Часть 57
— Ну привет, — радостно выдает майор Гром, падая на стул напротив меня.
В его тоне столько притворства, которым он даже не пытается маскировать презрение вперемешку со злостью, что аж зубы сводит.
— Избавиться от него? — деловито уточняет сидящая рядом Агнесс, рассматривая мужчину.
Я качаю головой. Идея спуститься с ней и Шурой в кафе рядом с башней, пока Сережа судорожно доделывает все дела по работе, уже не кажется такой удачной. От моей помощи он отказался наотрез, мягко сказав, что мне лучше отдохнуть перед поездкой. Переводя на человеческий язык: в нынешних его задачах я понимаю чуть меньше, чем ничего, а услуги секретаря ему пока не нужны. Кофе все равно притаскиваю перед тем, как уйти. Рисовать меня уже не тянуло, поэтому было решено подоставать господина Волкова. Господин Волков от сей участи был избавлен, улизнув в мою квартиру на разведку. Пришлось тиранить Шуру.
Впрочем, наемник был не особо против предложения попить коктейлей, хоть и безалкогольных. Упоминание десерта ему тоже пришлось по вкусу. Бедняга из-за своей роли телохранителя почти не покидает башню без меня, пропуская все радости жизни. Дословно. Вот мы и отправились в кафе напротив. Агнесс тоже согласилась, и все было вполне отлично. Я с восторгом слушала рассказы из их наемничьей жизни, напрочь забыв про напиток.
А потом появился он. И, конечно, все пошло по звезде.
Я улыбаюсь подошедшей официантке и заказываю кофе для нового гостя. Дождавшись ее ухода, тоскливо интересуюсь:
— Что вам нужно, майор?
— Да вот проведать тебя решил, — сообщает Гром, криво улыбаясь. Пристальный взгляд с этой улыбкой совсем не вяжется. — Посмотреть, как ты. Спросить, хорошо ли спалось. Совесть не мучает?
— Мучает, — честно отвечаю я. А толку врать?
— Что, правда мучает? — уточняет майор, подперев щеку рукой.
— Слушайте, я не хотела, чтобы все так вышло. Но я говорила вашему напарнику и скажу вам: я всегда выберу Сережу. Вы-то должны меня понять.
— Так уж и должен? — удивляется Гром, продолжая кривляться.
— Боже, да поставьте вы себя на мое место! — не выдерживаю и повышаю голос. Тут же снова пытаюсь говорить нормально, чтобы не привлекать внимание. — Если бы прекрасная девушка Юлия вдруг нацепила на себя маску и пошла топить за справедливость, вы бы сдали ее полиции?
— Юля бы никогда так не сделала, — произносит майор, вмиг растеряв презрительно-шутливый тон.
— Речь не о том, кто бы и что сделал. Включите фантазию и просто представьте, что так произошло. Все, факт, случилось, ничего не поправишь. Вы бы понеслись сдавать ее полиции, а?
Гром угрюмо молчит, переводит взгляд в сторону окна, дергает свою дурацкую кепку. Наконец говорит:
— Это не оправдание.
— Я и не оправдываюсь, майор. Если у вас все, то давайте попрощаемся.
— Адьес, — машет рукой Шура, поднимаясь вслед за мной.
— Сядь, — хмуро требует Гром. — Не все.
Послать бы его, да сама виновата в таком отношении. Поэтому снова опускаюсь на стул. Шура усаживается следом, демонстративно сунув руку под куртку. Агнесс буравит майора своим фирменным взглядом, который прямо-таки кричит о том, как она собирается выкрутить его шею на триста шестьдесят градусов. Гром достает из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо листок и кидает мне. Я разворачиваю его, удивленно рассматриваю первую страницу личного дела Разумовского, справа внизу обугленную.
— В клинике, где трудился уважаемый доктор Рубинштейн, пожар произошел, — сообщает Гром. — Вот все, что осталось от его записей. А теперь скажи-ка мне, Ася, зачем жечь клинику и где Рубинштейн?
— Секундочку, — бормочу я, доставая телефон. Дождавшись, когда Разумовский ответит, прошу: — Сереж, Птицу позови. Очень надо.
— Что-то случилось? — вмиг забеспокоившись, уточняет он.
— Нет, солнышко. Нужно кое-что обсудить.
В трубке наступает несколько секунд тишины, затем мрачное:
— Что он делает рядом с тобой?
— Шпионить перестань. Ты что-нибудь знаешь о поджоге в клинике Рубинштейна?
— Я ее не сжигал, если ты об этом, — сообщает Птица, фыркнув. — Волков упоминал, что там произошел пожар, который очень удачно уничтожил подвал и многие личные дела, которые все по той же счастливой случайности были только на физических носителях.
— Потрясающая удача, — бормочу, разглядывая обожженную страницу. — А сам доктор?
— Душа моя, ты отлично знаешь, что я бы сказал тебе, если бы мы его нашли, — недовольно произносит Птица. — Поверь, я очень хочу посмотреть, как ты будешь пинать нашего психиатра. Бьюсь об заклад, зрелище будет крайне возбуждающим.
— Не поспоришь.
— Что насчет Грома?
— Просто информацией делится. Ладно, я скоро вернусь. Люблю тебя.
— Сдаюсь тебе, сердце мое, — мурлычет Птица.
Трубку я убираю с абсолютно дурацкой улыбкой на лице. Гром выпивает кофе залпом, даже не поморщившись, и выглядит так, будто только что наблюдал самое отвратительное зрелище в своей жизни. Ну знаете ли. Я вот от его кепки тоже не в восторге, что теперь?
Коротко пересказываю ему наш разговор. Клинику спалили не мы, Рубинштейн, к несчастью, тоже не у нас. Будь он у нас, я бы ему не позавидовала.
— А ведь ты мне сначала показалась вполне нормальной, — с сожалением вздыхает Гром.
— Этот человек мучил моего парня вместо того, чтобы помогать ему, — холодно напоминаю я.
Майор ничего не говорит, лишь откидывается на стуле и снова смотрит в окно. Тяжко, знаю. Мы ведь для него приравнены к исчадиям ада, а он добровольно пришел и делится информацией, потому что обещал разобраться. Червячок стыда, что грыз мое сердце, превращается в левиафана. Мне на самом деле очень жаль, что пришлось так поступить с Громом. Он хороший и честный человек, мы бы точно поладили в другой ситуации. Вот только свою честность я радостно заколола на алтаре собственных чувств. Пусть будет так.
— Я хочу пробраться в Чумной форт, — внезапно заявляет Гром, прерывая мой сеанс самобичевания.
Шура выдает нецензурный вариант удивления, Агнесс скептически хмыкает.
— Зачем? — ошарашенно спрашиваю, уставившись на него.
— Рубинштейн работал там и лечил Разумовского, но ты заявляешь, что он его пытал. Примечательно другое. Вениамин Самуилович уволился из форта сразу после того, как Разумовского освободили. Я хочу залезть в их архив.
— Каким образом?
— Я из полиции, — напоминает Гром. — Покажу удостоверение. Ничего больше не нужно, я же не требую свидания с заключенным. Скажу тебе, если найду что-то.
Майор встает и, не прощаясь, идет к выходу. Я провожаю его взглядом, внутри сгорая от волнения. То самое место. Рубинштейн ушел оттуда, но сколько его людей там осталось? И остались ли? Вдруг им не понравится, что майор задает неудобные вопросы? Интересно, Гром согласится, если я предложу отправить с ним наемников? Вряд ли.
Боже, то самое место. Ужасное, отвратительное, проклятое место. Даже само его расположение пугает. Нельзя так с больными людьми, даже если они совершили преступление. Им ведь помощь нужна, а их изолируют на острове. И творят незнамо что. Как они проверки-то проходят?
— Ты куда, бешеная?! — вскакивает следом за мной Шура.
Я выбегаю из кафе и осматриваюсь. Ага. Догоняю майора и вцепляюсь в рукав. Гром удивленно смотрит на меня.
— Ты чего? — настороженно спрашивает он.
— Возьмите меня с собой, — выдаю я, преградив ему путь.
— Дурная, что ли? Сиди на заднице, я свяжусь с тобой, когда что-то найду.
— Возьмите меня с собой, — упрямо повторяю, не давая ему и шага сделать. — Вдруг на вас там нападут? Я могу помочь!
— Какая с тебя помощь? Уйди с дороги.
Ах так? Ну ладно. Я делаю вид, что послушалась. А потом двигаюсь вперед, четко повторяя все то, чему учил Олег. Мышечная память — великая вещь. Гром тоже, наверно, оценил. Особенно сейчас, лежа на спине на асфальте, с моей коленкой на груди.
— Совсем дурная, — бормочет майор, которому я помогаю подняться. — Что ты доказать-то пыталась? У тебя получилось только потому, что я не ожидал.
— Вот именно. Вы и там можете не ожидать. А я и мои люди прикроем вас. Возьмите меня с собой, Игорь. Это личное дело, вы же знаете.
— Тебе заняться нечем? — ворчит майор, разминая шею.
Вообще-то, есть чем. Мы сегодня вечером должны вылететь в Москву. Ничего, сейчас только двенадцать дня, успеем. Гром разворачивается и снова уходит, я же следую за ним по пятам вместе с ноющим Шурой и ворчащей Агнесс. Майор не делает больше попыток меня остановить, поэтому быстро спрашиваю у своих телохранителей, нужно ли им вернуться в башню, чтобы подготовиться. Ведь мы вышли совсем ненадолго. Но выясняется, что готовы они всегда, так что задержек не будет. Майор страдальчески стонет, но молчит.
Видимо решает, что это всего лишь больница, хоть и тюремная, так что ничего страшного не случится.
***
Место отвратительное. Фотографии не передают и половины его гнетущей атмосферы. Едва уйдя с пристани, я впечатываюсь взглядом в серые стены вдали и больше уже не могу смотреть ни на что другое. Вот здесь? Здесь держат больных людей? Здесь держали и Сережу? Я, конечно, не специалист, но не думаю, что подобная изоляция хорошо влияет на состояние пациентов. Если, конечно, это состояние волнует кого-то. Как же ужасно. Ты становишься заложником собственного разума, больного разума, так от тебя еще и просто избавляются, чтобы глаза не мозолил. Подальше, поглубже. Был человек, нет человека и проблем нет.
— Ты как? — спрашивает Агнесс, тронув за плечо.
— Нормально, — бормочу я, нервно озираясь.
Мои бежевые шорты и белая футболка кажутся крайне неуместными на фоне здешнего пейзажа. Такое чувство, что даже растения чувствуют безысходность этого места, и не желают нормально расти. Только вянут.
Гром о чем-то говорит с хмурым охранником у высоких серых ворот. Заглянуть за них нет никакой возможности, разве что научишься прыгать на три метра вверх. Все это выглядит как вход в средневековую крепость. Похоже, даже такую мелочь менять не стали. Здание снаружи крайне неприветливое, явно давно не знавшее ремонта. Майор заканчивает и машет нам рукой, сам заходит во двор. Мы идем за ним. Охранник провожает нас взглядом, запирает ворота и возвращается в крошечную будку возле них.
Сам двор почти пуст, если не считать других охранников, которые как раз совершают обход. Здесь пара деревьев все-таки растет, разбавляя жуткую серость. Помогает не особо. Кое-где виднеются скамейки, предназначенные, видимо, для отдыха пациентов или гостей. Все пустые. Гром ведет нас сразу в здание, а я стараюсь не смотреть на окна. Какое из них? И было ли оно у него вообще? Сережа провел тут столько времени. Меня мутит от одной мысли об этом. Он не заслужил такого. Врач должен был разобраться, должен был помочь ему!
Хорошо, я пристрастна, знаю.
Внутри нас встречает типичный вид муниципальной больницы. Кто вообще решил, что светло-зеленые стены успокаивают? Наверно, тот же человек, который не в курсе того, что краску периодически надо обновлять, а трещины замазывать. Даже если дефекты почти у самого потолка. За стойкой, огороженной белой решеткой, сидит женщина в медицинском халате. К ней и направляется Гром. Я оглядываюсь на пост охраны и прохожусь взглядом по обшарпанным скамейкам без спинок. У нас с Птицей, конечно, мир сейчас, но все равно хочется отвесить ему хорошего пинка за то, что затащил сюда Сережу.
И Грому заодно. Просто справедливости ради. Ну и за то, что сразу в драку полез, а не разобрался.
Все, все! Я понимаю, что тут сыграло роль множество факторов. Просто побухтеть хотелось.
— Сдайте телефоны и все металлические и острые предметы, — говорит майор, возвращаясь к нам.
Шура с Агнесс переглядываются.
— Я останусь здесь, — говорит наемница и уходит в сторону скамеек.
Да уж, вот об этом стоило подумать. Никто не пустит нас с оружием в психушку.
Подойдя к администратору достаю из сумки телефон и под бдительным взглядом санитара, что стоит позади женщины, кладу его в выдвижной железный ящик. Туда же отправляется нож-бабочка и браслет с правой руки, несколько карандашей. С шеи снимаю цепочку с вороньим черепом. Даже набор колец требуют оставить здесь. Санитар спрашивает про шнурки, но на мне сегодня только босоножки. А вот с ремешком от сумки проблемы. Пожав плечами, сдаю ее целиком. Единственное, что там было важного, уже лежит в ящике.
Шуре сложнее. Персонал даже бровью не ведет, пока он разоружается. Я же подозреваю, что это не все, но металлодетектор он благополучно проходит, как и мы с Громом. Голой себя чувствую даже я, поэтому не представляю, каково сейчас моим спутникам. Улыбчивая медсестра проводит нас к ближайшей решетчатой двери и ключ-картой ее открывает. За ней длинный коридор, а в крошечном помещении рядом за стеклом сидит еще один охранник. Девушка просит следовать за ней.
— Жесть, — шепчет мне на ухо Шура, обводя рукой полутемный коридор.
— Да уж, — соглашаюсь, нервно оглядываясь.
Здесь, скорее всего, административная часть, вряд ли палаты находятся за обычными дверьми. Возле одной из таких нас встречает высокая рыжеволосая женщина в белом халате, которая представляется Софией Алексеевной. Гром достает удостоверение, я же топчусь рядом и рассматриваю ее. Может, не все так плохо в этой больнице? Сотрудница выглядит очень располагающе, вполне доброжелательно улыбается. Когда она поправляет волосы, едва доходящие до подбородка, то становятся хорошо видны ямочки на щеках.
Конечно, я не ожидала, что тут все врачи и медсестры похожи на выходцев из фильмов ужасов с плетками на поясе.
Вовсе нет.
София Алексеевна приглашает нас пройти в ее кабинет на третьем этаже. По пути рассказывает, что с доктором Рубинштейном, интересующим полицию, знакома лично и очень хорошо. До его ухода из форта она являлась чуть ли не ассистенткой Вениамина Самуиловича. От этих слов я напрягаюсь, но следующее ее тихое признание о том, что София очень рада его увольнению, немного сбавляет градус.
Мы минуем больничный коридор на третьем этаже и подходим к кабинету женщины. Пока шли, я заметила другую решетчатую дверь, которая, наверно, ведет к палатам. София открывает кабинет и приглашает нас войти. Я оказываюсь последней и перед тем, как скрыться в помещении, слышу невнятный вопль. Как раз из той части, за решетчатой дверью.
— Здесь часто так, — вздыхает София, заметив мое замешательство. — Помочь удается не всем, но мы стараемся не использовать постоянно сильнодействующие препараты. Они негативно влияют на больных.
Я едва не огрызаюсь, но вовремя вспоминаю, что передо мной не Рубинштейн. Закрываю дверь и сажусь на один из двух стульев перед офисным столом. София занимает свое рабочее место и сообщает, что готова помочь, предлагает чай. Гром отказывается, а я соглашаюсь. Во рту так пересохло, что глотать больно. Женщина просит медсестру по телефону принести две чашки и поворачивается обратно к нам. Майор садится на второй стул, а Шура остается у двери.
Гром задает вопросы, я же скромно молчу, пока София рассказывает о своем бывшем начальнике. Рубинштейн, конечно, прекрасный врач, но иногда его методы выходят за рамки.
— За рамки уголовного кодекса? — уточняет майор.
— Можно и так сказать, — бормочет она, обхватив себя руками. — Работать с ним было тяжело. Вениамин Самуилович — прирожденный исследователь, но часто его эксперименты проводились на наших пациентах. Я молчала сначала, но когда он перешел к физическому воздействию… — София качает головой и благодарит медсестру за чай. — Поймите, я знаю, что у нас необычные пациенты. Да, они совершали преступления, но это больные люди. Наш долг помогать им, лечить.
— И вы растрепали кому-то, кто стоит выше, — догадывается Гром.
— Мне пришлось довести это до сведения руководства, — говорит София, не обращая на его тон внимания.
Я беру свою чашку и делаю несколько глотков. Вкусно, всегда любила травяные чаи.
— Значит, Рубинштейн не сам ушел, — заключает майор.
— По собственному желанию.
— Ну да. Что насчет Разумовского? С этим Рубинштейн что делал?
— Какие препараты давал? — подключаюсь я.
— У Сергея диссоциативное расстройство идентичности, — говорит София, пожав плечами. Внимательно смотрит на меня. — Вы ведь знаете, верно?
— О как, — подает голос Гром, повернувшись ко мне. — А говорили про психоз.
— Предположим, — произношу я, поставив на стол пустую чашку.
— ДРИ не лечится, но Вениамин Самуилович имел несколько противоположные взгляды.
— Что он с ним делал? — спрашиваю, подаваясь вперед.
Женщина опускает взгляд и предлагает:
— Давайте я вам покажу.
Переглянувшись с майором, встаю и иду за Софией к двери. Гром мрачно смотрит на меня, но пока обходится без вопросов. А что я-то? Вон, Дубин сам догадался, с минимальными подсказками. Так что пусть майор на собственную сообразительность бочку катит.
София ведет нас в сторону решетки. Я прикрываю глаза и тру висок, будто это сможет избавить меня от нарастающей головной боли. Сейчас совсем не время. Да, место гнетущее, воздух спертый, ассоциации неприятные, но придется потерпеть. Не знаю, что там собирается показать нам София. Надеюсь только, что это хоть немного прольет свет на замыслы Рубинштейна.
Возле решетки меня неслабо так шатает в сторону. Шура успевает поддержать и не дает упасть.
— Ты чего, мать? — взволнованно спрашивает наемник, вглядываясь в мое лицо.
— Голова закружилась, — поясняю, опираясь на него.
— Ася? — зовет Гром. — Что с тобой?
— Ничего. Просто волнуюсь, наверно.
София открывает дверь ключ-картой и заходит внутрь, придерживает ее для нас. Я отцепляюсь от Шуры и шагаю вперед. Майор тормозит меня, собирается пойти первым. Будто сквозь туман вижу, как рука Софии поднимается.
— Ч-что вы?..
Женщина со всей силы опускает рычаг пожарной тревоги, а в нас будто что-то влетает. Я отшатываюсь и едва не падаю, но цепкие пальцы с очень острым маникюром вцепляются мне в предплечье и дергают на себя. Решетка с грохотом захлопывается. Не удержавшись на ногах, падаю на пол, больно стукнувшись коленками. С другой стороны ограды майор и Шура уже успели уложить двоих санитаров, что напали на нас. Гром пытается выломать дверь, но ничего не выходит.
— Не трудитесь, — советует София, сложив руки на груди. — Все заперто до тех пор, пока не будет найден источник возгорания. Я успела отключить камеры, так что поиск будет очень трудным.
— Что ты творишь? — спрашивает взбешенный Гром, снова ударив по решетке ногой.
— Доказываю свою теорию, — просто отвечает женщина. — Я говорила Вениамину Самуиловичу, что он ошибается, пытаясь избавиться от девчонки, но никто не слушал. Посмотрим, что будет дальше.
София наклоняется и хватает меня за руки, насильно ставит на ноги. Я выворачиваюсь, прислоняюсь к стене. Перед глазами все плывет.
— Что вы мне дали? — тихо спрашиваю, наблюдая за пляской цвета перед глазами.
— Тройную дозу волшебного зелья, — истерически смеется София. — О, Вениамин Самуилович пожалеет, что не слушал меня!
— Я от тебя мокрого места не оставлю! — выкрикивает Шура, вместе с майором пытаясь вынести дверь. — А ну отпусти ее!
Тру глаза ладонями, но ничего не меняется. Вокруг все растягивается и вертится, цвета скачут, сменяясь один за другим.
— Где персонал? — Подняв голову, смотрю на силуэт Софии. — Почему никто здесь не спешит эвакуироваться и спасать больных?
Женщина снова смеется и указывает пальцем на стекло, за которым должен быть охранник. Шатаясь, я прижимаюсь спиной к стене и делаю шаг вправо. Отсюда хорошо видно безжизненное тело на полу, даже несмотря на карусель в голове.
— Вы что, убили их? — в ужасе спрашиваю, отводя взгляд.
— Усыпила, я же не монстр, — весело заявляет она и тянется ко мне, чтобы снова схватить за руку.
Зря. Надо было вывести меня из строя полностью, потому что теперь я отлично понимаю, что она заодно с Рубинштейном. Тем самым Рубинштейном, который измывался над Сережей и Птицей. София почти касается плеча, когда я срываюсь с места и берусь за ее руку первая. Тут же со всей возможной силой выкручиваю конечность, наваливаюсь на женщину и прижимаю к стене. Стоит ей попробовать дернуться, как она тут же взвизгивает от боли. Я бы не давила так сильно при других обстоятельствах, но сейчас сильно боюсь потерять контроль.
— Ха! — победно выкрикивает Шура, стукнув кулаком по решетке. — Вот это наша девочка! Держи!
Спустя пару секунд что-то ударяется мне в ногу. Надо посмотреть. Сейчас. Просто опустить взгляд — это не сложно. Я усиливаю нажим, вызывая поток ругательств в свою сторону, и кое-как делаю подсечку. Любой тренированный человек в этот момент повалил бы на пол меня саму, но София явно не готовилась воевать, поэтому к плитке теперь прижимается ее щека, а мое колено давит ей на спину. Рука все еще в захвате, женщина все еще визгливо материт меня. Хорошо. Смотрю на пол. Наручники! И пистолет! Ну Шура, красавчик. Даже металлодетекер вокруг пальца обвел.
Сцепить руки за спиной Софии получилось довольно легко. В таком захвате сильно не посопротивляешься. Закончив, хватаю оружие и слезаю с женщины.
— Заткнись, — прошу я, стараясь перекричать тревогу. — Какого хрена ты творишь?
София переворачивается на спину, потом кое-как умудряется сесть.
— Ты мне еще спасибо скажешь, — дерзко заявляет она.
— Как открыть решетку? — спрашивает майор.
— Никак, — усмехается София.
— Внизу пункт охраны, — говорит Шура. — Надо там поискать. Я пойду, а ты здесь останься. Эй, Ася, подождешь? Если что, пристрели курицу, ясно?
Легко сказать. Мне бы понять, куда выстрелить, потому что ее силуэт расплывается. Наемник уходит. Кое-как замечаю, что Гром обшаривает решетку, лезет рукой в щель между ней и полом, пытается нащупать хоть какую-то слабость. Я поворачиваюсь к Софии и снова интересуюсь:
— Что ты мне дала?
— Я же ответила уже, — насмешливо протягивает она.
— Волшебным зельем ты что называешь? Фенобарбитал?
— Понимай, как хочешь. А лучше сосредоточься и положи ладонь на стену.
Совсем чокнулась, что ли? Профдеформация так выглядит?
Но что-то такое в ее тоне… Может, конечно, это уловка. Сейчас я отвлекусь, а она вырубит меня ударом ноги.
— Давай, Ася, — издевательски подначивает София. — Он был здесь. Вот прямо рядом с тобой. Ну же.
Что несет эта больная? Я отворачиваюсь от нее и стараюсь глубоко дышать и не слушать, как они с Громом ругаются. Чем же эта овца меня опоила? Вокруг будто дискотека девяностых с разноцветным шаром, настолько все мерцает и в ушах шумит. Я сжимаю пистолет крепче. Кладу ладонь на стену рядом. Ничего. Конечно же, ничего. А что должно быть? Делаю вдох, медленно выдыхаю. Все нормально. Я справлюсь. Сейчас Шура отключит тревогу, и мы выберемся, а потом сдадим Софию полицию.
Я с испуганным криком отскакиваю от стены, едва не падаю на ноги своей отравительнице. Она разражается громким смехом, а Гром пытается заговорить со мной. Не слушая его, подползаю обратно, ощупываю ладонью бледно-зеленую поверхность.
— Видела, да? — интересуется София, закончив ржать.
Видела. Что я видела? Такого быть не может. Буквально пару секунд… Поворачиваюсь и спрашиваю:
— Как повторить?
— Так же, — пожимает плечами женщина.
Я сошла с ума. Я точно сошла с ума. Она меня отравила, и теперь я вижу галлюцинации. И делаю странные вещи. Например забываю про сидящую сзади Софию, касаюсь ладонью стены и дышу, пытаясь ни о чем не думать. Закрываю глаза. Мне просто показалось. Не может такого быть, просто не может. Скорее всего, я сейчас лежу на полу в отключке.
А вижу сгорбленную рыжеволосую фигуру возле этой самой стены. И руки в белых перчатках, грубо хватающие человека.
Отодвигаюсь уже спокойнее.
— Как? — шепчу, глядя на свою ладонь, что сейчас переливается разными цветами, как и все вокруг.
— Ты просто подходишь, — говорит София. — Я пыталась донести до него это, но он не желал рисковать. Я даже хотела сама тебя похитить, но ты так любезно явилась ко мне.
Помотав головой, съеживаюсь напротив. Бред. Она накачала меня наркотой, вот и все.
— Его палата здесь, — продолжает София. — Не хочешь взглянуть?
— Ася, не слушай ее, — требует майор. — Потерпи, скоро все кончится.
Я киваю и поднимаюсь на ноги, дожидаюсь, пока мир перестанет вертеться. Медленно приближаюсь к Софие и ставлю ее на ноги, едва не уронив нас обоих.
— Отведи меня, — требую, приставив пистолет к голове женщины.
— С удовольствием, — протягивает та.
Не слушая возмущения майора, иду с ней вперед. За парой тяжелых железных дверей слышны крики и какое-то невнятное бормотание. Пытаюсь не обращать на них внимания, как и на то, что моя рука сильно дрожит. София выше ростом, поэтому приходится держать пистолет в очень неудобном положении. Сдавшись, опускаю его и приставляю дуло к ее боку. Не голова, конечно, но тоже будет малоприятно.
— Ты же меня не застрелишь, — говорит София, когда мы поворачиваем.
— Не будь так уверена.
— Брось, Асенька. Убить человека не просто.
— Ты участвовала в опытах Рубинштейна над Разумовским. Спокойно смотрела, как он измывался над Сережей. Поверь мне, я в тебя, суку, всю обойму всажу. Только дернись.
— Восхитительно, — шепчет София.
Она останавливается перед дверью, такой же, как и десяток других здесь.
— Палата пуста, — сообщает женщина.
Я дергаю дверь, и она открывается. Вталкиваю Софию внутрь, только потом захожу сама. Стены палаты не белые и вовсе не мягкие, как в дурацких стереотипах. Небольшое окно зарешечено с внешней и внутренней стороны так, что до него невозможно добраться. Жалкая насмешка над пациентом. Железная больничная койка стоит в левом углу, на ней все еще закреплены ремни, призванные сдерживать буйных пациентов. Само помещение просто вопит о нужде в ремонте, особенно обшарпанные стены. Но это не главное. Почти все они испещрены рисунками.
Я подвожу Софию к кровати и заставляю сесть на жесткий продавленный матрас. Руки, сцепленные наручниками, дополнительно перетягиваю ремнем.
— Времени не так много, — напоминает женщина, ухмыляясь.
Чувствую себя идиоткой. Сжимая пистолет в одной руке, другой шарю по стенам в поисках образов. И они, мать их за ногу, приходят! Я вижу рыжеволосого человека, который дрожащей рукой выводит изображения на стене. Больничная рубашка задирается до локтя, и видно исколотую кожу в синяках. Вот он же сидит в углу, съежившись и зажмурившись, а плечо его держит черная когтистая рука. Образ пропадает, и я не успеваю рассмотреть ее обладателя. Вот человек лежит на полу в смирительной рубашке, дрожа то ли от холода, то ли от страха. Возле окна, почти под подоконником, приходит образ бледной руки, сжимающей лезвие.
— Нравится? — насмешливо спрашивает София.
В задницу ее.
Рядом непонятный черный силуэт пытается растормошить бессознательное тело на полу. Все тот же рыжеволосый человек сидит у стены в смирительной рубашке, смотрит в одну точку. Глаза потухшие, губы потрескались, а на скуле багровый синяк. Он что-то шепчет, не переставая, будто молится. В моих ушах это звучит как эхо. Цифры. Он считает? Считает собственные вдохи и выдохи. Отшатнувшись, иду к кровати. Вижу ремни, стягивающие тонкие бледные запястья, на которых выступает кровь. Слышу голос. Чей? Крепче сжимаю изголовье. Ну же, ну же. Когтистая рука проезжается по шее, но не сжимает.
— Держись. Скоро выберемся. Ну что ты как тряпка? Я нас вытащу, слышишь?
Отпускаю изголовье. Кажется, сейчас меня точно вырвет. Сжимаю виски, не заботясь о том, что прислоняю в голове пистолет.
— Пойдем со мной, Ася, — говорит София. — Я покажу тебе столько всего. Помогу. Ты поймешь, что все было не напрасно.
— Не напрасно? — шепотом повторяю, опуская руки.
Рывком расстегиваю ремень и дергаю ее вверх, толкаю к стене. Не удержавшись, она сползает на пол, снова покрывая меня руганью. Дверь в палату распахивается, и я слышу голос Грома, но мне все равно. Хватаю Софию за горло, сжимаю, приставляю пистолет к виску. Женщина молчит, испуганно глядя мне в глаза. Не знаю, что она там видит, но больше ей не смешно.
— Ася, успокойся, — просит Гром, подходя ко мне.
— Стой на месте, — огрызаюсь, вскинув руку с пистолетом.
— Тихо, тихо, ты чего? — удивленно произносит майор, подняв руки.
— Что вы ему давали? — спрашиваю я у Софии. — Чем накачивали?
— Это Рубинштейн делал, — быстро говорит она. — Послушай, я не знаю, что в тех таблетках было. Это правда. То, что дала тебе я, было не ядом, просто особый отвар. Рубинштейн научил меня. Он где-то нашел его. Я все расскажу, если ты пойдешь со мной. Если…
— Что еще вы с ним делали? — обрываю Софию, вернув пистолет к ее виску. — Ну?!
— Это все он! — дрожащим голосом выкрикивает она. — Рубинштейн! Я не поддерживала такое! Я бы никогда!..
— Что конкретно? По пунктам перечисляй, тварь, пока твой мозг еще внутри!
Дуло давит сильнее, а женщина начинает плакать. Внутри у меня… ничего.
— Рубинштейн пытал его электричеством, — шепчет София. — Не терапией, а электрошокерами. Давал задание санитарам бить его, чтобы вызвать второго. Оставлял без воды и еды надолго, вкалывал галлюциногены, обливал ледяной водой. Я ни при чем, Ася! Честное слово, я бы не стала так делать! Но Рубинштейн заставил, он…
— Он что, держал у твоей головы пистолет так же, как я сейчас? — с отвращением спрашиваю, дрожа от злости и ужаса. — Кто еще участвовал?
— Несколько санитаров, я все расскажу, я…
— Кого из пациентов вы еще так лечили?
— Я все расскажу, — покорно повторяет София.
Пристрелить бы ее вот прямо сейчас. В моем затуманенном мозгу эта идея кажется очень привлекательной. Возможно, дело не в спутанном сознании. А в том, что ни один нормальный человек не станет молчать о таком кошмаре даже под угрозой смерти. Если бы София не поддерживала Рубинштейна, она бы нашла способ все рассказать полиции. Они могли не поверить, да. Но достаточно бросить утку СМИ и блогерам, поднять общественность, и дело бы завертелось.
София молчала. Ее все устраивало. Она до сих пор с Рубинштейном сотрудничает, судя по ее недавним заявлениям.
— Ася, отдай мне оружие, — произносит Агнесс, вставая рядом со мной. — Если надо ее убить, просто скажи. Я сама.
— Не надо, — тихо говорю, позволив забрать у меня пистолет. — Вы все слышали, майор. Что дальше?
— Я вызову полицию, и мы разгоним этот гадючник, — мрачно обещает Гром.
— С людьми что? — спрашиваю, отворачиваясь от Софии. — Которых они так лечат?
— Их переведут, — уверенно заявляет он. — Я позабочусь, чтобы здесь проверили все от и до, Ася. Насчет Разумовского…
— Держитесь от него подальше, — отрезаю я. — И выясните, пожалуйста, что за дрянь была в чае. Мне нужно знать.
Шура помогает выйти из палаты и присаживается рядом, когда ноги отказываются исполнять свою функцию. Забрасывает вопросами о моем самочувствии и возвращает телефон. Сообщает, что «нашим» уже позвонил. Так себе идея. Наемник вручает мне бутылку воды из автомата внизу, поэтому я не возмущаюсь. Покорно пью и возвращаюсь в палату. Меня интересует не женщина, рядом с которой стоит майор Гром, а рисунки. Их как раз рассматривает Агнесс. Я тру пальцем один из них. Угольный карандаш? Что-то похожее.
Рисовать Сережа не учился, поэтому его творения больше похожи на детские. Узнать среди них птиц труда не составляет. Меня другое интересует. Рядом с окном нарисована большая черная фигура, неровно закрашенная. У нее есть когти, но это не наш Птица, Сережа рисует его не так. От чудища тянутся темные полосы, а под ногами какой-то холм. Сложно понять, когда все разрисовано черным.
Я дергаю Грома и прошу слямзить для меня фотографии этих стен, когда эксперты будут здесь пробегать. Майор соглашается.
Проходит, кажется, целая вечность, и мы вместе с Софией спускаемся вниз, где толпится персонал и эвакуированные пациенты. Их как раз отводят обратно в палаты. Майор объясняет нескольким работникам больницы, что произошло, а мы с Шурой и Агнесс выходим из здания. Возле ворот несколько человек как раз ругаются с охраной. Синеволосый наемник машет рукой, давая знать, что мы здесь. От группы отделяется рыжеволосая фигура и несется в нашу сторону, наплевав на вопли охранников. Ссора возле ворот вспыхивает с новой силой, потому что наемники пытаются не дать им погнаться за Разумовским.
Я сажусь на крайнюю ступеньку, потому что больше уже не могу ни идти, ни стоять. Сережа падает на колени рядом, осматривает меня, что-то спрашивает, держа лицо в ладонях. В глазах смешиваются оба цвета.
— Нам пора перестать так встречаться, — бормочу я прежде, чем сознание меня покидает.