Часть 58
Здесь слишком много света. Я щурюсь, закрываю глаза ладонью и пытаюсь оглядеться. Место кажется знакомым. Откуда? Трясу головой и протягиваю руку в сторону в надежде нащупать хоть какую-то опору. Упираюсь в шероховатую поверхность.
Постепенно зрение возвращается, привыкая к яркому освещению. Да, я определенно была здесь раньше, причем не так давно. И очень надеялась, что больше не вернусь в эту чертову больничную палату с двойными решетками на окне.
Стоп, меня здесь действительно не должно быть, я отключилась уже во дворе. Тогда почему? Обычный сон, навеянный визитом в Чумной форт? Пожалуй, слишком много впечатлений.
Почему я вообще об этом задумываюсь?
С другой стороны палаты раздается какое-то невнятное бормотание, пугая меня до икоты. Я цепляюсь за решетку, будто она способна мне как-то помочь. Только сейчас замечаю сгорбленную фигуру в углу, рядом с больничной койкой. Сначала кажется, что он сидит, обхватив колени руками, но сделав пару шагов к нему, понимаю, что все дело в смирительной рубашке. Подхожу еще ближе. Растрепанные рыжие волосы я не спутаю ни с чем.
И правда сон. Нас тут просто не должно быть, уж точно не так.
Беспомощно оглядываюсь, но палата пуста. Нет даже двери. Отпад. Есть у меня пара претензий к Морфею. Куда отсылать?
— Сереж? — пробую позвать его, опускаясь перед ним на корточки.
Он даже головы не поднимает. Выглядит таким изможденным и больным, что у меня не только сердце сжимается, но и все остальные органы скручивает. Протягиваю руку и осторожно касаюсь плеча. Никакой реакции. Пытаюсь убрать с лица отросшие волосы, но он вздрагивает и отшатывается назад. Смотрит на меня потухшими синими глазами, в которых обреченности и безысходности хватит на десяток изломанных жизней.
— Тебя не должно здесь быть, — шепчет он сорванным голосом.
— Ты же знаешь, я везде могу залезть, — тихо говорю, улыбнувшись. — Особенно если за тобой.
— Уходи, — просит Сережа, зажмурившись.
— Тут двери нет, — напоминаю, оглянувшись. — Да и как я уйду без тебя? Давай-ка это расстегнем?
На пробу дергаю за рукав рубашки. Разумовский больше ничего не говорит. Примем это за согласие. Двигаюсь, чтобы сесть сбоку от него и пытаюсь разобраться с узлами, рискуя сломать несколько ногтей. Как же туго-то. В конце концов, у меня получается. Я отстегиваю крепления спереди и стягиваю жуткую вещицу, отбрасываю подальше в сторону, оставляя Сережу в белой футболке.
— Тебя не должно здесь быть, — хрипло повторяет он, потерянным взглядом наблюдая, как я ласково глажу бледные руки, которые, должно быть, адски болят после такой фиксации. — Ты ушла от меня.
— Чего это вдруг?
— Ты сказала, что не сможешь смириться с тем, что я делал.
— Мы во сне, счастье мое, — заверяю его, все-таки потянувшись к лицу. Он позволяет мне убрать волосы. — В реальности я с тебя костюм стаскиваю после охоты. Можно обнять?
Несколько секунд Сережа смотрит мне в глаза, затем медленно кивает. Я подсаживаюсь ближе и притягиваю его к себе. Несмотря на уверенность в моем уходе, он крепко прижимается ко мне, вцепляется, будто утопающий. Сейчас отлично чувствую, как сильно его трясет.
— Все хорошо, родной, — шепчу я и глажу его по спине и плечам. — Это не по-настоящему, слышишь? Ты отсюда выбрался, и сейчас мы с тобой вместе. Я люблю тебя, Сережа, и не уйду никуда.
— Я так хочу тебе верить, — выдыхает он мне в шею.
— Ты мне всегда веришь, помнишь? Я не уйду, обещаю.
— Там, в реальности, ты меня действительно любишь? — тихо спрашивает Сережа.
— Очень люблю, солнышко.
— А его?
— И его тоже. Я люблю вас обоих. Но тебя люблю чуточку сильнее.
Он вздрагивает в моих руках и поднимает голову, отстраняется. Смотрит уже более осмысленным взглядом, будто одна эта фраза заставила его проснуться и поверить мне.
— Ася, — одними губами шепчет Сережа прежде, чем прильнуть в отчаянном поцелуе, на который я с готовностью отвечаю.
Мой. Ни дурацкий сон, ни доктор Рубинштейн, ни майор Гром, ни Чумной доктор, никто не заберет его у меня. Если выхода не останется, то спалим все к чертям, раз уж надо будет, и рванем куда подальше. Больше не позволю никому и ничему причинять ему боль. Я обнимаю его, стараясь стать как можно ближе. Собственное тело начинает ощущаться чересчур легким. Прервав поцелуй, пытаюсь уцепиться за сон, не потерять с ним стремительно ускользающую связь. Нет, не сейчас. Он не должен здесь оставаться один! Еще хотя бы пару минут…
А потом все застилает темнота.
Я просыпаюсь в больнице. Правда, совсем не в той, где потеряла сознание и блуждала во сне.
Во сне!
Очнувшись окончательно, замечаю рядом Сережу. Он сидит возле кровати на кресле и спит, положив голову на сложенные на постели руки. Одна его ладонь сжимает мою. Я сажусь и трясу его за плечо. Разумовский, вздрогнув, просыпается и смотрит немного удивленно, даже испуганно.
— Ася, — с облегчением выдыхает он и бросается меня обнимать, но тут же отстраняется. Вглядывается в лицо и спрашивает: — Как ты?
— Выспалась, — бормочу я, оглядываясь.
Палата выглядит так, будто еще вчера в ней снимали какой-то западный фильм. Чистая, светлая, современно обставленная. Даже кровать с кучей примочек непонятных ничуть не похожа на те, что стоят в обычных больницах.
Сережа все-таки решается меня нормально обнять, а потом рассказывает, что все случившееся в Чумном форте случилось вчера. Сейчас уже двенадцать часов дня, я проспала весь вечер, ночь и утро. Доктора в этой клинике сделали кучу анализов, но ничего постороннего не нашли. Предположили, что в чае было легкое снотворное. Криво улыбаюсь, соглашаясь.
Но это не было обычное снотворное.
Я на сто процентов уверена, что меня не галлюцинации преследовали на том чертовом острове. Доказывать сейчас обратное не очень хочется, как и расписывать свои ментальные приключения. Пока я чешу репу в попытке осознать, что произошло, Сережа разговаривает с пришедшим врачом. Потом сама отвечаю на вопросы о самочувствии. Анализы нормальные, никаких видимых повреждений нет. Головой не билась, конечности не ломала, избивать меня никто не пытался.
Если уж на то пошло, я сама нормально так ассистентку Рубинштейна приложила. Еще и застрелить ее угрожала. И опять буду угрожать, если эта дура мне попадется.
Когда доктор говорит, что мы можем смело отправляться домой после того, как я снова сдам кровь на всякий случай, с готовностью протягиваю медсестре руку. Что же было в том чае? Если даже следов не осталось. Накачай она меня чем-то общеизвестным, его, скорее всего, нашли бы. Ничего не понимаю.
Закончив с анализами, я одеваюсь и попутно отмахиваюсь от Сережи, который постоянно норовит мне помочь. Приходится напомнить ему, что со мной все нормально. Разумовский соглашается. И опускается на корточки, чтобы нацепить на меня кроссовки.
Снаружи нас ждет Волков, который всю дорогу до машины шепотом ругается и грозится в следующий раз отвесить мне подзатыльник. Огрызаюсь, напоминая, что шла просто в лечебницу. Откуда я знать могла, что там притаилась эта чокнутая стерва? И со мной были два наемника и один полицейский. Что могло пойти не так?
favicon
Перейти
Ну, да. Все, что могло пойти не так, пошло не так.
В машине пересказываю весь поход, не упуская детали. Оставляю за кадром лишь то, насколько сильно меня вшторило от того чая. Просто говорю, что скрутила Софию и заставила ее показать мне Сережину бывшую палату. Скучно было ждать, пока Шура разберется с пультом охраны. Ну нравится мне в людей пистолетом тыкать и угрожать вышибанием мозгов, во вкус вхожу.
В башне еще ждет встреча с Птицей.
Сережа дожидается, пока я сяду на диван, целует в лоб, а затем они меняются. И вот в меня уже впиваются желтые глаза, придирчиво осматривают. Он даже позволяет прижаться губами к его щеке и обнимает в ответ. А потом начинается концерт. Я скрещиваю ноги и напускаю на себя виноватый вид, пока Птица кидается на Олега, ибо его наемники ни на что не годятся. Затем покорно слушаю, что когда он говорил про то, как ему нравится мое своевольное поведение, которое бросает ему вызов и выбивает из колеи, то не имел в виду, что я полезу с гребанным ментом шляться по психушкам. И возьму с собой всего лишь двух наемников. А они, кстати, ни на что не годятся.
И так по кругу.
— Она сама принимает решения, — в конце концов холодно напоминает Волков, глядя на беснующегося Птицу.
— О, она сама принимает решения, — повторяет он, двинувшись на Олега. — А твоя задача сделать так, чтобы эти решения ее не убили. Потому что, Волков, если ее убьют, я от твоих людей и этого города даже пепла не оставлю.
— Угрожаешь? — спокойно уточняет наемник.
— Да, — ухмыляется Птица. — Но не волнуйся, тебя я не трону.
Он резко хватает Олега за воротник куртки и дергает, будто поправляет, только вот слишком сильно. Я встаю с дивана и направляюсь к ним. Пернатый приближает лицо к нему так близко, что они едва носами не сталкиваются, и очень уж доброжелательным голосом протягивает:
— Ты останешься командиром отряда, сплошь состоящего из трупов, на руинах. — Птица наклоняет голову набок и приторно-ласковым тоном спрашивает: — Как тебе идейка, пес?
— Интересно, — говорит Олег, толкнув его. Птица отступает с почти что бешеной улыбкой. — Не волнуйся, псих, я доберусь до тебя первым.
— Убьешь? — радостно спрашивает тот и раскидывает руки в стороны. — Давай! Ну же, волк, действуй! Прямо сейчас! Предай его еще раз! Думаешь, он этого не ждет?
— Ты, — рычит Волков, двинувшись на него.
— Так, разошлись, — командую я, закрыв собой Птицу. — Олег, не надо.
Наемник делает глубокий вдох и стремительным шагом покидает офис. Дождавшись, когда за ним закроется дверь, поворачиваюсь к пернатому, уперев руки в бока.
— Ну и чего ты на него кинулся? — мрачно спрашиваю, без страха встречая полный злости взгляд.
Птица игнорирует вопрос и отходит к дивану. Я отступать не собираюсь, как и оставлять его у руля в таком бешенстве, какое горит в желтых глазах. Для города это очень небезопасно. Если с Олегом они по двадцать раз в день любезностями обмениваются, то за Питер страшно.
— Птица? — скромно зову, сев на краешек дивана.
Пернатый откидывается назад и упирается взглядом в потолок.
— Птиц, — снова пробую, тронув его за бедро.
— Уйди, — приказывает он.
— Извини. Я не думала, что все так получится, но понимаю, почему ты злишься.
— Уйди, — раздраженно повторяет Птица.
Покачав головой, избавляюсь от босоножек и полностью забираюсь на диван, прижимаюсь к теплому боку.
— Не уйду, — тихо сообщаю, робко водя пальцем по его груди. — А то вот уйду я, а вы с Сережей на волне эмоций посовещаетесь и бросите меня, такую бедовую. Нет уж. Тут буду сидеть.
Птица скептически хмыкает и берется за мою руку, тянет на себя, заставляя перекинуть через него ногу. Когда мы оказываемся лицом к лицу, внимательно смотрит в глаза. Мрачно предупреждает:
— В следующий раз мы оставим тебя на острове. Будешь добираться вплавь.
Я улыбаюсь, целую недовольно поджатые тонкие губы и говорю:
— Не оставите.
— Увидишь.
Проверять не очень хочется, поэтому больше спорить не пытаюсь, только обнимаю его крепко-крепко, прячу лицо на плече и чувствую такие же ответные объятия.
— Все хорошо, Птиц. Правда. Этот змеиный клубок надо было разогнать, ты ведь и сам знаешь.
— Я предлагал нашему чудо-мальчику отличные варианты. Но он слишком щепетилен.
— И нам нужно найти Рубинштейна и изолировать его подальше от вас с Сережей.
Птица чуть отодвигает меня, чтобы заглянуть в лицо, и поправляет:
— Лучше поглубже. На пару метров, м?
— Отбитого на всю голову врача-садиста, который ставил на вас эксперименты? Лучше на три и дай мне лопату.
Он округляет глаза в притворном удивлении, проводит пальцем по моему подбородку.
— Какая кровожадность. Неужто прониклась идеями Чумного Доктора?
— Не все же тебе нас с Сережей защищать.
Он ухмыляется и притягивает меня для нового поцелуя, впивается, будто в последний раз, сходу лижет нижнюю губу, призывая открыться ему навстречу. И я очень даже за, с готовностью поддаюсь такому жадному напору, лишь продолжаю успокаивающе гладить плечи. Будто через прикосновения можно передать, что все хорошо, обошлось, я здесь. Птица вплетает пальцы мне в волосы, стремясь не дать отстраниться. Но никто и не собирается. Я лишь цепляюсь за него сильнее. Другая рука ложится на талию, сжимает, скользит на спину и притискивает еще ближе.
Внезапно я чувствую, как что-то меняется. Поцелуй становится неторопливей, объятия нежнее, более успокаивающие. Улыбнувшись, отстраняюсь, чтобы взглянуть в синие глаза.
— С тобой точно все в порядке? — спрашивает Сережа.
— Точно, солнышко. Не волнуйся, я даже испугаться не успела.
Разумовский укоризненно качает головой, вздыхая. Собираюсь слезть с него, но он не дает, обхватив за талию одной рукой. Другую снова прижимает к затылку. Закрываю глаза и целую его лоб, висок, щеку и, наконец, снова дохожу до губ, касаюсь мягко, едва-едва. Сережа лишь с облегчением выдыхает, скользя ладонями по моему телу. Потрясающее ощущение безопасности рядом с ним теперь кажется полным, абсолютным. Потому что я уверена в чувствах и второй половины. Здесь меня любят, здесь можно сбросить свой панцирь, не нужны ни телохранители, ни бронированный джип.
Здесь, с ними, хорошо и правильно.
Отодвигается от меня уже Птица, что можно отлично понять по характерно сгибающимся пальцам.
— Значит, ты, душа моя, познакомилась с дражайшей Софой, — говорит он, усмехнувшись.
— Да, но мы не поладили, — произношу, зачесывая назад его волосы. Память услужливо подкидывает другой образ, но я гоню его сразу же. — Она что-то добавила мне в чай и попыталась куда-то утащить за собой.
— Очень зря, — урчит себе под нос Птица и даже подается вслед за моей ладонью, чтобы продлить ласку.
— Это да. Пришлось заломить ей руку, стянуть наручниками и угрожать прострелить голову, чтобы она начала говорить.
— Продолжай, душа моя. Ты себе не представляешь, как это заводит.
— Тебя заводит, когда я бью людей?
— Неимоверно, — шепчет он мне на ухо. — Твоя скрытая жесткость просто чудесна. И…
Птица откидывает голову на спинку дивана, смотрит в сторону. Выражение лица с игривого меняется на раздраженное. Он машет рукой и сообщает:
— Ладно, ладно. Сережа говорит, что самолет готов. Полетим, когда скажешь.
Кивнув, подаюсь вперед и утыкаюсь лицом ему в плечо. Птица смыкает руки у меня за спиной. Чуть не забыла про Москву со всеми этими психованными психиатрами и волшебными зельями. Спрятаться от всего мира в башне, конечно, заманчиво, но я так не поступлю. Поэтому еще немного наслаждаюсь родным теплом, а потом сползаю с его колен под разочарованный вздох и отправляюсь собирать сумку.
На семейном совете было решено на ночевку в Москве не оставаться. Я просто встречусь с Жуйковым, сообщу новости и договорюсь о том, что мы окажем ему любую помощь, какая потребуется. А после вернемся обратно в Питер, домой. Настроения гулять по столице сейчас нет ни у кого из нас.
Внутри самолета Vmeste нет никакой помпезной роскоши, что приятно радует глаз. Остается только радоваться, что Разумовский не приветствует всякие золотые подлокотники, и наслаждаться спокойными светлыми тонами вокруг. Лишь столы и перегородки выполнены в стиле темного дерева. Мы с Олегом занимаем боковые одинарные места друг напротив друга. Волков достает шахматы и предлагает научить меня паре приемов (дабы утереть нос пернатой гадине). Правда, он быстро понимает, что придется выбрать материал попроще, потому что я напрочь забываю, как ходит слон. Или это вообще не слон?
Сережа сидит сбоку от нас, выбрал сначала место возле прохода, потом передумал и передвинулся к окну. Теперь смотрит, не отрываясь, в стол. Волков второй раз объясняет мне, как избежать детского мата, но я пропускаю его слова мимо ушей, потому что исподтишка наблюдаю за Разумовским. Что-то не так. Пинаю Олега ногой под столом. Тот следит за моим взглядом и едва заметно кивает.
— Сереж, все в порядке? — спрашиваю я, заметив напряженно сжатые руки.
— Да, нормально, — быстро отвечает он.
— Серый, ты летать боишься? — уточняет Олег.
— Нет, — тут же говорит Сережа, не глядя на нас. Зажмуривается и признается: — Немного.
Мы с Волковым переглядываемся.
— Я даже знать не хочу, сколько шуток у вас в голове сейчас вертится про птиц и полеты, — мрачно произносит Разумовский, натягивая на голову капюшон толстовки.
Ну, не так уж много. Отодвигаю от себя шахматную доску, Олег понятливо кивает и начинает собирать фигуры. Я же переползаю к Сереже на свободное место, беру его сжатый кулак в свои ладони.
— Почему молчал-то? — тихо спрашиваю, поцеловав побелевшие костяшки.
Разумовский дергает плечом, продолжая хмуро смотреть в стол.
— Как тебе помочь, солнышко? — снова подаю голос, прижавшись губами к его руке.
— Все нормально, Ась, — говорит он, выдыхая. — Недолго осталось.
— Надо было сразу сказать.
Лезть обниматься через подлокотник не особо удобно, но Сережа справляется. Я целую его в макушку, прижимаю к себе. Натягиваю капюшон чуть сильнее, чтобы он не видел окружающую обстановку. Краем глаза замечаю, как Олег вытягивается в своем кресле и явно собирается вздремнуть.
— Люблю тебя, мой хороший, — тихо-тихо говорю Сереже на ухо. — Отдохни чуть-чуть.
При посадке нам таки приходится сесть ровно и зацепить ремни, но я все равно крепко держу Разумовского за руку и пытаюсь отвлечь разговором о предстоящей выставке. Работает так себе, но хоть что-то. Москва встречает нас ярким закатным солнцем и даже не особо сильной жарой. С Жуйковым о встрече я договорилась заранее, поэтому мы сразу берем такси и едем к его дому. Сережа наотрез отказывается стоять в стороне и идет со мной и Олегом к подъезду. Никакие уговоры о том, что Жуйков в курсе истинной личности Чумного Доктора, не помогают. Разумовский твердо заявляет, что готов добровольно представиться народным мстителем, но одну меня не оставит.
У подъезда я звоню Александру, как мы и договаривались. Его жена все еще не оправилась после инсульта, поэтому заваливаться к ним в квартиру не вариант. Отец Владимира спускается к нам через пару минут. Едва бросив взгляд на мое лицо, он кивает, коротко обронив:
— Понятно.
— Мне очень жаль, — выдавливаю я, сглотнув.
— Кто? — бесцветным голосом спрашивает он. — И как? Мой сын… Он сильно мучился?
Последние слова буквально выбивают у меня почву из-под ног. Я сжимаю ремень своей сумки обеими руками и пытаюсь подобрать слова, потому что вся заготовленная речь из головы пропала. Сережа мягко кладет мне руку на плечо и выходит вперед. Я собираюсь протестовать, но замечаю радужку, окрашенную в оба цвета. И просто стою рядом, пока они говорят. Рассказывают о том, что и почему произошло, опуская самые отвратительные подробности. Да, это обычная человеческая жестокость и безнаказанность. Да, виновные понесут наказание в любом случае. Да, мы проследим за этим и окажем любую помощь, позаботимся о том, чтобы его больная жена ничего не узнала. Я не возражаю. Лучше, наверно, в ее состоянии думать, что сын пропал или сбежал, чем слышать все это. Иначе на счету Гречкина и его подельников будет еще одна жертва.
— Спасибо, — тихо говорю, когда мы уже садимся в такси, которое отвезет нас обратно в аэропорт.
Сережа обнимает за плечи и притягивает к себе.
— Ты иногда не лучше меня, — шепчет он. — Все пытаешься на себя взвалить и не можешь понять, что ты ведь тоже теперь не одна. Мы разделим с тобой что угодно.
— Тогда дома будем делать тканевые масочки, — сообщаю, уткнувшись в него.
— Главное, чтобы без меня, — бормочет Олег с переднего сиденья.
Мы добираемся до башни уже поздно ночью и валимся вдвоем на диван, раздеваясь до белья. Там и засыпаем, хоть у меня и получается не сразу. Прошедший день оставил после себя отвратительный осадок. Мы, конечно, пообещали оказать любую помощь. Но чем на самом деле можно помочь родителю, который потерял своего ребенка? Не уверена, что на этот вопрос есть ответ. В конце концов, я забываюсь рядом с Сережей тревожным сном, согреваемая его теплом, внутренним и внешним.
Рано утром Марго будит нас, как и было ей сказано. Зевая, идем в спальню и вытаскиваем из шкафа коробку в подарочной упаковке, перевязанную ядовито-зеленой ленточкой. С помощью Шуры подкладываем ее туда, куда нужно, а потом отправляемся чистить зубы, принимать душ и даже умудряемся еще немного поспать.
Марго сообщает, что к нам на аудиенцию просится Олег Волков. Подорвавшись, садимся рядом, сложив руки на коленях, точь-в-точь примерные дети. Наемник заходит и окидывает нас хмурым взглядом. На нем надеты черные пижамные штаны и такого же цвета футболка. На груди нарисован улыбающийся авокадо с крылышками, а под ним надпись «Holy Guacamole». В руке Волков держит пачку аюрведических травяных сигарет без капли никотина или табака. Оглядев нас по очереди, Олег устало спрашивает:
— Ну и кто из вас, гениев, это придумал?
Мы с Сережей благоразумно молчим, едва ли не трясясь от сдерживаемого смеха.
— Бегите, — мрачно предупреждает Волков.
И мы действительно срываемся с дивана, но не для того, чтобы скрыться с места преступления, а чтобы повиснуть на нем с двух сторон и прокричать:
— С Днем Рождения!