Часть 60
Сережа очень нервничает. Это можно заметить невооруженным взглядом. Теперь начинаю жалеть, что мы приехали в клинику раньше, потому что я опасалась застрять в пробке. Из-за такого решения и сидим сейчас в комнате ожидания, глядя на большой аквариум, встроенный в стену. Вернее, смотрит на него Сережа, причем не отводя глаз. Я больше за ним наблюдаю, бледным и опять дерганным. И никакая успокаивающая музыка не помогает.
— Как ты? — спрашиваю, мягко взяв его за руку.
— Нормально, — тут же говорит он, выдавив улыбку. — Отлично. Все хорошо.
— Ты трижды ответил.
Разумовский зажмуривается и делает глубокий вдох. Сдержав рвущийся наружу порыв все отменить, сочувственно глажу его по голове, чтобы хоть немного отвлечь.
— Я просто не люблю больницы, — произносит он.
— Понимаю, солнышко. И я бы с радостью тебя избавила от этого, но лучше перестраховаться и выяснить, почему у тебя так часто болит голова. Вдруг там что-то серьезное и нужно начать лечение?
— Из серьезного там только поехавшая сила нечистая, — бормочет Сережа и тут же вздрагивает. Шепчет в пустоту: — Да я же шучу, ну чего ты сразу злишься?
Потому что Птица мандражирует не меньше, чем он. Я думала о том, чтобы предложить им поменяться местами на время пребывания в клинике, но вовремя прикусила язык. Нервничающий Сережа — душераздирающее зрелище. А вот если шизанет Птицу, то мало никому не покажется. Вряд ли в такой ситуации я буду способна его успокоить и уговорить спокойно выдержать прием и осмотр.
Наше ожидание заканчивается с приходом улыбчивой медсестры, которая собирается проводить нас в кабинет врача. Я встаю первая, тяну Сережу за руку. Тот смотрит совсем как пятилетний Леша, когда мама привела нас в поликлинику на прививки. Так же цеплялся за меня тогда и всем своим видом умолял спасти его, спрятать, да что угодно сделать. Вот только мне тогда было всего четырнадцать и спорить с родителями о медицине я не могла, хоть и сама считала, что прививки от гриппа — «полная лажа, ну ма-а-ам». Пришлось устроить сцену, чтобы нас запустили в кабинет вместе и разрешили держаться за руки. А заодно решила, что вот вырасту и больше никогда к врачам не пойду. Наивное детство, когда еще не можешь оценить по достоинству прием у стоматолога или гинеколога.
Кстати, о гинекологах. Мысленно считаю в уме дни и прихожу к неутешительному выводу, скривившись. Совсем скоро.
Сережа мое кислое выражение лица принимает на свой счет и подскакивает с кресла, будто ужаленный, второпях выдает:
— Все нормально, я готов, не злись, пожалуйста.
— Стоп. — Кладу руки ему на плечи и твердо говорю: — Я не злюсь на тебя. Вспомнила кое-что просто. Сейчас глубоко вдохни, медленно выдохни. Помни, что ты имеешь право отказаться от любого медицинского вмешательства, хорошо? Никто здесь не будет насильно пичкать тебя таблетками или делать уколы.
— Да, — кивает Сережа. — Я помню. Ты же со мной пойдешь?
— Куда? — немного удивленно уточняю. — В кабинет к врачу?
— Да, — тихо говорит Разумовский, заливаясь краской.
Изначально не собиралась, не думала об этом даже.
— Конечно, пойду, — жизнерадостно заявляю, улыбнувшись. — Я же твой дракон, помнишь? Готов?
Сережа мелко кивает. Я поворачиваюсь к медсестре, которая все это время спокойно ждала нас неподалеку и не пыталась вмешиваться. На ее лице и сейчас не отражается ничего, кроме вежливой доброжелательности. Мы наконец сдвигаемся с места и следуем за ней. До кабинета по светлому идеально чистому коридору доходим молча. Лично меня стены нежного голубого цвета успокаивают гораздо больше, чем зеленые. Медсестра стучит и открывает дверь, приглашая нас пройти внутрь. Сережа смело шагает первым, я за ним, внутренне гордясь за него.
В самом кабинете ничего не напоминает о больнице, только ширма возле стены напротив и медицинское кресло, больше похожее на косметологическое. Стены светло-бежевого цвета не увешаны никакими плакатами с информацией о болезнях, только одна картина в абстрактном стиле. Сам врач сидит за современным белым столом и после приветствий приглашает нас на диванчик перед ним. Мое присутствие никакого удивления у него не вызвало, даже виду не подал. Поправил прямоугольные очки в тонкой оправе и начал задавать вопросы о жалобах.
Почти весь прием я сижу молча, изредка незаметно глажу Разумовского по пояснице. Моя функция заключается в том, чтобы он чувствовал себя спокойнее. Ну и еще, возможно, чтобы помешать Птице окончательно взбеситься и кинуться на врача. Я подключаюсь к разговору лишь под конец, чтобы аккуратно убедить Сережу, что назначенные анализы и МРТ с УЗИ нужны, ведь без них невозможно поставить точный диагноз. И если можно начать все сейчас, то лучше так и сделать.
Разумовский обреченно опускает голову и соглашается на все, кроме госпитализации. На ней никто и не настаивает. Доктор заносит все данные в электронную картотеку и вызывает медсестру, чтобы та сразу отвела нас на забор крови для общего анализа и биохимии. Все остальное назначено на завтра. Процедуру Разумовский стойко переживает, только старательно отводит взгляд от девушки, которая этим занимается. Даже представлять не хочу, какие ассоциации у него вызывают медицинские процедуры.
Сережа расслабляется только в машине, где нас ждет Волков. От его присутствия в клинике Разумовский отказался наотрез, заявив, что защитить меня может и Птица. Есть крошечные подозрения, что не хотел показаться слабым на фоне Олега.
Следующим пунктом в нашем расписании оказывается желание Сережи заехать в какую-нибудь кофейню. Такие мысли посещают его не особо часто, обычно предлагаю я. Возможно, он хочет подольше подержать нас подальше от башни, потому что я почти всю ночь убила на разглядывание символов и тарабарского языка, на котором сделаны записи, найденные нами в жуткой лаборатории. Пыталась перевести с помощью интернета, но ничего подходящего не нашлось. Может быть, это шифр какой-то? Не оккультизмом же Рубинштейн занимался.
На кофейню я соглашаюсь. Даже почти не вяло ковыряюсь в кусочке ягодного торта, пока Сережа с Олегом обсуждают воспоминания из детства. Краем уха все равно прислушиваюсь, стараясь не выглядеть слишком отрешенной. Словив Сережин обеспокоенный взгляд, улыбаюсь. Улучив момент, когда Олег отлучается в туалет, Разумовский придвигается и быстро целует меня.
— Знаю, что прошу о невозможном, любимая, но не думай об этом, — говорит он, убирая мне за ухо мешающуюся прядь. — Мы во всем разберемся вместе.
— Не смогу успокоиться, пока не прищучим мудака, который тебя мучил, — шепчу, прикрыв глаза и наслаждаясь его прикосновениями, такими теплыми и нужными.
— Я знаю, что вы с Птицей мечтаете его поймать, но…
— И прикопать под кустом.
— Но иногда нужно и отдыхать от таких мыслей, — с нажимом продолжает Сережа. Повернувшись к столу, берется за мою вилку и отделяет ей кусочек ягодного торта. — Особенно тебе. Птице не привыкать строить планы мести, а вот ты вряд ли когда-то занималась чем-то подобным.
Он подносит к моим губам вилку с лакомством, и я послушно их открываю, только больше подаваясь вперед, к нему. Никакие возможные съемки нас уже не волнуют. Пусть выкладывают, если заняться нечем.
— Пожалуй, так вкуснее, — тихо сообщаю, облизнувшись. — Как насчет возвращения домой?
Сережа тут же соглашается и снова тянется за поцелуем. К приходу Волкова мы примерно сидим на своих местах, ожидая, когда нам принесут еще один десерт, который возьмем с собой. Олег усмехается и советует Разумовскому стереть крем с щеки. Я утыкаюсь в стакан с лимонадом, стараясь не хихикать.
Пока Сережа рвется оплатить счет, я отвечаю на звонок от Вани, мысленно уже находясь в башне. Желательно в спальне и без одежды. Но будущий зять мои планы резко и довольно бескомпромиссно обламывает, заявив, что Полина пропала, и он не может ее найти. Дома сестры нет, на работе тоже, на телефон она не отвечает. Ваня и ко мне в квартиру уже успел наведаться, но дверь никто не открыл. Неудивительно, там же пусто.
Я в панике смотрю на Сережу, который успел заметить ужас у меня на лице и придвинулся поближе, чтобы слышать разговор. Разумовский тут же рассказывает обо всем Олегу, тот берется за телефон. Я продолжаю пытать Ваню о том, где может быть Полина, но и сама понимаю, что вряд ли он знает. Друзей моя сестра не держит принципиально, ей не нужно. У нее только коллеги и знакомые. Первые не знают, где она, а вторых не знает Ваня.
Собираюсь уже бросить трубку и бежать разыскивать сестру, но на ум приходит кое-что еще.
— Вань, — зову я и замолкаю на пару секунд. Как бы сформулировать. — А что ты натворил?
— С чего ты взяла? — испуганно спрашивает он, явно занервничав. Эмоции будущий зять никогда не умел контролировать. — Ася, ты что, я бы никогда…
— Никогда что?
— Ничего! Пожалуйста, позвони, когда что-нибудь узнаешь, я пока…
— А ну замер! — приказываю так громко, что все в кофейне на меня оборачиваются. — Или ты сейчас говоришь мне правду, или я пришлю к тебе людей, которые заставят тебя ее сказать. Спойлер: больно будет. Ты отлично знаешь, какие у меня теперь возможности. Ну?
Сережа и Олег удивленно переглядываются. Так откровенно знакомством с ними я еще никому не угрожала. Ва-банк, знаю. Он, может, и не натворил ничего, а я все надумываю. Но перед глазами живо стоит образ сестры, которая поднимает бокал после двух карточек, на которые у счастливых влюбленных людей должна быть диаметрально противоположная реакция. На все мои попытки поговорить были лишь отмашки и просьбы не лезть и не фантазировать.
— Ася, ну случайность, — шепчет Ваня, заставляя меня внутренне похолодеть.
— Если ты ее тронул, я тебя убью лично.
— Нет-нет, что ты, я бы не посмел. Просто общался кое с кем, и так все закрутилось быстро, и…
— Ваня, — цежу сквозь зубы. — Ты что, трахал кого-то на стороне?
— Я не хотел, — печально говорит он.
От моих эпитетов Сережа подскакивает, а официантка, которой уже оплатили карточкой счет, забывает уйти. Не потрудившись даже завершить вызов, швыряю телефон. Олег с каменным лицом ловит его и отдает Сереже. Я некоторое время смотрю в стол, думая. Никто меня торопить не пытается. Официантка приносит стакан воды и спешит скрыться из поля зрения.
— Поехали, — говорю я и иду к выходу.
— Отправить людей? — уточняет Олег.
— Не надо. Сама грохну потом.
Уже в машине Сережа спрашивает, куда именно мы едем, и очень удивляется, потому что местом назначения является моя бывшая квартира. Технически все еще моя, конечно, но я там почти не бываю. Только плачу за нее, потому что избавиться от ипотеки сложнее, чем ее погасить. Ну и Леше, думаю, пригодится, когда созреет.
— Она там, — говорю я. — Просто ему не открыла.
По крайней мере, у меня девяносто девять процентов уверенности в этом. Есть еще один процент, в котором Полина поступает так, как я когда-то. Почти надеюсь на него. Моя квартира все еще остается небезопасным местом.
Дверь в нее стоит с тремя замками. Сейчас заперты только два. Я закрывала на все. Кивнув ребятам, прохожу коридор. Олег заглядывает в гостиную, следует за мной в спальню, а потом и в студию. На пороге разворачивается и уходит. Полина именно там, сидит на полу, прислонившись спиной к стене и согнув колени. На них бессильно висят руки, в одной зажата бутылка с чем-то коричневым. Кажется, виски или ром. В любом случае, не то, что нужно пить вот так. Сама сестра даже не обращает на мое появление внимания.
Зато его обращаю я. На ее позу. На бутылку. На одежду, черные спортивные штаны и серую растянутую футболку. Последнюю явно нашла в моем шкафу, я ее выбросить хотела. И суть тут в том, что она никогда не ходила вот так. С детства помню. Когда она начала работать, из ее гардероба даже джинсы почти пропали. Строгие костюмы, брюки, юбки «карандаш», идеально сидящие рубашки и блузки, подходящие под деловой стиль. Всегда уложенные волосы, никаких растрепанных пучков, как сейчас.
Вот такой я не видела ее никогда. Без преувеличения.
— Я тут зашла, чтобы… — робко начинаю, но продолжение не могу придумать. В голове полный вакуум.
— Да знаешь ты все, — говорит сестра, не глядя в мою сторону.
— Знаю, — соглашаюсь и сажусь рядом. Мягко вытаскиваю из ее руки бутылку.
— Сам сказал?
— Угрожала натравить на него Сережину охрану.
— Вот мы и поменялись местами, — усмехается Полина. — Только ты меня не дождалась тогда. Сбежала.
— Я опасалась, что ты так же сделала, — осторожно признаюсь, едва не падая навзничь от вида усталого и изможденного лица.
— Я к Диме не побегу. Уж точно не к нему, — зло говорит сестра. — Это для тебя он старший брат любимый, потому что не помнишь ты почти ничего. А я вот помню, как ты рыдала от боли, когда собака покусала. И от обиды, когда он забыл тебя на стройке.
— Слушай, — начинаю я, но она меня прерывает:
— Слишком властная и сильная. Каменная. Подавила его, не прогибалась и не подчинялась. Не терпела. Не выдержал, загрустил и поддался соблазну. Вот почему.
— Не поэтому, — мрачно заявляю.
— Ты же меня знаешь, Ася. Это все правда.
— Нет, не правда! — чуть ли не выкрикиваю, отшвырнув от себя бутылку. Та откатывается к противоположной стене, оставляя за собой след. — Не поэтому он так сделал. А потому что козел последний и только себя любит! Если нормальному человеку некомфортно в отношениях, то он их заканчивает, и только потом заводит новые. Вот поэтому Ваня просто кусок дерьма, который не вывез такую женщину и решил самоутвердиться и заодно не потерять тепленькое местечко!
— Ася, — вздыхает Полина, но не продолжает.
— Я тебя отлично знаю, это правда. И все твои стороны знаю, ты меня фактически вырастила и всегда поддерживала. Я знала, что ты на моей стороне, во что бы то ни стало. Ты сильная и смелая, решительная, справедливая, заботливая и любящая. И я знаю, что ты можешь признать неправоту, если это действительно так, можешь договариваться и искать компромисс, а можешь стоять на своем, если так нужно и важно. Так что не смей думать, что он поступил так с тобой, потому что дело в тебе. Дело в нем, он просто кретин, который не заслуживает такую женщину!
Я выдыхаю, закончив свою речь, и немало удивляюсь, когда Полина смеется после нее. Нет, я, конечно, не мастер слова, но и не настолько все плохо, чтобы аж до хохота людей доводить.
— Перешагни через него, — тихо прошу я. — И иди дальше.
— Как ты, — соглашается она и смотрит на меня. Очень внимательно и изучающе, совсем не пьяно. — Ты выбралась из той жизни, вступила в новую. Нашла мужчину, который тебя любит. Ведь он правда любит, Ася. Жизнь за тебя отдаст, что угодно сделает, вижу. Повезло. Если это можно назвать везением.
Последняя фраза была произнесена как-то уж очень горько. Я непроизвольно напрягаюсь от такого тона.
— Но повезло же, — осторожно замечаю, оглядываясь.
— Не держи меня за дуру, Ася, — просит Полина, продолжая буравить взглядом. — Я отлично знаю, что Сергей и есть Чумной Доктор.
Такое чувство, будто по голове стукнули чем-то очень тяжелым. Смысл слов доходит не сразу, точнее, я просто отказываюсь их осознавать и принимать. Знает? Нет. Нет-нет, она не могла узнать. Как? Я не прокололась ни разу, мы были осторожны. Конечно, Полина умна и проницательна, но она не ясновидящая и мысли тоже не читает.
— Когда ты ушла от него на неделю, — подсказывает сестра, усмехнувшись. — После того, как Валова сожгли так удачно. Совсем не подозрительно. Ты оборвала с Разумовским связь, а Леша рассказывал, как ты киснешь с вином вместе. Сложить два и два не так уж сложно, Ася. В математике я хороша, ты же знаешь.
— Ты во всем хороша, — тихо говорю, глядя в пол.
— И я дала тебе время. Не наседала, поняла после Андрея, что не нужно. Я ждала, когда ты немного успокоишься и придешь ко мне, чтобы обсудить, что делать дальше.
— Я не пришла.
— Нет, ты к нему вернулась. Я понять не могла, почему. Он ведь убийца, он опасен. Да он же людей сжигал! — Полина отворачивается и снова хрипло смеется. — Но ты к нему вернулась.
— Дай мне объяснить, — прошу я, умоляюще глянув на нее.
Сестра встает и нетвердой походкой идет к окну, опирается ладонями о подоконник.
— Я хотела пойти в полицию, — говорит она. — Так испугалась, когда ты решила остаться с ним, что хотела бежать туда чуть ли не босиком, но задумалась. Почему так? Ты бы не стала связываться с убийцей. Значит, тут что-то еще. Я предположила, что он тебя шантажирует, но ты выглядела такой до одури счастливой. Так сыграть ты бы не смогла. А потом Чумной Доктор опять появился, стал играть в защитника и отлавливать преступников. Больше не убивал. И ты была все еще счастливой, влюбленной. Знаешь, что я поняла? Почему медлила и не поехала никуда в итоге?
— Почему? — почти беззвучно спрашиваю, сидя на том же месте.
— Потому что ты его любишь, черт бы тебя побрал! — взрывается сестра, повернувшись. — Я не могу так с тобой поступить! Только не с тобой! Ты ведь еще и покрываешь его, господи!
Полина качает головой и садится на подоконник, будто все силы разом оставили ее. Я хочу встать и подойти к ней, но мои ноги отказываются шевелиться. Внутри горит отчаянная надежда, что все как-нибудь само разрешится, сгладится, испартится. Мир вокруг расплывается.
— Я до сих пор не могу понять, как ты смогла закрыть глаза на все, что он сделал.
Как? Да очень просто. Или не просто. Не так уж важно, ведь я все рассказываю. Честно и с самого начала, хоть она его и без того знает. Говорю про Чумного Доктора, про ДРИ, про форт, про пытки Рубинштейна и его эксперименты, про Птицу, про Олега. Потом признаю, что занялась делом Гречкина действительно из-за Чумного Доктора, но не потому что боялась волны лживых обвинений в адрес Сережи. Просто опасалась, что правда всплывет наружу. Рассказываю даже о том, кто именно напал на меня здесь, в квартире, почему я вечно теперь шляюсь с телохранителями. Взрыв, перестрелка, поход в Чумной форт, вылазка в сгоревшую больницу.
Я признаюсь во всем.
И в том, что влюбилась в обе личности. Даже в Птицу, который и есть Чумной Доктор, жестокий убийца и непредсказуемый защитник.
Но это наш защитник. И мы точно так же будем защищать и его, презрев любую мораль.
— Просто поверить не могу, — шепчет Полина, когда я замолкаю.
Она садится опять на пол и закрывает лицо ладонями. Не плачет. Похоже, просто не может меня видеть больше. Зато плачу я, потому что понимаю, как все дальше будет. Сестра не пойдет в полицию, нет. Она сказала, что не поступит так со мной, и это правда. Вот только простить вряд ли сможет, как и принять то, что я осталась с Сережей, зная все про Чумного Доктора, а потом и Птицу полюбила, несмотря на все его деяния. Да еще и врала безбожно. Она делала для меня все, в лепешку разбивалась, чтобы помочь мне, а я не оправдала ни надежд, ни доверия. Полина встает и уходит, не произнеся ни слова.
Сережа появляется в студии почти бесшумно, едва скрипнув дверью. Он бережно касается моих плеч и поднимает на ноги, разворачивает лицом к себе. Убирает с лица мокрые волосы, стирает слезы.
— Я здесь, — говорит он, обнимая меня.
Не сдержавшись, всхлипываю и прижимаюсь к его груди, цепляюсь за футболку с забавным хмурым совенком, который стоит одной лапой на компьютерной клавиатуре. А сверху надпись на английском о том, что он занимается программированием, потому что убивать людей неправильно. Я позавчера ее купила. Она показалась мне такой забавной, что не удержалась. Сережа с Птицей тоже оценили, как ни странно.
— Мы оба здесь, — произносит Разумовский и гладит по голове, обнимает крепко-крепко, закрывая собой от коридора, от моей собственной сестры. — Он сзади тебя сейчас. Держит за плечи и говорит, что ты наше сердце, и мы с тобой. Ась, он, кажется, собирается прибить меня за то, что разболтал это.
— Не надо, — выдавливаю я, усмехнувшись сквозь слезы.
— Ась? Ася, посмотри на меня, — просит Сережа, отодвинувшись. Послушно поднимаю голову. Он касается своим лбом моего и тихо произносит: — Я люблю тебя. Понимаю, что все не хорошо, и не буду говорить так, но просто хочу, чтобы ты еще раз узнала: я люблю тебя. И буду рядом, если позволишь.
Я хочу стоять так как можно дольше. Потому что сейчас он — моя единственная опора, которая не дает скатиться с обрыва, который я же и создала. В Сережиных глазах горит столько уверенности, а мне ее так сейчас не хватает. Он подносит к губам мою руку и касается ими костяшек, смотрит с невероятной нежностью. Такой простой жест, но передает столько всего.
— Я тоже люблю тебя, солнышко. Кажется, всегда буду.
— Только кажется? — улыбается Сережа.
— Ну, вдруг ты посмотришь новую серию без меня? Такое не прощают.
— Клянусь, что никогда так не сделаю, — очень серьезно говорит Разумовский и целует в мокрую щеку.
— Тогда не кажется.
— Какие нежные речи, душа моя, — мурлычет Птица, ведя носом там, где до этого поцеловал Сережа. — Полагаю, для меня тоже есть условие? Ну? — Он прижимает к себе за талию и шепчет: — И как же мне получить свое всегда и навечно, м?
— Прекрати уже тайком тырить мои побрякушки, — отвечаю я, постучав по его мизинцу, на котором красуется тонкое серебряное кольцо.
— Какое коварство, — обиженно протягивает Птица, заглядывая мне в глаза.
— Впрочем, знаешь что? Хоть обвешайся ими. Новое условие: никаких взрывов.
— Ты совсем не любишь меня, душа моя, — вздыхает он, ведя пальцем по щеке. — Заставляешь так страдать. Но ради тебя, — говорит почти что мне в губы, — я готов на это.
Я обнимаю его, снова прячусь за ним.
— Спасибо, Птица. Не за взрывы.
— Я сдаюсь тебе, сердце мое, — шепчет он мне на ухо.
— Я тоже люблю тебя.
— Ну и жесть, — внезапно раздается сзади.
После секундной заминки Разумовский отстраняется и поворачивается в сторону Полины. Сестра смотрит на нас совершенно нечитаемым взглядом.
— Здесь может быть опасно, — говорит Сережа. — Я понимаю, что ты не хочешь иметь со мной никаких дел, но позволь помочь. Олег отвезет тебя в башню, а мы заберем твои вещи. Или я могу снять номер в отеле до тех пор, пока ты не найдешь другое жилье.
— Знаете, что я сейчас видела? — спрашивает Полина. — Фильм ужасов. В главной роли моя сестра.
— Прости, — шепчу, съежившись.
— Не надо, — произносит Разумовский, вмиг посуровев. — Можешь поливать грязью меня столько, сколько хочешь, но ее не надо. Во всем виноват только я.
— И что же ты сделаешь, если я сейчас пойду в полицию? — интересуется Полина, сложив руки на груди.
— Ничего. Тебе — ничего. Асю я заберу туда, где нас не найдут, до тех пор, пока не отведу от нее опасность. Потом будет так, как она захочет.
— Или твоя шиза ее убьет, — добавляет Полина, ткнув в Сережу пальцем.
— Не называй его так, — требую я, повинуясь внезапному порыву, и шагаю вперед. Просто стоять и допускать это слово по отношению к нашему Птице больше не могу. — Он не шиза.
— Мило, душа моя, — заявляет пернатый и одним движением руки задвигает меня обратно.
Сестра разглядывает его, наклонив голову. Птица тоже смотрит прямо на нее, явно не собираясь проигрывать в эту игру. Хочется изобразить рефери и напомнить, что здесь вообще-то опасно, потому что они, судя по всему, забыли.
— Как так происходит? — спрашивает Полина, обращаясь ко мне. — По щелчку или как?
— Когда обе личности бодрствуют, и один из них желает что-то сказать или сделать, то тот, что руководит телом, может поменяться со вторым контролем, — отвечаю я, нервно теребя Птицу за край футболки. — Если захочет, конечно.
— Дурдом, — резюмирует сестра и снова переводит взгляд на Птицу. — Ты. Если навредишь ей, я тебя убью. И второго тоже.
— Его ты не тронешь, — произносит пернатый, опасно оскалившись.
— Курятник не устраивайте, — мрачно прерывает их Волков, заходя в студию. — Если так охота сцепиться, то сцепитесь в башне, под охраной.
— Я не спрашивал твоего мнения, пес, — цедит Птица, даже не посмотрев на него.
— Не задирай Олега, — устало прошу, дернув его за футболку.
— Ася, серьезно, — говорит Волков и указывает в коридор. — Нам лучше убраться отсюда. Забирай своего боевого петуха и поехали.
— Не задирай Птицу, — прошу уже его.
Я прохожу мимо всех в коридор, чувствуя, что моя батарейка на нуле. Не хочу больше ничего обсуждать.
— Что за бред происходит? — едва слышно бормочет Полина.
— Сережа и Олег друзья, но Олег терпеть не может Птицу. Птица защищает Сережу и считает, что Олег мешает и вообще не нужен, — объясняю я, шагая к выходу.
Полина это никак не комментирует. У меня тоже нет больше сил что-то рассказывать. Поскольку сестра так и не сообщила, где предпочитает остановиться, я принимаю молчание за согласие ехать в башню. Ключи от машины отдаю Олегу, сама же сажусь назад, ожидая, что ко мне присоединится Сережа. Однако Полина его опережает, отсылая вперед. Я разглядываю свои пальцы, отстраненно отмечая, что след от кольца уже почти не видно. Улыбаюсь помимо воли.
Сегодня ночью, за шкирку уведя меня от кухонного стола, где я разложила свои бумаги, Птица показательно зализывал этот крошечный след. Прямо перед тем, как резко развернуть к себе спиной и войти, нисколько не заботясь о том, что будет больно, ведь он прекрасно и очень старательно убедился в моей полной готовности, дважды. Внимание было уделено не только следу от кольца.
— Это самое идиотское из всего, что ты делала, — говорит Полина.
— Может быть.
— Он же псих, Ася.
— Не называй его так. Он не псих, и я люблю его. И не надо, ладно? Я знаю, чем это обычно заканчивается. Мы не в сказке. Но я все равно буду с ним, с ними, до конца. Любого.
— А если он опять свихнется? — устало спрашивает сестра.
— Буду бороться за него. Победа или смерть, все дела.
— Дура.
— Наверно. Зато я могу сломать нос твоему бывшему.
— Нельзя, — строго говорит Полина.
— Можно, — радостно отзывается с переднего сиденья Птица.
Я пожимаю плечами и робко смотрю на сестру, как бы говоря: ну как его не любить? Чувствую себя так, будто притащила домой россомаху и умиляюсь, как он грызет чью-то ногу. В перспективе мою.
Полина вертит пальцем у виска.