руки за голову, он с ухмылкой рассматривает потолок.
avtodor-tr.ru
— Извини, не привыкла, — говорю я, возвращаясь на Сережино плечо.
— Восхитительные ощущения, — протягивает Птица.
— Пугать ее до икоты? — мрачно интересуется Разумовский.
— Знать, что она меня видит и слышит, — отвечает пернатая зараза.
Я хочу высказать ему свое фи на его дурачество, но сдерживаюсь. Он слишком долго тихо существовал у Сережи в подсознании, потом притворялся другим. Теперь его замечают сразу двое. Пусть радуется, чего уж тут. Я закусываю губу, чувствуя эфемерное прикосновение к плечу. Разумовский сердито ворчит. Впрочем, не останавливает Птицу.
Идиллию нарушает звонок. Я выползаю из кровати через Сережу и сразу же цепляю его футболку, чтобы надеть.
— Что именно ты пытаешься спрятать? — насмешливо произносит Птица.
Показываю ему язык. Все это просто слишком странно. Смотреть на них двоих голышом мне слегка неловко. Схватив трубку, отвечаю, потому что на дисплее светится имя небезызвестного майора.
— Приезжай сейчас, — требует Гром, не здороваясь. — Я все устроил. Его не бери.
Спасибо, что уточнил. Как раз раздумывала, какой галстук предложить Чумному Доктору для визита в полицейский участок. Синий подойдет? Майор отключается, а я начинаю сборы. Попутно сообщаю Сереже с Птицей, куда иду, и отбиваюсь от настойчивых предложений сопровождать и возмущений. Напоминаю, что мы не должны ссориться с Громом, раз уж настало такое затишье. Добиваю тем, что я свободный человек. Хочу — иду в кофейню, хочу — шарюсь в полицейском участке. Охрана мне больше не требуется.
Птица показательно пропадает. Если б мог хлопнуть дверью, то точно сделал бы. Сережа соглашается, поникнув. Чтобы взбодрить, сажусь к нему на колени и целую все, куда могу дотянуться. Повеселев, Разумовский просит взять с собой Олега и оставить в машине. Просто ради спокойствия. Я звоню Волкову и спрашиваю, как он к этой идее относится. После тяжкого красноречивого молчания, наемник соглашается.
К участку мы подъезжаем на все том же несчастном джипе, который опять был вероломно брошен в городе и пригнан обратно. Волков дает инструкции по безопасности, я стараюсь незаметно ретироваться. Олег жмет кнопку, блокирующую двери, и заставляет дослушать до конца. В участок я вваливаюсь, будто спасаюсь от огня. Снова ловлю на себе взгляды. Сегодня настроение отличное, меня всю ночь любили и восхваляли, поэтому гордой походкой иду к столу майора. Да, сплю с Чумным Доктором. И на кроссовках у меня Человек-паук нарисован. Взрослая самостоятельная женщина, имею право.
— За мной, — говорит Гром и ведет в ту самую допросную, где мы первый раз встретились.
Сейчас на месте подозреваемого восседает доктор Рубинштейн, руки которого прикованы к столу. Майор заходит в комнату вместе со мной, указывает на стул напротив козла.
— Асенька, — радуется психиатр и улыбается. — Приятно тебя видеть. Рад, что ты выжила. Могу я взглянуть на печать?
— Будешь приставать к ней — врежу, — холодно предупреждает майор. — Сиди смирно и отвечай.
— Что вы со мной сделали? — спрашиваю я, сжав руку под столом.
Рубинштейн молчит, противно улыбается. Мне хочется повторить предостережение Грома. Вот только я отлично знаю, чего он ждет. Стоит оно того? Информация нам очень нужна. Можно, конечно, довериться Птице в этом. Он сумеет выкрасть доктора и с удовольствием выжжет из него все ответы. Только о нейтральных отношениях с Громом придется забыть. Вариант не очень. Я поднимаю взгляд на Рубинштейна. Что ж, сыграем.
Вытягиваю руку на столе, так, чтобы он не мог ее коснуться. Доктор с истинным восхищением рассматривает свое детище, смеется и сам себя хвалит. Призвав все свое спокойствие, спрашиваю:
— Что это?
— Чудо, моя дорогая, — говорит Рубинштейн, блаженно улыбаясь. — Величайшее достижение.
— И что оно делает?
— О, думаю, ты уже заметила эффект, верно?
Я киваю.
— Будет только лучше, — уверенно заявляет доктор.
— Чего вы хотите добиться?
— Я нашел лекарство для людей, подобных Сергею. Это, — он указывает на печать, — уникальный проводник. Моя теория заключалась в том, что если разум человека достаточно силен, то он может вообразить нечто поразительное, очень могущественное, готовое явиться в мир. И теперь я могу помочь. Сергей излечится, а его темный двойник будет существовать. Разве не чудесно?
— Что ты несешь? — сквозь зубы цедит майор.
— Как это работает? — спрашиваю я, поежившись. Может, не все так плохо? Если с помощью печати Птица станет настоящим, материальным, то можно ее и навсегда оставить.
— Сергей является началом, вулканом, в котором рождается энергия двойника, — начинает Рубинштейн, указывая на один угол печати, где сосредоточена большая часть символов. — Сам двойник — конечная цель. Но вулкан слишком силен и непоследователен, необуздан. Он не может безопасно влить в свою цель достаточно жизненной силы. И нужен проводник, чтобы не погубить обоих.
Доктор снова улыбается и указывает на меня двумя ладонями.
— Твое тело послужит этим проводником. Через тебя и эту чудесную печать вулкан соединен с двойником, а в самого двойника будет постепенно вливаться жизнь. И ни один из их пары не пострадает.
Я разглядываю символы, обдумываю его слова. Доктор, конечно, двинулся на почве своей работы, которая завела его куда-то не туда. Полез в магические книги и возомнил себя всемогущим. Надеюсь, что хоть не эльфом восьмидесятого уровня. Все же его колдунство действует. Я вижу Птицу. Если он будет становиться материальным, это открывает новые горизонты для всех нас. Вот только есть одно но.
— Что будет со мной и Сережей? — спрашиваю, подняв голову.
— О, Сергей не пострадает. Для этого и нужен проводник. Смешать его необузданную энергию и свою жизненную силу, чтобы помочь двойнику и излечить носителя.
Рубинштейн внимательно смотрит на меня, явно довольный собой. Одного ответа не хватает.
— А со мной? — интересуюсь, стараясь не показать волнения.
— Ты, к сожалению, трансформацию не переживешь, — вздыхает доктор.
— Слышь, псих, — подает голос майор и подходит, опирается ладонью на стол. — Ты девчонке-то не угрожай.
— И в мыслях не было. Видишь ли, Асенька, тобой придется пожертвовать. Я немного поменял ритуалы, и ты не умрешь сразу. Но двойник постепенно выпьет из тебя жизнь. Мне жаль, дорогая.
Ожидаемо.
Я и не думала, что ложки дегтя не будет. Все равно сижу и слушаю, как колотится сердце, пока Гром в подробностях рассказывает Рубинштейну, что он с ним сделает, если докторишка не будет вести себя прилично. Значит, печать все-таки небезопасна, но не для Сережи с Птицей, а для меня. Полагаю, им это не понравится, и они захотят вернуться к прежнему положению дел. Жаль, я почти свыклась с мыслью, что буду видеть свое пернатое чудо всегда.
— Идите вы в задницу, доктор, — говорю я и встаю, чтобы гордо удалиться. — Мы найдем способ разрушить вашу печать и все вернуть.
— Сомневаюсь, — отзывается Рубинштейн. — Теперь вы с двойником неразрывно связаны. Он зависит от этой печати, она уже на него действует. Если сломаете печать, то двойник погибнет. А Сергей все равно излечится. Гениально, верно?
Я несколько секунд пялюсь в безумные глаза психиатра, а потом просто выхожу из комнаты, замираю возле громадного одностороннего стекла. Майор присоединяется ко мне позднее.
avtodor-tr.ru
— Что он нес? — спрашивает Гром, пытливо глядя на меня.
— Бред, — шепчу я. — Он псих, майор, забудь. Только Сереже не говори, ладно?
— Если бред, то зачем скрывать? — с подозрением в голосе интересуется он.
— Чтобы не волновать его лишний раз. Он и так тревожный. Спасибо за помощь, Игорь. Не говори ему, очень прошу.
— Ась, все точно в норме?
— Абсолютно.
Я покидаю полицейский участок в задумчивости. Перед тем, как пойти на парковку, останавливаюсь возле угла и достаю из сумки электронную сигарету.
Итак, Рубинштейн намагичил мне смерть. Если я решу ее избежать, то Птицы не станет. Вообще. Моего чокнутого, безжалостного, грозного и любимого Птицы не станет. Я присаживаюсь на корточки и прислоняюсь спиной к стене. Сережа будет здоров, мы поженимся, купим домик у моря, поставим белый штакетник, заведем собаку и кошку, сделаем пару детишек, усыновим еще пару, будем жить счастливой и дружной семьей, а дядя Олег и тетя Полина будут ворчать и нянчить племянников. Дядя Леша будет учить их играть в приставку, дядя Дима рассказывать истории про страшных леопардов. Где-то на задворках будет страдать няня Шура. Красота.
А Птицы не будет.
Мы с Сережей будем гулять по пляжу, обязательно по тому, где вода ночью светится, целоваться под луной и думать, хватит ли нам места для еще одного кота.
Птицы с нами не будет.
Будем гулять по магазинам и подбирать горшки для цветов и краску для штакетника, потому что белый осточертел.
Но без Птицы.
Обязательно подарим первому ребенку мягкую игрушку в виде ворона. Напоминание о том, кого мы любили когда-то.
Птицы не будет.
Я швыряю электронку на асфальт и хочу разрыдаться, но оказывается, что я уже рыдаю. Закрываю лицо руками и плачу, понимая, что выбор уже сделан. Зная, что я потеряю. В таком состоянии меня Волков и находит. Заставляет посмотреть на него, спрашивает, что случилось, что такого сказал мне Рубинштейн.
— Ничего, — говорю я, размазывая слезы по щекам. Не выдержав, бросаюсь Олегу на шею и крепко обнимаю. — Ничего. Напугал сильно. Не знаю, что со мной.
— Не волнуйся, это бывает, — произносит Волков и ласково гладит меня по голове. — Ты многое пережила за последние дни. Поплачь, станет легче. Все будет хорошо.
Обязательно будет. Просто я умру.