Часть 64
Опять яркий свет. Да что ж такое-то? Почему он всем так нравится?! Его надо запретить на законодательном уровне. Я очень хочу это высказать, но пока могу только слепо смотреть в потолок и слушать, как кто-то с кем-то ругается. Опять. Проснуться окончательно меня вынуждает желание послать спорщиков в задницу и попросить заткнуться. Вздрогнув, открываю глаза окончательно. К свету я привыкнуть успела, поэтому почти не щурюсь и могу рассмотреть больничный антураж. Черт.
Вокруг начинается суматоха, голосов становится больше, все говорят одновременно, кто-то, кажется, Полина, зовет врача. Я хочу махнуть рукой, чтобы дать всем знак угомониться, но вместо этого едва не задеваю стоящего рядом Сережу, который взволнованно наклонился ко мне. Дурдом продолжается, потому что в палате яблоку негде упасть. Полина и Сережа рядом со мной по обе стороны, Волков в ногах, у двери маячит Шура, живой и вполне здоровый. У окна… Я моргаю. Да нет. Надо окончательно проснуться.
К присутствующим добавляется врач и медсестра. Внезапно Волков громко щелкает пальцами и командует Сереже и Полине отойти подальше и дать мне немного пространства. Благодарю его кивком, не доверяя голосу. Взгляд снова перемещается к окну. Нет, нет. Нет. Надо прийти в себя.
— Ася, вы меня слышите? — спрашивает врач, мельком просмотрев данные на приборах возле кровати.
Я киваю, прокашливаюсь, тихо говорю:
— Да.
Сережа делает шаг ко мне, но Олег останавливает его командным:
— Отошел.
Разумовский пристыженно кивает и возвращается на место. Я снова смотрю в сторону окна. Да ну.
Медсестра дает мне какие-то таблетки, меняет капельницу. Врач задает дежурные вопросы о самочувствии. Удивительно, но все со мной нормально, ничего и нигде не болит. Он проверяет пульс и давление, удовлетворенно кивает. С неодобрением смотрит на присутствующих, но ничего не говорит. Удостоверившись, что все со мной нормально, доктор уходит вместе с медсестрой. Я затравленно смотрю по очереди на каждого человека в палате. У окна? У окна пусто. Фух.
— Ася, можно? — спрашивает Сережа, опять принявшись заламывать руки.
Я собираюсь кивнуть. Не можно, а нужно, очень и очень нужно. Полина уже рядом, трогает зачем-то мой лоб. Последний раз видела ее такой обеспокоенной, когда болела сильной пневмонией.
— Как ты? — ласково шепчет сестра.
Нормально. Вот, что я хочу ответить. Но вместо этого подскакиваю с криком, когда взгляд падает на правую руку. Там темно-красные символы, заключенные в треугольник, а тот в свою очередь в круг, по которому тоже тянется вязь непонятных иероглифов. Полина что-то спрашивает, Сережа стремительно подходит и тянется, чтобы коснуться меня, но я отшатываюсь, вцепившись в сестру.
— Нет, не трогай! — прошу, замотав головой. Разумовский замирает, испуганно глядя на меня. — Отойди, пожалуйста, отойди!
Сережа переводит взгляд на Полину и делает два шага назад. Я хочу объясниться, сказать, что дело не в нем, но потом слышу голос:
— Спроси ее.
Застыв, будто мышь, в панике начинаю оглядываться. Я знаю, кому он принадлежит, интонацию, но этого просто не может быть. За Волковым что-то мелькает. Сильнее прижавшись к Полине, закрываю глаза и убеждаю себя, что все не по-настоящему. Рубинштейн что-то сделал со мной, и теперь я вижу галлюцинации. Вот сейчас посмотрю и…
Закричу.
— Она видит, — говорит он, и Сережа к нему оборачивается.
— Ася, что такое? — шепчет Полина, обнимая меня. — Что болит? Голова?
— Вижу, — одними губами шепчу, в ужасе переводя взгляд с Разумовского на… на.
Я, не отрываясь, наблюдаю за тем, как он подходит к Сереже, наклоняет голову набок. Кладет ладонь ему на плечо, и Разумовский делает шаг в сторону. Он приближается к кровати, смотрит все теми же желтыми глазами, которые я успела полюбить. Протягивает руку ко мне.
— Нет!
Я вскакиваю с кровати, чуть не вырвав капельницу. Полина ловит меня и заключает в объятия. Сережа дергается, чтобы подойти, но я снова прошу его не двигаться. От того, как истерично звучит мой голос, самой тошно. Птица продолжает буравить меня нечитаемым взглядом, стоя возле кровати. Отдельно от Сережи. И я бы продолжила думать, что мозг просто играет со мной злую шутку, если бы Разумовский не смотрел на него сейчас, будто помощи просит.
— Ась, это ведь Сергей, — осторожно замечает Полина, поглаживая меня по спине. — Твой Сергей.
— Пусть уйдет, — говорю я, уткнувшись ей в плечо. — Пусть уйдут оба, пожалуйста.
— Оба? — удивленно уточняет сестра.
— Ася, я ведь… — начинает Сережа и снова пробует приблизиться.
— Да уйдите же! — уже в панике кричу я, оттолкнув и Полину. — Уйдите, все уйдите!
В палату врывается врач и две медсестры. Быстро оценив обстановку, просят присутствующих покинуть палату. Когда никакой реакции не следует, начинают настаивать. Я умоляюще смотрю на Олега. Волков чуть заметно кивает и подходит к Сереже, берет его за плечо, уговаривает выйти в коридор. Разумовский выглядит так, будто его облили кипятком, столько боли в его глазах. Я хочу объяснить, правда хочу, но все происходящее буквально сбивает с ног и не дает говорить связно. Собственный разум предает меня.
— Давай, Серый, дай ей немного времени, — убеждает Волков, продолжая тянуть Сережу в коридор. — Асе пришлось несладко, пусть отдохнет.
— Но я же не обижу ее, — шепчет Разумовский, чем-то сейчас напоминая маленького испуганного мальчишку. — Я…
— Пойдем, — прерывает его Птица, взяв за другое плечо. — Она в панике и видеть нас не хочет. Радуйся, теперь нас обоих.
— Ася, — зовет Полина, но я качаю головой и прошу:
— Уходи тоже.
Сестра колеблется, медперсонал настаивает. В конце концов, палату все покидают. Полина говорит, что выйдет на пару минут, что все будет хорошо, они рядом, прямо за дверью. Медсестра укладывает меня обратно на кровать, поправляет капельницу и снова проверяет приборы. Врач еще раз задает вопросы, собирается вколоть успокоительное, однако я наотрез отказываюсь и прошу дать мне побыть одной. Потоптавшись еще немного рядом, он уходит вместе с медсестрой. Из коридора слышу голоса, мои близкие наперебой атакуют несчастного доктора.
Я сползаю с кровати, придерживая капельницу. На всякий случай тру предплечье. Конечно, рисунок на месте. Если б его можно было убрать, то персонал клиники уже бы сделал это. В панике оглядываюсь. Окно. Надо открыть, потому что воздуха катастрофически мало, мне почти нечем дышать. Окно… Окно?
Да. Окно. Я подхожу к прибору, который отсчитывает мое сердцебиение. Если просто сниму прищепку с пальца, он завопит. Рассматриваю кнопки. Ага. Тыкаю в ту, где написано «Silence». Потом выключаю саму машину и снимаю устройство с пальца. Голоса в коридоре становятся громче. Похоже, кто-то с кем-то ссорится. Времени мало. Я, закусив губу, вырываю из руки катетер и швыряю на кровать. Больно, но было и хуже, причем недавно.
Снова осматриваюсь. На кресле жакет Полины и ее сумочка, в которой я бессовестно роюсь. Потом извинюсь, когда приму все необходимые меры. Так. Ключи от машины. Хорошо. Дальше лезу в тумбочку, потом в шкаф. В нем нахожу свои кроссовки, но и все. Спешно сую в них ноги под аккомпанемент ссоры в коридоре. Потом надеваю жакет, сую в карман ключи.
Оглянувшись, подхожу к окну и открываю. Второй этаж. Плохо. Карниз широкий. Хорошо. До пожарной лестницы далековато, но прямо под окном крепится внешний блок кондиционера. Выдержит? Или попробовать по карнизу до пожарной лестницы? Нет, расстояние между окнами слишком большое. А вот внизу окно первого этажа закрывают решетки. Для меня главное приземлиться на газон. Если умудриться повиснуть на руках, то повреждения будут минимальны.
Последний раз оглядываюсь на дверь. Нет, нельзя оставаться.
Я лезу на подоконник, затем становлюсь на карниз. Аккуратно, держась за раму, опускаю одну ногу на внешний блок. Вроде нормально. Теперь вторую. Шатается, страшно, но не падает. Теперь хватаюсь за карниз. Дальше-то как? Думала, что будет проще. Я сгибаюсь, вцепляюсь пальцами в блок и пробую дотянуться ногой до решетки, которая немного выпуклая сверху. Нет, не выйдет. Наплевав на безопасность, поворачиваюсь и умудряюсь ухватиться за сами металлические крепления, на которых держится блок. Конструкция скрипит и очень опасно прогибается вниз. Не жду и отпускаю ее, пытаюсь сгруппироваться и перекатиться. Падать все равно оказывается больно, и несколько секунд я просто лежу на земле, пытаясь восстановить дыхание и заставить тело работать.
Меня наверняка кто-то видел. Окна палаты выходят на не самую оживленную улицу, но все же. Со стороны это выглядит как побег из психушки. Не станет нормальный человек проделывать такие па. Я поднимаюсь и, как могу быстро, бегу в сторону парковки. Клиника уже почти родная, так что долго искать не приходится. Иду вдоль рядов и жму кнопку сигнализации.
Ага! Джип, на котором я ездила! Живой и здоровый, на ходу. Обязательно скажу сестре спасибо. Потом.
Залезаю в салон и сразу завожу мотор. Нужно делать все быстро, мое исчезновение уже
могли раскрыть. Я старалась быть тихой, конечно. Вот только у них есть Олег.
Выехав с парковки, перехожу на максимально допустимую скорость. Все хорошо, успею. Ничего страшного и предосудительного я не сделала, просто ушла из клиники. Да, немного необычным путем. Может, во мне тяга к экстриму проснулась? И машину я не крала, Сережа сам говорил, что она для меня. Вот и воспользуюсь.
Сережа.
При мысли о Разумовском и Птице хочется затормозить и побиться головой об руль.
Не время.
В машине точно есть маячки. Уверена в этом. Именно поэтому я останавливаюсь на обочине в нескольких кварталах от нужного места и выхожу. Не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих, лезу в багажник. Если отсюда ничего не убирали, то мне повезет.
Вопреки законам Мерфи, действительно везет. Вытаскиваю спортивную сумку, оттуда достаю новые кроссовки и форму, лезу обратно в машину, чтобы переодеться. Жакет, старую обувь и больничную рубашку оставляю в салоне, включаю сигнализацию и быстро двигаюсь в нужную сторону, очень надеясь, что все правильно запомнила. Навигатор включать побоялась, чтобы не отследили.
Несмотря на жару, легкую толстовку я тоже нацепила. Теперь запахиваю ее сильнее и надеваю капюшон. Везде камеры, черт бы их побрал. Такое чувство, будто они меня душат. Раньше никогда не заморачивалась насчет того, что Сережа может легко их взломать и проследить за мной, чувствовала себя защищенной даже. Сейчас начинается самая настоящая паранойя. Ему нельзя быть рядом. Значит, надо поспешить.
Сначала нужный квартал я прохожу, только потом понимаю, что иду в другую сторону. Приходится возвращаться. С третьей попытки все-таки натыкаюсь на знакомый магазинчик и сразу бегу к нему, прямо через дорогу. Несколько автомобилей удостаивают меня возмущенными сигналами и матами. Пусть. Не до них. Я распахиваю дверь и заваливаюсь внутрь, буквально сталкиваюсь со стеной из различных ароматов. За стойкой на меня потрясенно смотрит Тири.
— Ася… — Она замолкает и прижимает руки ко рту. — Ох, боги милостивые, Ася.
Женщина выбегает из-за стойки и сразу направляется ко мне, хватает за плечи, осматривает. Я задираю рукав толстовки, чтобы показать рисунок, и зарабатываю испуганный возглас. Тири спешит к двери, переворачивает табличку на «Закрыто» и запирает магазин.
— За мной следят, — тихо говорю, тяжело дыша.
Она понимающе кивает, берет с ближайшего стола обычный мел и чертит по всей двери непонятные знаки, потом вешает что-то на ручку. Удовлетворенно кивнув, посыпает порог черным порошком. Повернувшись, Тири ведет меня вглубь магазина и сажает за стол, нетерпеливо спихивает гадальный шар. Оказывается, просто пластиковый.
— Помогите мне, — прошу, взявшись за изрисованную руку. — Помогите узнать, что это, и не навредит ли оно моим близким. Я заплачу, сколько нужно.
— Помогу, — отстраненно соглашается женщина, продолжая скользить по мне взглядом. — Но ты должна все рассказать. От начала и до конца. Не волнуйся, тебя никто здесь не найдет. Можешь принять душ и даже поспать.
— Сначала дело, — упрямо говорю я.
— Хорошо. Сейчас приготовлю чай, но ты должна его выпить. Ничего страшного в нем нет, он просто успокоит. А потом все расскажешь. Мне правда жаль, девочка. Ты никогда не должна была соприкасаться с такими вещами.
Должна или нет, без разницы. Я лишь хочу убедиться, что проклятые символы не навредят Сереже и Птице, ведь Рубинштейн что-то затевал по отношению к темным двойникам.
Птица.
Птица, которого я вижу.
Наверно, просто сошла с ума.
Я снимаю толстовку, принимаю из рук Тири дымящуюся чашку и жду, пока она устроится напротив. Женщина греет руки о чайник и очень внимательно смотрит на меня. Я закрываю глаза и снова начинаю рассказывать все с самого начала, со знакомства с Сережей.
***
Тири старательно срисовывает знаки с моей руки, вертит их в разные стороны, сверяется с записями Рубинштейна и с несколькими своими книгами, которые разложила по столу. Рассказ про раздвоение личности ее не особо впечатлил, а вот то, что мне теперь мерещится Птица, женщину заинтересовало. Закончив рисунок, она, не слушая возражений, отводит меня в коридор за дверью позади стойки. Впихивает во вполне современную ванную комнату, потом вручает чистое полотенце и стопку одежды, ибо моя спортивная форма выглядит не очень и пахнет так же. Тут я поспорить не могу.
Напоследок Тири рассказывает, где какой шампунь, гель и бальзам, и сокрушается, что для моей несчастной кожи сделала бы отдельный, но пока сойдет. Запираюсь в ванной, пытаясь понять, почему моя кожа несчастная.
Оказывается, вода — это как раз то, чего мне так не хватало. Стоя под теплыми струями, я чувствую, как измученное и побитое тело расслабляется. Лучше становится только тогда, когда наношу гель для душа с терпким, но очень приятным травяным запахом. Мне хочется остаться тут навсегда, но одного важного элемента моей жизни не хватает. Двух элементов. Я быстро мою волосы и выхожу, чтобы размазать по синякам указанный бальзам. Легче становится почти сразу. Я готова покупать у Тири косметику всю оставшуюся жизнь.
Сама она все еще сидит за столом. При моем появлении отрывается от записей и недовольно хмыкает, говорит, что черный мне совсем не идет. Возможно. Отражение в зеркале ванной было бледным и перепуганным, в реальности все вряд ли лучше. Одолженная одежда села вполне нормально. Ну, джинсы точно, а вот рубашка с короткими рукавами откровенно висит в районе груди. Завистливо вздохнув, сажусь за стол. Тири придвигает стул поближе и с каким-то почти материнским ворчанием принимается обрабатывать мои содранные локти и пальцы. Попутно заявляет, что потребует с меня крупную сумму. Темная жидкость с резким пряным запахом холодит ссадины, почти даже не причиняет дискомфорта. Женщина перематывает все бинтами и остается довольна.
— Так, теперь по делу, — говорит Тири, унося ящичек со склянками. — Эта печать просто какой-то кошмар.
— Почему? — спрашиваю я, сжав изувеченное предплечье.
— Да потому что додуматься соединить все это может только абсолютный мудак! — взрывается женщина.
— Так он мудак и есть, — робко замечаю, вжав голову в плечи.
— Видимо, — соглашается Тири, садясь. — Давай сначала. Никто раньше такие эксперименты не проводил над больными… как там его?
— ДРИ.
— Да, вот, над больными ДРИ. Видимо, ничей извращенный мозг не додумался. Твоя печать соединяет в себе несколько абсолютно разных заклинаний.
— Заклинаний, — тупо повторяю, разглядывая символы.
— Я не знаю, где он нашел их. Как вообще пришел к выводу, что их надо совмещать? — Тири растирает пальцами виски и выглядит очень недовольной. — У меня голова просто кипит от злости, Ася.
— Прошу, объясни, что оно делает.
— Это своего рода связь. Нет. Не так. Больше похоже на канал. Что-то вроде проводника, наверно. В чернила добавлена кровь. Похоже, что твоего Сергея. Он своего рода ядро для этой дряни.
— Оно вредит ему? — спрашиваю, похолодев.
Если так… Да я ее вырежу с кожей!
— Нет, Ася, успокойся, — говорит Тири, взяв меня за руку. — Я не совсем понимаю, как это все работает, но оно не навредит ему.
— А Птице?
— Тоже. — Женщина начинает загибать пальцы. — Ядро. Проводник. Сущность. Эта дрянь связала вас троих вместе, поэтому ты его видишь. И это бы работало в рамках нормальности, если бы сущность была реальной, но он же просто кусок чьего-то сознания! Вы будете подпитывать двойника, и я не понимаю, зачем. Ваш доктор полностью извратил ритуал жертвоприношения.
— А препарат, который он ввел?
— Дополнительные ингредиенты, скорее всего. Эта дрянь требует уйму всего по отдельности, а уж вместе… Просто поверить не могу, что простой человек решился на подобное. Мне нужно еще раз все проверить, а ты пока отдохни. В дальней комнате кровать, поспи. Подождет твой Сергей, лучше не рисковать.
Я, подумав, соглашаюсь. Нужно подстраховаться. Хочу быть полностью уверенной в том, что проклятая печать не навредит им с Птицей. Заодно попробую связать в голове заклинания, ритуалы жертвоприношения и реальный мир. Вот уж чего никогда не хотела, так это оказаться маглом во вселенной Гарри Поттера. Впрочем, главное, чтобы не в «Игре Престолов». Там я вряд ли проживу долго.
Шутить, конечно, можно долго, только суть не изменится. Мы в заднице. Чего именно хотел Рубинштейн? Зачем столько усилий и сложностей? Просто для того, чтобы двойника мог видеть еще кто-то? Или дело в другом? Рубинштейн говорил, что за ним придут, но «она». Кто? Явился только какой-то мужик с силой Супермена. Кому еще гребаный доктор перешел дорогу? И можно ли надеяться, что Владимир отдал его в руки полиции?
Слишком много вопросов. Сейчас главное — убедиться, что печать и фишки, с ней связанные, не навредят Сереже и Птице. Над всем остальным потом вместе подумаем.
Я захожу в небольшую комнатку со странными темными обоями. На них нарисованы концентрические круги, и если смотреть долго, то появляется ощущение, будто это изображения Вселенных. Трясу головой и осторожно залезаю на двуспальную кровать с темно-оранжевым балдахином.
Я так устала. Не знаю, сколько пролежала без сознания, но отдохнувшей себя не чувствую совсем. Как там Сережа? Мой побег, может, и был излишней мерой, но я так боялась, что наврежу им с Птицей, что не получалось рассуждать здраво. Даже объясниться толком не могла, настолько все в голове перепуталось. Я закрываю глаза и говорю себе, что рядом с Сережей Волков, он не даст ему наделать глупостей. Потом все объясню, они поймут. Да, наверно, перед Птицей придется объясняться дольше. Он так смотрел… Как раньше.
Я ведь теперь могу его видеть. До сих пор не верю. Как долго это продлится? Каким будет его прикосновение? Пройдет насквозь, как у призрака по телевизору? Или я что-то почувствую?
Тири заходит, чтобы взять из-под кровати какую-то книгу.
— Спи, глупая, — говорит она, вздохнув. — Не то еще и за снотворное платить придется.
Послушно закрываю глаза и пытаюсь отрешиться от всего вокруг. Потом уже жалею об этом. Сон получается очень тяжелым и темным, полным каких-то воплей и костей под ногами. Вокруг силуэты, но ничего невозможно рассмотреть из-за удушливого коричневого тумана. Я бреду вперед, не понимая, зачем, пока не натыкаюсь на красное озеро с небольшим островом в центре. Там что-то огромное и черное, отдаленно напоминающее человека. Он поворачивается и тянет ко мне неимоверно длинную руку. Мои ноги не двигаются, убежать я не могу.
— А ну пошел вон отсюда, — раздается громкий и очень рассерженный голос Тири. — Не твое, вот и не лезь!
Дальше меня снова накрывает темнота, но уже далеко не такая тревожная.
Просыпаюсь я именно там, где заснула. Приятное разнообразие за последнее время. Потянувшись, рассматриваю круги на стене. Красиво. А теперь возвращаемся к суровой реальности. Я встаю, чувствуя в теле небывалую легкость. Думала, что все будет адски болеть после моих приключений. Надев кроссовки, иду в коридор, а потом в ванную. На раковине лежит новая зубная щетка в упаковке, а рядом записка о том, что я не расплачусь по гроб жизни. Усмехнувшись, не отказываюсь от предложения.
Тири обнаруживается все за тем же столом, продолжает штудировать книги. Махнув мне рукой, указывает на тарелку с пиццей и кружку, где уже налит горячий чай. Я стараюсь сидеть тихо, чтобы не мешать. Очень хочется задать кучу вопросов. Самый животрепещущий только один. Навредит ли печать Сереже и Птице?
— Мне нужно съездить в то место, где произошло жертвоприношение, — говорит Тири, захлопнув книгу. — Последний штрих перед тем, как я отвечу на твой вопрос. Да, ты его вслух сказала.
— Извини. Я не знаю, где все произошло.
Она достает из-под стола карту города.
— Сейчас найдем. Там должен быть такой сильный выброс силы, что это труда не составит.
Я киваю и молча наблюдаю за тем, как Тири водит маятником по улицам. Не выдерживаю:
— А ты ведьма или что-то типа того?
— Что, не похожа? — спрашивает она, усмехнувшись.
— Очень похожа.
— Чего воздух тогда зря сотрясаешь?
Намек понятен, и я затыкаюсь, продолжаю ждать. Тири еще несколько минут возится с картой, затем довольно сообщает:
— Вот и оно. Поехали.
— На чем?
— На лошадях Дикой Охоты, конечно.
Я застываю, не донеся до рта кружку с остатками чая. Еле выдавливаю:
— Серьезно?
— Ты как маленькая, — качает головой она и звенит ключами от автомобиля. — Давай уже, а то почасовую оплату сделаю. Твои тебя не найдут. Сто раз мимо пройдут и не увидят.
Тири засыпает мне в карман черный порошок и рисует ручкой на нормальной руке те же символы, что изобразила ранее на двери. Магазин мы покидаем через запасной выход и садимся в черную Хонду. Я ожидала и здесь какую-нибудь магическую атрибутику, но ничего такого нет. Всю дорогу поневоле смотрю в окно, ожидая увидеть в толпе Разумовского или Волкова. Мы выезжаем за город и еще преодолеваем километров сто, пока не останавливаемся перед высоким забором, на котором написано, что здание приготовлено под снос. Вот только старый трехэтажный особняк чувствует себя вполне устойчиво.
— Вон там, — говорит Тири и указывает на большую дыру в заборе.
Мы заходим во двор и натыкаемся на кучу непонятных обломков и кусты. Обходим все это и по траве шагаем к особняку. Никаких полицейских заграждений тут нет, значит, Гром никому из своих не сообщал о произошедшем.
Внутри здания картина печальная. Пусто, кое-где остатки мебели. Вся краска со стен послезала, кое-где в полу и потолке дыры. Устойчиво выглядит только лестница наверх. Первым делом мы ищем подвал. Дверь в него вырвана, так что задача не сложная. Медленно спустившись, оглядываемся. На месте вся мебель, но больше ничего. Я скромно стою у входа, пока Тири исследует помещение, что-то говорит себе под нос и хмурится. Ничего не объясняя, ведьма идет обратно. Дальше мы проходим по первому этажу, второму и третьему. Подозрительное нечто не находится и там.
— На. — Тири дает мне свой мобильник. — Звони. Ты им не навредишь. Остальные эффекты будем исследовать в процессе. Счета буду присылать по электронке.
Я хватаю телефон, но связи почти нет, дозвониться не выходит. Умудряюсь как-то отправить сообщение, попутно выцарапывая черный порошок из кармана, усиленно тру один из символов. Ведьма зевает и садится прямо на ступеньки, как раз напротив двери. Дождавшись оповещения о доставке, присоединяюсь к ней. Только мысль о том, что мы можем разминуться, удерживает меня на месте.
— Молодежь, — бормочет Тири, закатив глаза.
Недоуменно смотрю на нее.
— А тебе сколько лет?
— Ты не хочешь этого знать, — говорит она, фыркнув.
Пожалуй. Для меня и предыдущей информации слишком много, я еще не переварила все эти печати и прочее. Сейчас у меня только одно желание, и скоро оно исполнится. Я должна их увидеть.
Внезапно мы слышим шуршание гравия. Значит, где-то тут все-таки можно проехать? Я собираюсь подскочить, но печать начинает странно пульсировать. Тири хватает меня за руку и всматривается в символы, водит по ним пальцем. Потихоньку эффект сходит на нет, но ведьма все еще не отпускает. Неужели мы ошиблись? Я дергаюсь, когда дверь внизу распахивается. Тири удерживает на месте, прикладывает к печати ладонь. Больше всего на свете мне сейчас хочется вырваться, потому что вон он, Птица, застыл у подножия. В своем дурацком костюме, но без маски. Позади стоит Волков и буравит пристальным взглядом Тири.
— Нормально, — говорит ведьма и расцепляет пальцы. — Иди. Потом обсудим.
Пару секунд смотрю на затихшую печать, а потом срываюсь с места и бегу вниз по ступенькам. Птица успевает сделать мне навстречу всего два шага, когда я чуть ли не врезаюсь в него, обнимаю и прижимаюсь сильно-сильно, не обращая внимания на твердую броню. Прикосновение рук к своей спине чувствую не сразу, будто он колеблется перед тем, как сделать это.
— Прости, — шепчу я, отчаянно цепляясь за него. — Прости меня, пожалуйста, прости. Мне нужно было убедиться, что печать вам не навредит, я такая дура, прости.
Птица оживает, обнимает крепче, так, что нет никакой возможности отойти.
— Убедилась? — тихо спрашивает он.
— Да, да, прости меня, мой хороший, но я так боялась, что этот урод хотел что-то с вами сделать через меня, я бы…
— Замолчи уже, — просит пернатый, немного отстраняясь. Смотрит мне в глаза, касается рукой в перчатке щеки. — Значит, ты испугалась не того, что увидела обоих?
— С ума сошел? — выдыхаю, обхватив его лицо ладонями. — Да это же предел мечтаний, Птиц. Я…
Он не дает мне договорить, целует так отчаянно, как тогда, впервые. Неужели действительно думал, что я могла испугаться его? Не доверяя словам, поддаюсь ему, жмусь ближе и совсем не препятствую желанной близости, позволяю увлечь себя подальше от реальности. Да, получается резко и грубо. Необходимо, обоим необходимо доказать, что не сон. Рука в перчатке путается в моих волосах, чуть сжимает, не желая отпускать никогда.
На секунду ощущаю в воздухе какую-то рябь и даже вижу силуэт, приоткрыв глаза. Прикосновения меняются, поцелуй становится совсем другим, нежнее и не такой уверенный. Я чувствую дрожь в обнимающих меня руках, сильнее, чем прежде, и прерываюсь, чтобы заглянуть в синие глаза, наполненные болью и обидой того самого мальчишки, которого бросили когда-то и собираются сделать это снова. Мысль о том, что это из-за меня, режет не хуже ножа. Разумовский судорожно осматривает мое лицо, пытается понять, не мерещится ли ему.
— Солнышко, — тихо говорю, успокаивающе поглаживая Сережу по щекам большими пальцами. — Все хорошо, любимый, прости меня. Я так хотела обнять тебя тогда, в палате, но очень боялась, что печать навредит вам.
Сережа прижимает меня к себе, прячет лицо на плече и едва слышно признается:
— Я подумал, ты все-таки решила, что ошиблась.
— Что?
— Оставшись со мной, — совсем уж слабо говорит он. — Ася, я ведь… Я ведь жизни не представляю без тебя, до смерти боюсь потерять.
— Сережа, — снова заставляю его посмотреть мне в глаза, — такого не случится. Никогда. Слышишь? Никогда. Я люблю тебя, солнышко, очень люблю. Прости, мне нужно было вести себя иначе, я…
— Да шок у тебя был, — устало говорит Олег. — Угомонитесь уже, никто никого не бросил. Эти… Все нервы истрепали.
— Люблю тебя, — повторяю Сереже, наши губы снова соприкасаются. Вот бы просто взять и забрать все его тревоги, чтобы он ни разу больше не усомнился в том, как сильно я нуждаюсь в нем. — Никогда не устану это повторять. Ты мне очень нужен, любимый.
— Я весь твой, — шепчет он, доверчиво заглядывая в глаза.
— Хм.
Мы с Разумовским смотрим в сторону стены синхронно. Удивительно. Я обнимаю Сережу вот прямо сейчас и одновременно вижу хмурого Птицу, что стоит рядом, очень недовольный.
— Вас, — говорю я, улыбнувшись. — Вас люблю. Вы нужны мне оба, Птиц. Не волнуйся, я привыкну, что теперь вижу обоих.
Он делает шаг к нам с Сережей и касается там, где заканчивается рукав. Я вздрагиваю. Как будто пером провели, так легко, но заметно. Птица удивленно рассматривает собственные пальцы на моей коже. Мне же наконец-то хочется засмеяться, счастливо и искренне. Не знаю, что там задумал Рубинштейн, но эффект отличный. Это, конечно, не значит, что мы его на кол не посадим, еще как посадим. Козел сполна заплатит за все, что сделал с ними.
— Я хочу посмотреть на крылья, — сообщаю, все никак не собравшись отлипнуть от Сережи.
— Нет, — коротко говорит Птица, снова мрачнея.
— Ладно, — тут же соглашаюсь. — В следующий раз.
— Иди уже в свой костюм, — просит Сережа и легко касается губами моих.
Снова по воздуху проходит рябь, а силуэт Птицы расплывается. Вот оно что. Не его я видела перед тем, как сознание потерять. Сережу. Вот как сейчас. Значит, это работает в обе стороны.
— Как мило, — произносит ведьма, картинно делая вид, что слезы вытирает.
Птица шагает вперед и теперь стоит на моей ступеньке, закрывает меня от Тири. Я беру его за руку и сообщаю, что она нам не враг и помогает.
— Не бесплатно, — напоминает Тири, рассматривая свои длинные ногти.
— Настоящая ведьма, — говорю я, кивая. Улыбаюсь, посмотрев на Сережу, который осторожно трогает печать.
— Отлично, — обреченно резюмирует Олег. — Теперь у нас табор психов. Я требую повышения зарплаты.
— Сережа говорит, что согласен, — сообщаю ему я.
Выражение лица Олега, который осознал масштаб творящейся вокруг шизофрении, — бесценно.