Часть 71
— Это не мы, — испуганно говорит Сережа, глядя расширенными глазами на экран.
— К сожалению, — добавляет Птица, нахмурившись.
— Кто тогда? — спрашивает Волков, напряженно вышагивая позади.
Я прошу Марго отключить звук, все равно ничего полезного там сейчас не рассказывают. Спасибо, что хоть не сообщают о том, что рядом с пожаром скачет Чумной Доктор. Вытащив мобильник, набираю номер майора Грома и зажимаю двумя пальцами свободное ухо, чтобы не отвлекаться на спорящих Олега и Сережу. И Птицу, который внаглую ерничает, пользуясь своей невидимостью для Волкова. Впрочем, его и видимость никогда не останавливала.
— Это не мы, — с ходу выдаю, как только майор отвечает на вызов.
В трубке молчат, слышно только тяжелое сердитое дыхание.
— Я тебе поверить должен? — наконец оживает Гром.
— Игорь, честное слово. Мы сейчас стоим в башне и смотрим выпуск новостей. Я вообще не понимаю, что происходит.
— Ладно, это было бы максимально тупо даже для вас, — бормочет майор. — Мысли?
— Мог Гречкин сам поджечь особняк, чтобы обвинить Чумного Доктора?
— Мог, только зачем? Чумной Доктор и так в розыске. Что-то тут не чисто, Ася. Если Разумовский ни при чем…
— Он ни при чем.
— Если, — с нажимом повторяет Гром, — Разумовский ни при чем, то лучше вам пока не высовываться особо.
Майор вешает трубку, и я прошу Марго вернуть звук. В новостях как раз говорят о нескольких погибших. Это не может быть Птица, он обещал, что будет обходиться без жертв, и до сего момента так и было. Мог ли он настолько устать от соблюдения выставленных Сережей условий, что психанул и пошел опять жечь все направо и налево? Нет, я ему верю. Он бы не стал так глупо подставляться.
Точно не стал бы.
— Птиц, — зову я, оборачиваясь.
— Нет, не сжигал, — коротко отвечает пернатый, сидя на диване и глядя в потолок.
Сережа сердито отмахивается от Олега и решительно покидает офис. Поскольку на выставку мы уже явно не идем, я скидываю пиджак, оставшись в легкой белой блузке без рукавов, и следую за Разумовским в серверную. Пристраиваюсь рядом на табуретке и в который раз за этот день наблюдаю, как любимые бледные пальцы бегают по клавиатуре, а синие глаза неотрывно смотрят на экран перед собой. В дверном проеме молчаливой статуей стоит Волков.
— Вот, — говорит Сережа, ткнув пальцем в угол экрана.
Там можно заметить, как на соседней от особняка улице в черную машину садится высокая фигура в капюшоне, которая пару секунд назад закинула канистру в багажник. Человек оборачивается всего на пару секунд, но этого достаточно, чтобы я его узнала. Степан Кудинов. Тот самый парень, чья беременная невеста погибла такой ужасной смертью из-за Гречкина. Проклятье. Моя оплошность. Я обязана была задуматься о том, что кто-то из родственников жертв захочет отомстить ублюдку. Степан был убит горем после известия о гибели Людмилы, ничего удивительного нет в его поступке. Глупо и опасно, да, но не удивительно.
Я должна была, должна была предугадать это.
Разумовский оборачивается и, нахмурившись, смотрит на Олега.
— Да понял я, понял, — вздыхает он. — Не прав был, ваша птичка белая и пушистая. Только зачем этому парню дом сжигать?
— Дело Гречкина парня тоже сильно задело. Его беременная невеста погибла. Людмила, помните? — говорю я, ковыряя ногтем стол. — Наверно, решил разобраться сам.
— Поджог логичен, — бормочет Сережа. — Его бы точно списали на Чумного Доктора. И так спишут.
— Идиот, — сквозь зубы цедит Олег и оставляет нас вдвоем.
— Гречкин тоже решит, что это наших рук дело, — говорю я, пристроив подбородок у Разумовского на плече.
— У него и так зуб на Чумного Доктора. Нужно поскорее придумать, как его обезвредить.
Держу пари, у Птицы есть предложения. Странно, что сейчас молчит.
Я достаю из кармана мобильник и максимально медленно захожу в телефонную книгу. Ищу номер Грома.
— Ты не обязана это делать, — произносит Сережа.
— Нельзя, чтобы майор в нас усомнился, родной. Я виновата в том, что не проследила за тем, чтобы парнишка не слетел с катушек, когда Гречкина выпустили.
— Ася. — Разумовский полностью разворачивается ко мне и перехватывает мои руки. — Твоей вины в этом нет, любимая. Ты не могла знать, что творится у него в голове, слышишь? Он сам принял решение. Давай телефон. Я позвоню Игорю.
Вцепившись в несчастную трубку, качаю головой.
— Это не правильно.
— Ты просто позволишь своему любимому человеку немного помочь, — улыбается Сережа и уточняет: — Любимому же?
— Нереально любимому, — заверяю его и отдаю телефон.
— Может, это и не Кудинов вовсе. Он просто случайно рядом оказался.
Я, конечно, благодарна Разумовскому за попытку, но мы оба отлично понимаем, что таких случайностей не бывает. Птица дом не поджигал, Птица бы точно бил наверняка, да еще и с шиком под треск фейерверков. Кудинов в порыве истерики и гнева вряд ли бы стал убеждаться в том, что Гречкин тоже сгорит. Импульсивное решение, состояние аффекта. Ярость.
— Игорь? Здравствуй. Это Сергей, у меня есть для тебя информация.
Не желая подслушивать, я плетусь в спальню и падаю на кровать прямо в одежде. Настроение паршивее некуда, чувство вины собирается сожрать живьем. Понимаю, что не в ответе за чужие решения, но если бы подумала, проведала, присмотрела… Если бы. Ладно. Сначала посадим Гречкина обратно в тюрьму, потом найдем Кудинову хорошего адвоката, который представит все так, будто он совершил преступление в состоянии аффекта. Оно-то так и есть, но без доказанной вины Гречкина это просто слова.
Дверь в спальню открывается, но я даже двинуться не пытаюсь, и так знаю, кто.
Или не совсем.
— Закрой глаза, — требует Птица. — И не открывай.
— Договорились, — шепчу я и сажусь.
Снова слышу шелест, совсем как тогда, на кухне. Ерзая от нетерпения, складываю руки на коленях, чем вызываю у Птицы хриплый смех. Присаживаясь передо мной, он задевает тумбочку, что-то ударяется об пол. Печать зудит, когда когти проходятся по предплечью, но довольно быстро стихает. Он снова берет за запястья и подносит мои руки к себе, только на сей раз не к лицу, а сразу к шее. Позволяет погладить пальцами, перемещает ладони дальше, останавливает на груди и немного ослабляет хватку. Дает разрешение.
Закусив губу, неторопливо исследую мягкие перья. Внутри все трепещет от желания потрогать крылья, но я держусь. Если бы он этого хотел, то дал бы понять, а без позволения делать не стану. То, что для него тема больная, понять не трудно. Не скажет, конечно. Скорее, Сережа пойдет позировать голышом в кружок рисования.
— Можно поцеловать? — спрашиваю, замерев.
— Попробуй, — насмешливо говорит Птица.
Судя по хриплому выдоху, ему становится не до веселья, когда я наклоняюсь и касаюсь губами его пальцев. Целовать такую кожу странно, мне даже кажется, что я могу как-то пораниться, настолько жесткой она ощущается. Но не попробуешь — не узнаешь, верно?
— Не провоцируй, — спокойно предупреждает он.
Кивнув, выпрямляюсь и перемещаю руки вверх, глажу по щекам и целую уже нормально, именно так, как собиралась. Хватка на запястьях постепенно слабеет и в один момент пропадает совсем. Получив молчаливое согласие, продолжаю уже бесконтрольно исследовать перья на шее и груди, ровно до той точки, где он остановил ранее. Не удержавшись, сгибаю пальцы, чтобы зарыться чуть сильнее. Коснуться горячей кожи. Прочесать по ней ногтями.
favicon
Перейти
Оказаться внезапно прижатой к кровати с нависнувшим сверху Птицей.
От грубого и неожиданного движения едва не распахиваю глаза, но он тут же закрывает их ладонью и молчит, тяжело дышит. Я тоже молчу, вцепившись в его плечи, пытаюсь справиться с испугом. Очень уж резко все случилось. Судя по грохоту, с тумбочки слетело вообще все. Если Сережа сейчас придет проверить, что это был за шум, будет крайне неловко.
— Не провоцируй, — почти рычит Птица.
— Окей, — выдавливаю, мелко кивая и стараясь не звучать совсем уж жалобно.
Он двигается, из-за чего я чувствую поток воздуха на лице. Крылья. Не отнимая руку от моего лица, Птица наклоняется совсем низко и прислоняется лбом к собственной ладони, не надавливая.
— Не бойся, — шепчет он. — Я не трону.
— Вот это и правда звучит как угроза, знаешь ли.
Я медленно расслабляю пальцы, вцепившиеся в его плечи, снова глажу перья, которые здесь чуть длиннее и грубее. Осмелев, веду дальше, к спине. Чувствую, как он весь напрягается от этого действия. Вопреки его ожиданиями, я не касаюсь крыльев, только сцепляю руки, чтобы притянуть Птицу ближе и обнять нормально. Едва пальцы задевают что-то твердое, сразу же смещаю их так, чтобы точно не трогать крыло. Он повинуется напору и опускается ниже, вжимается лицом в мою шею и выдыхает.
— Это колено или ты рад меня видеть?
— Заткнись, — просит Птица и убирает руку от моих глаз.
Открыть их даже не пробую. Обещала ведь, черт его возьми.
— Гречкин заплатит, душа моя, — тихо говорит пернатый, погладив когтями щеку. — Обещаю тебе.
— Забудь о нем. Я не хочу вас потерять из-за какого-то мудака.
— Не потеряешь. Мы не отпустим.
Это было бы жуть как романтично, если бы в этот момент действие печати не ослабло. Уронив руки на кровать, я борюсь с желанием жалобно захныкать. Мне мало. Я хочу видеть все перед тем, как инициатива долбанного Рубинштейна разрушит мою жизнь. Подтянув к себе подушку, обнимаю ее и сворачиваюсь в комок. С одной стороны, такая медлительность дико злит. С другой, я все прекрасно понимаю.
Он приучает меня к себе такому.
— Ась? — зовет Сережа, появившись на пороге. — Ты как?
— Нормально.
— Тогда можно вместо подушки буду я?
— Конечно, солнышко.
Разумовский мягко вытягивает ее из моих рук и откидывает в сторону, после чего ложится рядом и тут же обнимает меня. Я выбираюсь из позы эмбриона и всем телом приникаю к нему, переплетаю ноги.
— Все будет хорошо, любимая, — шепчет Сережа. — Обещаю. Ты ни в чем не виновата.
— Я просто…
— Ты просто мне сейчас поверишь, — говорит Разумовский и сдвигается так, чтобы мы лежали лицом к лицу. — Договорились? Эй.
Сережа гладит меня по щеке, убирает за ухо прядь.
— Я знаю, что ты принимаешь это дело очень близко к сердцу, — продолжает он. убедившись, что я внимательно его слушаю. — Понимаю. И мы обязательно разберемся в нем до конца и все исправим. Но сейчас тебе нужно немного отдохнуть от этого.
— Я просто глупая, — тихо признаюсь, очень внимательно разглядывая шрамик на его подбородке. — Вечно лезу везде, в каждую бочку. Кто меня просил? Никто. Надо было просто оставить тогда Гречкина полиции, а я сунулась и все испортила.
— Полиция бы до сих пор гонялась за Чумным Доктором, — говорит Сережа. — Ты и сама знаешь. Дубин не смог бы так быстро распутать дело в одиночку. Ася.
Разумовский стирает большим пальцем влагу с моей щеки и осторожно меняет наше положение. Нависает сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Я зажмуриваюсь, но совсем не из-за яркого света. Сережа все равно просит Марго погасить его и ласково целует меня в уголок губ, а потом выше и выше, губами собирая редкие соленые капли.
— Ты не глупая, — шепчет он в перерывах. — Ты сильная и решительная и никогда не станешь стоять в стороне, когда кому-то плохо.
Разумовский припадает к моим губам своими, целует так мягко и осторожно, как в первый раз. Я поднимаю руки, что до этого лежали неподвижно на кровати, и снова его обнимаю, заставляю практически упасть на себя. Сильное и родное тело дарит ощущение защищенности, он весь сейчас — один сплошной щит для меня.
— Я с тобой, — говорит Сережа, снова переворачивая нас набок. — Всегда с тобой, моя хорошая. Слышишь? Я люблю тебя, Ася. Моя храбрая любимая девочка, я очень сильно люблю тебя.
— Спасибо, — тихо бормочу, стискивая его в объятиях. — Я тоже люблю тебя. И очень рада, что в то утро не выспалась и чуть не прибила тебя своей машиной.
— Я тоже, — смеется Разумовский.
Он садится и тянет меня следом, устраивает у себя на коленях.
— Есть идея, — сообщает Сережа, улыбнувшись.
— Какая?
Вместо ответа он поднимается вместе со мной и не дает мне слезть на пол, держит крепко.
— Мы сейчас идем в ванную, — говорит Разумовский и в подтверждение своих слов направляется именно туда. — Насколько я помню, у нас там теперь есть мерцающий гель для душа, мерцающая соль, мерцающая бомбочка и мерцающий скраб.
— Будешь настоящей феей на завтрашней конференции.
Сережа пинком открывает дверь, ставит меня на ступеньку у ванны, будто это пьедестал, и настороженно уточняет:
— А ты будешь меня таким любить?
Я обнимаю его за шею и торжественно обещаю:
— Я буду любить тебя даже в костюме акулы.