Часть 53
Я стою рядом с диваном и задумчиво наблюдаю за тем, как избивают человека. На большом экране в офисе Разумовского включена почти прямая трансляция очередных похождений Чумного Доктора. Как раз сейчас он впечатывает верещащего мужчину лицом в стену и отбрасывает обратно. Тот врезается спиной в какой-то антикварного вида стеллаж, и все его содержимое падает на жертву.
— Больно, наверно, — говорю я, наклонив голову, потому что камера немного съехала.
— Ты же вроде всегда призываешь его к минимальному насилию, — замечает Волков, развалившийся на диване.
— Так это ж педофил, — пожимаю плечами, указав на экран. Там как раз видно всполохи огня, который поджигает затейливую деревянную (как удачно-то) скульптуру медведя. — Сам виноват.
— Не поспоришь. Уф. — Волков морщится, глядя на происходящее. — А вот это действительно больно.
— Мне кажется, я слышала, как треснула кость.
— Тебе не кажется.
— Его же прикрывают?
— Само собой. Перед тем, как он отправился на дело, мы случайно слили полиции информацию о том, что Чумной Доктор собирается напасть на дом одного богача.
— В другом конце города, конечно.
На экране как раз появляется лицо в жуткой маске и толкает речи про преступления и наказания. Надо бы ему новую написать.
— Лучше. За городом. Ладно, пойду свяжусь с ребятами. Встречай героя.
Последнее было сказано с немалой долей сарказма.
— Брось, он неплохо сегодня поработал, — говорю я, отлично зная, что с Птицей они общий язык не нашли до сих пор. — Контролируемое зло лучше, чем поджоги всего подряд.
Чумной Доктор как раз выпускает струю пламени в камеру. Олег выразительно смотрит на меня прежде, чем выйти. Трансляция заканчивается, и я выключаю экран, сажусь за рабочий стол, чтобы подождать возвращения Птицы. Сама съемка сегодня была подана с задержкой по моей идее, потому что мне очень не хотелось дразнить гусей лишний раз. Точнее, одного конкретного майора. Сереже план понравился, и он добавил новую функцию в свою сеть, исключительно для себя.
Поэтому сейчас я не сильно дергаюсь, ведь знаю, что к моменту окончания трансляции, Птица оттуда уже ушел. Значит, и сам Разумовский в безопасности, насколько возможно. Обняв свою плюшевую серую сову, просто жду.
В последнее время это мое любимое занятие. Вынужденно. Ждать, а не обнимать сову.
Я жду, когда опознают трупы из бочек. Жду, когда найдут еще несколько тел, на место захоронения которых указали подельники Гречкина. Жду по просьбе Дубина, когда можно будет поговорить с отцом Жуйкова и парнем Людмилы. Жду выставки. Теперь вот и Птицу жду. Хорошо, хоть последний является пред мои очи спустя где-то час. Неспешно подходит к столу и смотрит. Зачем я вообще здесь сидеть осталась? Хороший вопрос. Отложив сову, встаю и медленно тянусь к маске. Струя пламени мне в морду не прилетает, значит, можно. Отцепляю застежки, которые удерживают капюшон на месте, затем берусь за ремни самой маски, осторожно кладу ее на стол.
— Никаких нравоучений? — насмешливо интересуется Птица, сверкая желтыми глазами.
— Могу придумать, если тебе так надо.
— Обойдусь.
Вот и славно, терпение мне еще пригодится. У нас с Сережей на завтра билеты в оперу в столе лежат. Сама опера меня никогда особо не интересовала, скорее, наоборот. А вот восторженное лицо Разумовского, который рассказывал именно об этой постановке, может убедить сделать что угодно.
— Понравилось? — не унимается Птица.
— Зрелищно. Я просто твой фанат. Предлагаю начать выпуск мерча. Душу продам за подушку-обнимашку с твоим изображением.
— Ты всегда можешь получить оригинал, — скалится он, наклоняясь. — Только скажи.
— Я не пущу тебя в кровать в костюме. Повернись, плащ отстегну.
— И что потом?
— Потом наплечники.
Видимо, такой расклад ему не по вкусу, потому что он раздраженно фыркает и выпрямляется. Я собираюсь взяться за застежки, но Птица внезапно, пошатнувшись, едва не падает мне в руки. В первую секунду пугаюсь, но быстро понимаю, что не ранен он. Просто козел. Не мог подождать?
— Я здесь, — ласково говорю, обнимая вздрогнувшего Сережу. — Все нормально. Ты как? Стоять можешь?
— Д-да, — запинаясь, кивает Разумовский и пытается принять более менее ровное положение. — Он просто слишком резко ушел. С нами все хорошо.
Не особо доверяя этому заявлению, заставляю его сесть в кресло. Он замирает, уставившись на свои руки. Обычно Птица не оставляет Сережу в костюме, всегда снимает сам. Ну или с моей помощью, как в прошлый раз. А вот сейчас, видимо, решил характер продемонстрировать. Перья бы ему пообломать. Или перья не ломаются?
— Ась, — жалобно зовет Разумовский, подняв на меня взгляд.
— Сейчас снимем, дыши. Тебя точно ничем не задело?
— По крайней мере, ничего не болит.
Уже хорошо. Я отцепляю плащ прямо так, затем берусь за наплечники, надеясь, что все запомнила верно. Сережа сидит очень прямо, не двигаясь. Ощущение, что он даже дышит через раз. Чтобы как-то отвлечь его, прошу рассказать еще немного о цветовых предпочтениях и хвастаюсь, что купила просто обалденные баночки для специй, Олег точно оценит, а то ворчит постоянно, что все в упаковках храним. Сережа судорожно кивает. На пробу упоминаю вязаные чехлы на цветочные горшки. Опять соглашается, чем подтверждает, что он вряд ли вообще меня слушает. У нас и горшков-то этих нет.
Я вообще не собиралась ничего менять в ближайшее время, тогда дурачилась в основном. Но Сережа на протяжении недели осторожно и, как ему казалось, ненавязчиво спрашивал, когда начну, ведь планов-то было много, а ничего до сих пор я не переделала. И даже светильники не купила, которые собиралась. А может, мне все-таки нужна его карточка? Финалом стало то, что он притащил в офис табун дизайнеров, проектировщиков и черт знает кого еще, чтобы те помогли мне сделать наброски для зоны отдыха на крыше. Сам, весь дерганный, сидел за рабочим столом, явно мечтая оказаться под ним и, желательно, вообще не здесь. Вот тогда я поняла, что за подводный камень у всего этого.
Он попросту опасается, что я ничего не делаю из-за того, что передумала. И паникует с каждым днем все сильнее, но признаться боится. Попыталась поговорить, но на сей раз словами проблему решить не получилось, только хуже сделалось.
Поэтому теперь потихоньку таскаю всякий мелкий декор для дома.
— Вытяни руку, — прошу я, закончив с нагрудной пластиной.
Разумовский слушается. На всякий случай отхожу в сторону, вдруг Птица все-таки решил устроить огненную вечеринку и не разрядил эту хрень. Отстегиваю крепления и кладу на стол сначала одну смертельную вещицу, затем вторую. Страшнее всего снимать пояс с запасом горючего. Дальше проще, поэтому справляемся довольно быстро.
— Где он хранит этот хлам? — спрашиваю я, указав на гору амуниции.
Разумовский встает, обходит скульптурную композицию позади своего стола и показывает, где надо нажать, чтобы открылась ниша позади. Говорит, что раньше Птица использовал его любимую картину, чтобы спрятать заветную кнопку, да и импровизированную сокровищницу в другом месте устроил. Теперь они перенесли ее сюда, встроили какую-то суперступенчатую систему защиты, которая так просто реагирует лишь на его отпечатки. Если кто-то другой решит начать сразу с кнопки, то его шибанет нехилым таким зарядом тока.
favicon
Перейти
— Возмущается? — уточняю, когда Сережа несколько секунд стоит неподвижно и прислушивается.
— Еще как.
Усмехнувшись, помогаю Разумовскому перетащить костюм в тайник. Нет, конечно, я не думала, что Птица хранит это все под кроватью.
Ладно, думала иногда.
Сережа рассматривает какие-то приблуды рядом с местом для перчаток, я же отправляюсь в жилую часть, чтобы набрать ему ванну. Он может сколько угодно заявлять, что ничего не болит и все отлично, бодро и весело, но скрыть общее напряжение и усталость не получается. Уличать его в обмане я не планирую, лишь толкну в воду, которая поможет телу хоть немного отдохнуть. А следом в кровать под теплое одеяло. Пусть на улице сейчас жарко даже ночью, в башне Марго поддерживает комфортную температуру, что позволяет Сереже не отказывать себе в маленьких радостях.
Расставляя искусственные свечи по широкому бортику ванны, заодно проверяю температуру воды, чтобы она не была холодной или слишком горячей. Поковырявшись в шкафчике, добавляю морскую соль и какой-то расслабляющий сбор, а сверху лью пену. Вот теперь отлично. Собираюсь пойти позвать Сережу, но он является сам, прихватив с собой бутылку красного вина и два бокала.
— Когда я говорила про успокаивающую ванну, то имела в виду несколько другое, — замечаю, глядя то на напиток, то на заискивающую, немного смущенную, улыбку.
— Приятное с полезным, — говорит Разумовский.
И то верно. Щелкаю выключателем, чтобы пространство вокруг освещалось лишь искусственными свечами. Сережа ставит свою ношу на широкую часть бортика и поскорее тянет меня к себе, помогает раздеться. Собственная нагота его еще иногда напрягает. Разумовский верит мне во всем, кроме того, что я считаю его просто крышесносно красивым. Но сейчас он чувствует себя вполне комфортно, судя по всему, поэтому спокойно скидывает с себя одежду, а после следит, чтобы я благополучно забралась в ванну, не поскользнувшись, и лезет следом.
Ладно, идея с вином была хороша, признаю. Особенно сейчас, лежа в теплой воде спиной на Сережиной груди. Свободной от бокала рукой я рисую замысловатый узор на его колене, с каждым оборотом разный.
— Я выкупил свалку, — тихо говорит Сережа, копируя мой рисунок, но на предплечье. — Ту, что принадлежала Зильченко. За нее долго никто браться не хотел, потому что переделывать затратно, а продолжать тихо травить город уже не получится.
— Журналисты тут же вцепятся, — соглашаюсь я. — Но тебе-то оно зачем?
— Ее не должно быть, — отвечает Разумовский. — Отходов там не прибавляется, но то, что есть, уже наносит много вреда. Я нашел человека, который разработает план по очистке территории и дальнейшей эксплуатации. Придется еще разобраться с документами, потому что у Зильченко там полный бардак был.
— Ну еще бы. Свои грязные делишки обычно в документы не заносят.
— У меня есть опытные люди, которые с этим разберутся. Скоро это место перестанет вредить городу.
— И ты еще удивляешься, когда я говорю, что ты замечательный?
— Так должно быть, — шепчет Сережа, прикоснувшись губами к моему плечу.
Неисправим. Я рассматриваю жидкость в своем бокале, темно-красную при таком освещении. С колена плавно перехожу на предплечье, спускаюсь на запястье. Очерчиваю тонкие бледные шрамы, внутренне содрогаясь от мысли, что у него могло ведь получиться.
— Я так хотел этого тогда, — говорит Разумовский, сгибая руку.
Ставлю бокал на бортик, чтобы бережно взять ее обеими своими, поцеловать каждую полоску.
— Это казалось единственным выходом, — тихо продолжает он. — Дурацкие мысли. Я верил, что Олег мертв, знал, что в таком случае никто за мной не придет, никому я не нужен, тем более такой. Люди меня ненавидят, город вздохнет с облегчением. Я сам все разрушил. Зато больше не будет больно и страшно, все, что угодно лучше, чем эта больница.
— Что они делали? — спрашиваю, прижимая его ладонь к своему сердцу.
Чувствую, как он качает головой. Ладно, у меня и так достаточно поводов, чтобы медленно вдавливать каблук в голову того человека, если мы его найдем. Даже сапоги подходящие куплю. Я отодвигаюсь и разворачиваюсь, чтобы сесть к нему лицом. Сережа тут же тянет меня обратно, ближе. Такой вариант еще лучше, поэтому с готовностью поддаюсь, оседлав его.
— Он заплатит, — уверенно говорю, взяв Сережино лицо в ладони. — Если нам удастся поймать его, обещаю тебе, он заплатит.
— Ты звучишь совсем как Птица, — бормочет Разумовский.
— В этом вопросе мы думаем одинаково.
Говорить сейчас про Чумного Доктора совсем не хочется, поэтому я мягко целую Сережу, глажу его лицо, чувствуя, как он подставляется под прикосновения. Послушно выгибаюсь, когда его ладони ложатся на поясницу и давят, чтобы прижать ближе к себе. Но когда рука проходится по талии и спускается вниз, я отстраняюсь, не спеша поддаваться первому же порыву. Секс в воде мне никогда не нравился. Оно, конечно, захватывающе в кино, но на практике оказался тот еще геморрой.
— Не хочешь? — спрашивает Сережа, вмиг заметив мое замешательство, и ослабляет давление на спину.
— Хочу-то я тебя всегда. Но не здесь, — честно отвечаю, указав пальцем на воду. — Неудобно, больно и проблемно потом. Особенно с тем количеством хренотени, которую я в ванну вылила.
— По крайней мере, мы будем пахнуть клубникой, — улыбается Сережа, целуя меня в нос.
— Это персик, вообще-то.
— Уже хуже.
Фыркнув, брызгаю в него водой и наблюдаю, как он забавно морщится, стряхивая пену с щеки. Ерошу и без того лохматую сейчас шевелюру и сообщаю:
— От тебя вообще гарью пахнет, но я же молчу.
— Серьезно?
Сережа дергает себя за волосы и подносит прядь к лицу, пытаясь почуять запах, и обиженно хмурится, когда я не выдерживаю и смеюсь с этого вида. Приходится заверить его, что да, серьезно, но мне даже нравится. Разумовский ничуть не успокаивается и хватает первый попавшийся шампунь, разглядывает этикетку, закусив губу. Нерешительно поднимает на меня взгляд и протягивает флакон.
— Поможешь? — спрашивает он с застенчивой улыбкой.
— Безнаказанно запустить пальцы в эти шикарные рыжие волосы? А то.
Я забираю шампунь, отодвигаюсь и берусь за лейку душа. Пользуясь тем, что ванна достаточно большая, проскальзываю мимо Сережи и становлюсь на колени позади него. Он послушно запрокидывает голову и закрывает глаза, я же, еще раз проверив температуру воды, осторожно лью ее на мягкие, чуть спутанные, волосы. Шампунь пахнет цитрусом, смешанным с чем-то еще, что резко контрастирует с привычными «мужскими» запахами вроде угля или елочного освежителя воздуха. Серьезно, терпеть их не могу.
— Нормально? — спрашиваю, плавными движениями распределяя пену по волосам.
— Отлично, — протягивает Разумовский, блаженно жмурясь.
Дотянувшись до приборной панели позади, которая изначально вогнала меня в небольшой ступор, поворачиваю рычажок, чтобы вода начала постепенно спускаться, а то вот-вот через край польется. Убедившись, что потоп нам не грозит, возвращаюсь к Сереже и аккуратно прочесываю пальцами волосы, расправляю спутанные пряди, а потом вспоминаю про приятное с полезным и перехожу к массажу головы.
— Боже, я тебя люблю, — выстанывает Сережа, с готовностью подставляясь под движения.
favicon
Перейти
Любить надо не меня, а Фам Зуи Тхань, чудесную девушку из Вьетнама, которая дала мне пару уроков. Изначально я пришла к ней с адской головной болью, кто-то из местных россиян посоветовал. Помогла она быстро, а во время сеансов мы немного сдружились, насколько позволяли наши знания английского языка. Потом частенько вместе зависали на пляже после работы, и я в итоге уговорила ее немного меня поучить. До сих пор передаю через Диму приветы, в конце весны пнула его купить ей подарок на день рождения от моего имени. Выбирали через видеосвязь.
Смыв с волос шампунь, снова расправляю рыжие пряди, чтобы точно не было никаких узлов, и выключаю душ. Решив не останавливаться на голове, плавно разминаю шею под довольные мурлыкающие звуки, а потом и плечи.
— Ты прекрасен, — сообщаю ему, когда обнимаю его, а он откидывается назад, довольный и расслабленный.
— Это я должен делать тебе такие комплименты, — бормочет Сережа, не открывая глаз.
— Сексизм на ноль. Ты прекрасен, и точка.
Разумовский поворачивает голову, мажет губами по подбородку. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Улыбаюсь сама себе. Когда-то моя сестра была для меня воплощением идеала, до которого дотянуться невозможно, но очень бы хотелось. Я частенько запоминала ее фразочки. Эталоном она остается до сих пор, и привычка иногда проскакивает.
Взяв губку, лью на нее гель для душа и прохожусь по телу, честно стараясь не вкладывать в это какой-либо сексуальный подтекст. Изрядно мешает сам Сережа, который разворачивается и повторяет мои же манипуляции с ним, но уже руками, зная, что все эти мочалки я не особо люблю. Занятие, безусловно, приятное, но скользкая из-за геля ванна не способствует здоровому сексу. А объяснять потом травматологу причины черепно-мозговой не хочется даже мне. Приходится остановиться и заново браться за лейку.
— Пойдем, — говорю, с сожалением отодвигая Разумовского. — Не то замерзнешь.
Сережа выбирается из ванны сам, помогает вылезти мне и тут же заматывает в большое полотенце, не желая слушать возражений. Целует в лоб, нос, скулы, щеки и куда только попадет под мои хихикающие попытки увернуться. Кидаюсь в него сухим полотенцем и сбегаю в спальню. По пути намеренно роняю свое, чтобы встретить его из ванной уже полностью обнаженной.
Вот и отличное завершение дня.
***
Опера забавная. Ну что? Я не сильна в таком виде искусства. Наблюдать за происходящим на сцене из VIP-ложи мне нравится, но еще больше захватывает Сережин восторг. И мысль о том, что примерно с таким же выражением лица он вчера рассматривал мои картины для выставки и робко спрашивал, можно ли ему потом выкупить одну. Тот факт, что Разумовский ставит их на один уровень со всемирно известной оперной труппой, грозится вознести меня куда-то на небеса.
— Люблю тебя, — одними губами сообщаю, когда Разумовский поворачивается ко мне, заметив взгляд.
Счастливо улыбается и целует мою ладонь. Я разглаживаю подол своего вечернего платья в русалочьем стиле так, чтобы разрез до середины бедра не цеплялся за кресло и возвращаюсь к созерцанию постановки. Сегодня Ангелина не навесила на меня никакой шокирующей атрибутики, ограничившись этим нарядом с открытыми плечами и каким-то ожерельем с темными камнями, которое я тайком поменяла на черный кулон в форме крыльев. Что? Так еще лучше получилось.
Когда действие на сцене завершается, я присоединяюсь к аплодисментам, а после наклоняюсь к Сереже и предлагаю ему немного погулять после неизбежной встречи с журналистами. Он быстро соглашается. То, что нас охраняют люди Олега, — факт, хоть они и не показываются открыто. Полагаю, ничто не мешает нам потестить их профессионализм и пройтись по парку или еще где.
Раздав коротенькие интервью и попозировав фотографам, мы пробираемся в машину и доезжаем до ближайшего тихого и уютного сквера, где можно спокойно побродить. Сережа, не слушая возражения, снимает свой черный пиджак и накидывает мне на плечи, потому что сегодня вечером все равно прохладно, несмотря на дневную жару. Восторженно оглядывает меня с ног до головы, в сотый раз за сегодня говорит, какая я красивая и как ему нравится мой образ. Улыбнувшись, беру его за руку, вместе мы неспешно прогуливаемся под сенью высоких раскидистых деревьев. Где-то далеко слышна медленная музыка. И вопли какого-то залетного гадского сыча, которые всю душу вытрясают.
Видимо, у пернатой братии есть какой-то негласный договор поганить хорошие вечера.
Но сегодня у них ничего не получится. Прислушиваясь к живой музыке, мы проходим мимо таких же парочек и родителей с детьми, решивших разнообразить день прогулкой. Обсуждаем фильм, который недавно смотрели, и тот, что будем смотреть следующим, я ревниво интересуюсь, понравилась ли Сереже песня, которую утром ему скинула, Разумовский спрашивает, как прошли мои сегодняшние попытки в продвинутую йогу. Бедро отзывается ноющей болью на это напоминание.
Когда мы проходим мимо детской площадки, Сережа немного подвисает, разглядывая бегающих ребят. Я обнимаю его за талию, ласково глажу поясницу.
— Ватага рыжей малышни в будущем меня вполне устраивает, если что, — шепчу ему в плечо.
— Тебе просто нравится такой цвет волос, да? — спрашивает он, пряча смущенную улыбку.
— Тащусь от него, — доверительно сообщаю, прижавшись губами к его щеке. — Что тебя беспокоит?
Сережа поворачивается и внимательно смотрит на меня. Я продолжаю обнимать его, являя собой своеобразный щит от внешнего мира. Да, с виду хлипенький, но ты только тронь.
— Я хотел бы такое будущее, — тихо говорит он.
— Сделаем. Долго ли умеючи? Только чуть попозже. Через пару-тройку лет, а?
— Думаешь, ты вытерпишь нас так долго?
— Торжественно клянусь терпеть вас всю жизнь, — абсолютно серьезно произношу я, чем смешу его только больше.
Он снова берет меня за руку, и мы идем дальше. Спустя пару минут Сережа все-таки признается:
— Я никогда не думал, что слово «семья» когда-нибудь будет касаться и меня.
— А как же Олег? Вы же фактически как родные.
— Глупо, но я ждал, что он найдет кого-то и отдалится.
— Солнышко, он скорее с Птицей поладит, чем останется с партнером, который будет призывать его отдалиться от тебя.
— Ась, я очень благодарен тебе за то, что ты так воспринимаешь нашу дружбу, — говорит Разумовский, поглаживая большим пальцем по моей ладони. — И за то, что ты толкала нас к примирению. А еще за то, что без раздумий причисляешь его к нашей… семье? Я был готов умереть от счастья, когда вы обсуждали собак, которых мы заведем в нашем доме.
— Ну как мы без него? От гастрита ведь загнемся. Или от киллера. Будет талисманом команды, сильным, смелым, хозяйственным.
— И уведет у меня жену когда-нибудь, — хмыкнув, заявляет Сережа.
— Эй! — Я возмущенно смотрю на него. — Это что это за жену левую ты заводить собрался, а?
— Ася, — улыбается Сережа, помогая мне забраться на бортик фонтана.
Уперев руки в бока, смотрю на него сверху вниз.
— Никакого многоженства, понял? Жену он тут непонятную планирует. Да еще и такую, что кинет нас и к Олегу уйдет. И думать забудь, ты обречен быть только со мной.
— А ты к нему не уйдешь? — уточняет Сережа, обнимая меня за талию. Теперь уже больше дразнится, чем действительно переживает.
— Нет, конечно, он ведь не рыжий. И не создатель Vmeste. И не Разумовский. И даже не Сергей, представляешь?
— Ужас, — соглашается он.
Я обвиваю его плечи руками и склоняюсь, чтобы поцеловать. А потом еще и еще. Легкие касания, едва ощутимые поначалу, переходящие в более настойчивые, но не уводящие глубже, потому что все-таки улица.
— Люблю тебя до безумия, — шепчу прямо в поцелуй.
Отсюда музыка слышна гораздо лучше, а со своего места я могу видеть небольшой уличный оркестр на площадке перед шикарной клумбой. Рядом две парочки, наслаждающиеся медленным танцем. Я поворачиваюсь к Сереже и предлагаю отправиться домой и продолжить свидание в более приватной обстановке, желательно с шампанским. Он с готовностью соглашается, подхватывает меня на руки и снимает с фонтана, осторожно опускает на землю.
Я в раю.
Еще лучше становится, когда мы возвращаемся в офис. Я вешаю Сережин пиджак на его кресло и, пока он идет за бутылкой и фужерами, прошу Марго создать тут полумрак и включить музыку. Выбор падает на «Dance me to the end of love», причем именно от The Civil Wars, этот вариант мне нравится больше всего. Едва Разумовский ставит шампанское на столик, я утягиваю его в танец. Здесь он чувствует себя гораздо свободнее, чем на светской вечеринке. Обнимает меня, одной рукой держит мою и сам ведет, не прячет лицо у меня в волосах, а смотрит влюбленным взглядом в глаза. И улыбается так, что сердце вот-вот откажет от этого зрелища.
Когда-то я думала, что положить всю свою жизнь к ногам человека, как в кино, невозможно. Сейчас же сделаю с этой жизнью что угодно, лишь бы продолжать видеть вот такую улыбку на Сережином лице.
Песня заканчивается, и я предлагаю Разумовскому выбрать следующую. Он говорит, что полностью доверяет мне, и идет разливать шампанское. Продиктовав Марго плейлист на вечер, присоединяюсь к нему. Скидываю надоевшие туфли и принимаю из его рук бокал. Сережа садится, перетаскивает мои ноги к себе на колени и предлагает тост за любовь. Как тут не согласиться?
— Птица здесь? — спрашиваю я, разглядывая Сережино изображение через пузырящуюся жидкость в бокале.
— Сегодня нет. Отоспится и возьмет контроль завтра.
— Как это вообще происходит? Вы действительно спите или просто в кому падаете? Не совсем понимаю.
— Будто часть сознания затихает, — говорит Разумовский, поглаживая мою ступню. — Иногда просто так происходит, иногда из-за того, что нуждаемся в отдыхе. Мы называем это сном, потому что просто не можем придумать другого сравнения.
Бутылка шампанского заканчивается как-то очень быстро, и Сережа, спросив согласия, открывает еще одну. Пока я глазею на сверкающий город за окном, наполняет бокалы и отдает один мне. Делает глоток из своего, а меня пейзаж уже не привлекает от слова совсем. Я подсаживаюсь ближе и приникаю к его губам в настойчивом поцелуе, чувствуя вкус шампанского на них. Похоже, наши мысли идут в одном направлении. Сережа наклоняется, ставит свой бокал на столик и возвращается ко мне. Я успеваю отпить немного шампанского, а он целует еще раз, языком слизывает напиток с губ, руки же нащупывают молнию на платье. У меня свободна только одна, во второй все еще чертов бокал.
— Не поможешь? — спрашиваю, кивнув на шампанское.
— Нет, — шепчет он, подавшись вперед, чтобы расстегнуть молнию.
От такого движения напиток в бокале качнулся и чуть пролился на мою руку. Возмутиться не успеваю, потому что капли Сережа собирает губами. Одно это посылает разряд по коже, отдающий внизу живота. Ну ладно. Я тоже могу. Разрез на платье позволяет свободно оседлать его бедра, чем и пользуюсь. Одной рукой расстегиваю пуговицы на его рубашке, мстительно не торопясь, он же завороженно наблюдает сначала за этим, а потом за бокалом, который я подношу к нему. Послушно делает глоток, я же случайно дергаю рукой, проливая жидкость. Немного на шею и на грудь. Сережа улыбается.
— Коварная, — шепчет мне в губы.
А то. Вручаю бокал ему и целую мокрую дорожку, спускаясь ниже, насколько возможно. Внутри уже горит и хочется прямо сейчас, не снимая платья, и плевать на все. Но мое коварство велико. Я слезаю с Сережи, чтобы освободиться от платья. Остаюсь в одних кружевных красных трусиках, довольно наблюдая, как дергается его кадык, когда он осматривает меня. За ворот рубашки тяну к себе, снимаю ее с него. А потом медленно надеваю на себя, зная, как его ведет от собственной одежды на мне.
Вот и сейчас работает отменно. Он притягивает меня к себе одной рукой, покрывает поцелуями живот, пока я забираю у него бокал и кое-как ставлю на столик. Пальцы подрагивают от возбуждения, часть напитка проливается даже на них из-за неудобного угла. Сережу это ничуть не смущает, он тянет мою руку к себе, целует, пробует языком капельки шампанского.
Все. Сам виноват.
Я толкаю его назад, заставляю откинуться на спинку дивана. Наклоняюсь, целую, начинаю расстегивать ремень на брюках. Почти даже ненамеренно задеваю там, где надо. Почти. Сережа выдыхает сквозь зубы, неосознанно подаваясь бедрами за касанием. Я опускаюсь на корточки, чтобы снять с него брюки и белье, отпихиваю одежду в сторону. Но не поднимаюсь, только перетекаю на колени, провожу пальцем по твердому члену. Смотрю на Сережу, встречая абсолютно поплывший от возбуждения взгляд.
— Позволь мне, — прошу, оглаживая бледные ноги. Целую с внутренней стороны. — Пожалуйста.
— Ася…
— Я очень хочу.
Сережа ничего не отвечает, лишь кивает, а я чувствую, как он немного расслабляется, запрокидывает голову назад. Снова целую бедро, желая еще немного успокоить, рукой обхватываю возбужденную плоть, медленно двигаю вверх и вниз. Он не отталкивает меня, только шумно дышит, стиснув пальцы в кулак. Губами прохожу по коже вверх, прямо к члену, касаюсь языком головки. Сережа вздрагивает, выдохнув мое имя сквозь сцепленные зубы только от одного этого движения. Хм. Отстраняюсь, глянув вверх. На меня не смотрит. Зря. Снова наклоняюсь, опять использую язык, провожу от основания вверх по всей длине и, награжденная сорвавшимся с губ хриплым тихим стоном, сосредотачиваю ласки на головке, водя по стволу ладонью. Вылизываю, будто леденец, даю почувствовать все, от чего он так долго отказывался.
Судя по голосу, которым он выстанывает мое имя, Сережа уже жалеет о своей нерешительности.
Ласково оглаживаю низ живота, снова бросив взгляд вверх. Решив не мучить его дольше, смыкаю губы на члене, двигаюсь неторопливо, на пробу. О, я слышу, что все хорошо, поэтому продолжаю чуть быстрее. Нога под свободной рукой снова напряжена, он отчаянно пытается не подаваться вперед. Только стонет, хочет сжать обивку дивана, но не получается. Я выпускаю его изо рта, снова ласкаю языком. Беру за руку и тяну к себе, заставляю зарыться пальцами в волосы.
— Давай, — шепчу я. — Мне так безумно нравится твой вкус.
— Ася, — хрипло произносит он и наконец опускает голову, смотрит на меня.
Глядя ему в глаза, опускаюсь ртом на член, беру так глубоко, насколько могу, не пытаясь дальше поддерживать зрительный контакт. В такой позе не особо удобно это делать, я лишь хотела показать, как сама наслаждаюсь процессом. Больше не дразнюсь, только двигаюсь, стараясь сделать ему максимально хорошо, лишь иногда лаская языком. Кажется, оргазм может накрыть меня лишь от одного его голоса и пальцев, сжимающих мои волосы. Ни давить, ни направлять он не пробует, просто держит так, чтобы держаться хоть за что-то. Так дрожит подо мной, боже. Я точно сойду с ума от него.
Восхитительный.
— Стой.
Сережа хватает меня за плечи, а я тут же отстраняюсь, взглянув на него. Челюсть сводит, но это такая приятная боль сейчас.
— Что не так? — спрашиваю, целуя его руку.
— Все слишком так, — говорит он, тяжело дыша. Щеки покрывает лихорадочный румянец. Выглядит абсолютно пьяным, но не от алкоголя. — Слишком хорошо.
— И-и-и?
— Я так не продержусь долго, — признается он, отводя взгляд. Краснее стать просто невозможно.
— И не надо. Расслабься.
— Ася…
Я снова беру член в руку, проходясь по твердой желанной плоти.
— Расслабься, — повторяю, оставляя поцелуй на головке, слизываю выступившую смазку. Чувствую, как он вздрагивает, снова подается вперед. — Ну же, любовь моя. Кончи для меня. Я очень этого хочу.
Больше он мне не препятствует, и я возвращаюсь к нему ртом, стараясь двигаться так быстро, насколько возможно, проверяю, как глубоко способна взять еще и не могу удержать собственные довольные стоны, когда он все-таки решается чуть направить меня рукой. Никогда бы не подумала, что можно получать такое удовольствие, просто стоя на коленях и отсасывая кому-то. Впрочем, не кому-то. Это работает только с ним.
Сережа дрожит, несколько раз несдержанно подается вперед и делает именно то, о чем я просила, — кончает, так громко и сладко простонав, что у меня внутри все перекручивает до боли от жажды собственной разрядки. Не отстраняюсь, делаю еще несколько движений, не упуская ни капли. Дожидаюсь, пока его перестает выламывать от удовольствия, только потом отодвигаюсь.
Я в раю повторно. Где там киллер? Теперь не жалко умереть.
Голос меня серьезно подводит, но все равно пытаюсь изобразить ехидство и спрашиваю:
— Больше отказываться не будешь?
Вместо ответа Сережа смещает руку на мое плечо, дергает вверх и усаживает к себе на колени. Тут же впивается в губы жадным поцелуем, сжав волосы на затылке в кулак, чтобы я не пыталась его прервать. А я и не пытаюсь, подставляюсь под настойчиво ласкающий язык, только дергаюсь, когда он проникает в меня сразу двумя пальцами, быстро двигает, другой рукой за волосы удерживает на месте. Склоняется к шее, кусает, лижет, целует и продолжает проникать в меня пальцами, доводя до грани и толкает за нее, когда следующим движением вынимает их и переносит ласки на клитор.
Снова целует, голодно и жарко, словно хочет выпить каждый стон, который я издаю, когда оргазм накрывает с головой.
— Не буду, — шепчет и тут же разворачивается, опрокидывая меня на диван.
Распахивает рубашку и, не давая даже опомниться, сползает вниз, приникая губами туда, где минуту назад меня довели его пальцы.
***
Просыпаться на следующий день кажется полнейшим издевательством, но надо. У Сережи сегодня встреча с рекламодателями, я обещала Славику отвезти картины в галерею. Будильник хочется выбросить в окно, но вместо этого выключаю его и поворачиваюсь в кольце обнимающих меня рук. Сережа морщится и просит Марго закрыть жалюзи.
— Доброе утро, — говорит он, приоткрыв один глаз.
— Доброе, — подтверждаю я.
Разумовский переворачивается на спину и утягивает меня следом. Обняв его, кладу голову ему на грудь, слушаю сердце. Мое самое любимое.
— Надо почаще ходить в оперу, — заключает Сережа, улыбаясь.
— Слушаться меня надо, — ворчу чисто из вредности.
— Это тоже, — соглашается он.
Олега сегодня дома нет, поэтому мы с чистой совестью заказываем Марго доставку и сбегаем в ванную, чтобы залезть под душ вдвоем. Не секса ради, а просто для морального удовольствия. Ну и позажиматься немного в углу тоже можно. Особых сил на что-то большее после вчерашнего марафона все равно нет, поэтому просто нежимся вместе под теплой водой, позволяя себе ленивые ласки.
После завтрака Сережа долго и трепетно целует меня, а потом меняется с Птицей. Тот с недовольной миной рассматривает в зеркале свою шею с несколькими засосами и заявляет, что мы его задолбали. В чуть более ярко окрашенной форме. Не желая и дальше нарываться на его недовольство, ретируюсь в студию и звоню Шуре, чтобы помог мне донести картины до машины Волкова. Совесть опять отвешивает мне пинок за то, что продолжаю эксплуатировать чужой автомобиль, и я клятвенно обещаю себе сегодня еще раз просмотреть сайт.
Оставив картины в галерее, направляюсь к Славику, чтобы отчитаться и еще раз обговорить предстоящую выставку. Затем еду обратно в башню. Никаких новостей по поводу Гречкина нет, я уже успела позвонить Дубину. Пару раз. Скоро он точно меня заблокирует.
Дел на сегодня больше нет, поэтому с чистой совестью иду тренироваться с Волковым, пока Птица шарится неизвестно где. Попутно выясняю у Олега, знает ли он, как печь печенье с предсказаниями, объясняю, на кой. Наемник обещает изучить вопрос и далеко не мягко кладет меня на лопатки.
В офис возвращаюсь ползком. Похоже, Волков не простил мне два дня отсутствия и решил нагнать программу по максимуму. На диване притулилось рыжеволосое тело и спит. Подхожу на цыпочках, накрываю одеялом. Птица или Сережа, без разницы, оба мерзнут. Просто первый не признается. Закончив, иду в душ смывать с себя тренировку. Постояв, переползаю в прохладную ванну. Вот теперь лучше.
Возвращаюсь в офис только через час. Разумовский все еще не проснулся, и я устраиваюсь в другом конце дивана со скетчбуком и карандашами. Спящий Птица — явление редкое, ибо зло не дремлет. Зарисовать его таким для меня просто дело принципа. И способ не огрести, потому что он все равно не узнает. Я стараюсь особо сильно не черкать и выверяю каждую линию. Красивый черт. Знаю, что тело одно, но каждый из них красив по-своему.
Я нахожусь уже на половине наброска, когда Птица резко дергается и встает, сбрасывая с себя одеяло. Тяжело дышит, озирается по сторонам, будто ищет что-то. Останавливается на мне. Я откладываю скетчбук, стараясь не делать резких движений. Он встает и стремительно подходит. Хватает меня за руку, сдергивает с дивана и сжимает пальцами челюсть.
— Что ты…
Договорить я не успеваю, Птица заставляет запрокинуть голову, осматривает шею. Трогает, словно ищет что-то. Резко отпускает и отталкивает от себя, уронив обратно на диван.
— Какого черта? — бормочу я ему в спину, когда он уходит в сторону жилой части.
Окончательно двинулся или настолько жуткая дрянь приснилась, что соображать перестал? С ворчанием встаю и направляюсь за ним. Долго искать не приходится. Дверь в общую ванную комнату приоткрыта, вода из крана шумит, но свет горит едва-едва. Да, жуткий полумрак — то, что доктор прописал после кошмара. Я стучусь и спрашиваю:
— Можно войти?
Ответом мне служит молчание. Решив рискнуть, толкаю дверь и заглядываю внутрь. Птица стоит перед раковиной, опирается на нее. Спина ходуном ходит от тяжелого дыхания. Мне бы уйти, да вот оставить его, такого, больше уже не смогу. Прошу только Марго сделать свет поярче.
— Птиц? — зову, медленно шагая к нему. — Как ты?
— Уйди, — тихо, но очень угрожающе цедит он.
— Не могу, — признаюсь, положив ладонь ему на спину. — Не хочу, чтобы ты был один после кошмара. Может, посмотришь на меня? Птиц? Повернись, пожалуйста. Я очень хочу тебя обнять. Можно?
И он поворачивается. О, не просто поворачивается, еще и хватает меня за плечи и резко впечатывает спиной в стену. Почти больно. Бьет кулаком совсем рядом с моей головой, заставляя вскрикнуть от испуга.
— Ты, — шипит, нависнув. — Как же я тебя ненавижу!
— Ч-что? — запинаясь, переспрашиваю. Просто не могу поверить в услышанное.
— Ненавижу, — с готовностью повторяет он, снова впечатав кулак в плитку. — Ненавижу всем гребанным сердцем, слышишь? Ненавижу!
Я в ужасе смотрю на него, едва удерживаясь на дрожащих ногах. Его слова ранят не хуже ножей, впиваются когтями и разрывают изнутри, толкают слезы из глаз.
— За что? Я же ничего не сделала тебе.
— О, душа моя, еще как сделала.
Он хватает меня за горло, как в первую нашу встречу, но сжать не пытается.
— Только как ты это сделала?
— Ч-что?
Он приближает свое лицо к моему и зло спрашивает:
— Как ты заставляешь меня испытывать такой ужас просто от того, что мне приснилось, как я разрываю твое горло?
Я качаю головой, хочу оправдаться, но тут до меня доходит смысл сказанного. Что?
— Птиц, — в третий раз зову его и кладу ладонь на его руку, глажу. — Птиц, все хорошо. Это же просто сон, ты не…
— Заткнись, — обрывает он меня. — Закрой рот. Как ты сделала это со мной? Ну?!
Он выкрикивает последнее слово почти мне в губы, резко отстраняется, отпускает горло. Смотрит, так пристально смотрит. Протягивает руки к лицу, и я вижу, как они дрожат. Все слова из головы испаряются. Он касается пальцами моих щек, стирает мокрые дорожки, морщится. Шепчет:
— Не из-за меня.
— Не из-за тебя, — быстро говорю. — От неожиданности. Послушай…
— Я соврал тебе, — резко говорит Птица, выдохнув. — А ты поверила.
— Ты же мне не врешь.
— Соврал. Когда сказал, что не хочу того, что есть у него.
Боже. Сейчас бы слиться со стеной, но что-то она не торопится принимать меня в объятия. А он все продолжает держать мое лицо в ладонях.
— Я хочу, — говорит Птица, закрыв глаза. — Хочу всего этого, всего, что есть у него с тобой. Я хочу, чтобы твое проклятое тело было и моим тоже, реагировало так же. Хочу, чтобы ты смотрела на меня, как на него. Прикасалась, как к нему. Хочу всей это приторной дряни, что ты льешь ему в уши, хочу, чтобы ты говорила это обо мне тоже. Я хочу всего.
Его руки теперь на моих плечах, а лоб прижимается к моему все то время, пока он отчаянно шепчет опровержения своей же лжи. Я не могу поднять взгляда. Если взгляну, то рассыплюсь на кусочки. Пальцы гладят кожу, спускаются к предплечьям, возвращаются, снова касаются лица, заставляя посмотреть на него. Зажмуриваюсь. Губы касаются плеча, совсем легко. Потом еще и еще, вниз на ключицу, насколько позволяет футболка, вверх на шею, он даже не целует, просто прижимается. Будто дорвался до воздуха.
Отодвигается, а я все еще не могу на него посмотреть. Дотрагивается пальцем до подбородка, обводит контур губ. Слышу, как он выдыхает совсем рядом. Мне кажется, что я тону в этом всем, и уже не выбраться никак. Жмется ближе, будто хочет почувствовать прикосновение сразу везде.
— Душа моя, — шепчет он на ухо. — Как ты сделала это со мной?
Я не знаю, что ответить. Такого не должно было произойти.
— Что ты натворила? — уже злее продолжает Птица. — Я должен убить тебя за это.
Пожалуй, было бы неплохо.
Потому что тело так реагирует на его прикосновения, так отчаянно, будто давно ждало их. Его пальцы гладят мою щеку, стирая с нее новые мокрые дорожки. Я даже не осознаю, что снова плачу. Нужно бежать, но я не двигаюсь, потому что хочу остаться. Хочу поднять руки, коснуться его, прижать к себе, почувствовать.
— Скажи хоть что-нибудь, — требует он.
Я не могу. У меня нет слов, они просто не существуют. Птица снова склоняется к моей шее и на этот раз действительно целует. Замирает. Надо поднять руки и оттолкнуть его. Но они не двигаются. Он снова прижимается к коже губами, медленно и неторопливо, исследует, будто впервые. Ладони ложатся на талию, ведут вниз и вверх, снова вниз, сжимают бедра. Резко разворачивается вместе со мной и сажает меня на тумбу возле раковины, втискивается между бедер, прижимается крепко-крепко. Я лишь вздрагиваю и все-таки поднимаю взгляд.
И умираю в эту же секунду. Столько голода, столько желания в глазах, отчаянного, безрассудного, потому что он и сам его не понимает до конца. Тянется к губам, но останавливается, смотрит. Я цепляюсь за его плечи, мою единственную опору. Он пробирается руками под футболку, и я только сейчас понимаю, как безумно хотела этого движения. Ладони сами передвигаются к нему на шею, гладят, притягивают ближе, чтобы чертов Птица сделал это наконец, потому что я уже не могу. Я горю и умираю, мне нужно, мне очень нужно, так отчаянно и безумно нужно, чтобы он поцеловал меня.
Его руки повсюду. Они проезжаются по бедрам, вверх по талии, ребрам, оплетают спину, прижимают к себе, давят, трогают, ласкают. Будто Птица хочет всего и сразу, не зная, как правильно, какую эмоцию выпустить. Он напорист и осторожен одновременно, хаотичен и нежен.
Его взгляд перебегает на мои губы, потом снова к глазам. Наклоняется. Едва касается моих губ своими.
И на меня будто выливается ушат холодной воды. Я отшатываюсь, насколько возможно, упираюсь руками ему в грудь и говорю всего одно слово:
— Нет.
Никакой нежности в его взгляде больше нет. Птица смотрит на меня так, будто я только что собственноручно всадила в него нож.
— Нет? — повторяет он. — Нет.
— Так нельзя.
— Нельзя? Неужели?
Мне страшно. Я почти физически чувствую, как между нами вырастает стена, выше и крепче прежней.
— Значит, нет.
Он вскидывает голову и смотрит на меня, прищурившись.
— Думаешь, это так просто? — спрашивает он. Его голос звенит от ярости. — Думаешь, можешь сделать из меня посмешище, а? Ты обвела меня вокруг пальца, поздравляю.
— Так нельзя с Сережей…
— Ты, — шипит он, впившись пальцами в мои плечи. — Ты не можешь любить одного и отвергать другого!
Я отталкиваю его и спрыгиваю с тумбочки, отталкиваю его снова.
— Я и не собиралась любить двоих! — громко заявляю, глядя на него. — Ты с самого начала дал понять, что оно тебе даром не надо!
— Заткнись, — обрывает он, наступая на меня. Я прижимаюсь обратно к тумбе. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Я думал, что ты будешь единственным человеком в проклятом мире, который сможет отнестись ко мне иначе, не как к гребанной болячке! Я даже позволил себе мысль, что ты принимаешь меня таким, какой я есть. Что со всей своей заботой и прилипчивостью сможешь увидеть меня так же, как его, быть со мной, как с ним!
— Я не…
— Вот уж точно чудовищная ошибка, правда, душа моя?
— Птиц, послушай…
— Не попадайся мне на глаза, — бросает он и выходит в коридор.
Я опускаюсь на пол, зажимая себе рот ладонью, но все равно не удерживаюсь и кричу в нее, сворачиваюсь в клубок на полу. Это неправильно, это все неправильно, так нельзя было с ним, я вовсе не хотела, чтобы он ушел! Он дорог мне, я его… Я просто не могу так поступить с Сережей! Это отвратительно и нечестно!
Я же… Я же просто теперь реву на полу ванной.
Последний барьер только что едва не разлетелся в дребезги.