Часть 52
Такое чувство, что всю ночь я сплю без снов. Может, что и было, но память не воспроизводит даже обрывков. Наверно, к лучшему. Представить себе не могу, что бы могло привидеться после того, как мы раскрыли дело Гречкина. Остается только радоваться, что вчера я устала слишком сильно и умудрилась выключиться еще на диване. Видимо, Волков перетащил меня в спальню, пощадив Сережино плечо.
Просыпаюсь я от того, что кто-то гладит меня по щеке. Жест очень нежный и знакомый, но все равно немного вздрагиваю. Нервишки шалят.
— Все хорошо, — мягко говорит Сережа, присевший на колени возле кровати.
— Доброе утро, — улыбаюсь, переворачиваясь на бок. — Сколько сейчас времени?
— Почти десять. Я бы не будил тебя, но твоя сестра очень беспокоится.
Надо было вчера ей позвонить. Обрисовать произошедшее хотя бы в общих чертах. Моему имени даже не надо было мелькать в новостной сводке рядом с этим делом, сестра ведь и так знает, что я им занимаюсь. Полина наверняка пребывает в перманентном ужасе. Ладно, позвоню через полчасика. Как раз успею состряпать более-менее правдоподобную историю и опустить ненужные детали. А может, расскажу сразу все, ведь там нет ничего, что вело бы к истинной личности Чумного Доктора. То есть к моему главному секрету.
Я сажусь на кровати, а Сережа тянется себе за спину и кладет мне на колени букет из красных и белых роз, завернутых в бежевую бумагу.
— Полина рассказала, что аллергии у тебя нет, — сразу говорит Разумовский.
— Извини, я тогда на тебя злилась немного, — виновато объясняю, при этом с восторгом рассматривая цветы. Чудесный запах слышно даже отсюда.
— Сам виноват. Я знаю, что обычно оставляю букет на тумбочке, но сегодня хотел подарить тебе его лично, — произносит Разумовский, стремительно краснея. Еще немного и точно сможет соревноваться с розами в моих руках.
— Спасибо, они очень красивые, — честно говорю, прижав букет к груди.
— Я перекопал весь Интернет, пытаясь найти подходящие цветы, чтобы выразить все, что чувствую, но окончательно запутался, — признается Сережа, отводя взгляд. — Но везде было написано, что розы символизируют именно то, что нужно, хоть и были разные трактовки, но суть одна. — Он смотрит на меня и робко улыбается. — Давай просто решим, что красные означают глубокую и искреннюю любовь, а белые гармонию, единодушие и верность. Пусть вместе они говорят, что ты и я — единое целое.
Как он это делает? Когда мне кажется, что все, любить его сильнее невозможно, предел достигнут, это чудо резво доказывает обратное. И вот сейчас, глядя на его смущенное лицо, я чувствую непередаваемую гамму эмоций, рискуя просто раствориться в воздухе от счастья. Ужас вчерашнего дня кажется таким далеким и ненастоящим.
— Согласна, — радостно киваю и одной рукой тяну его за футболку вверх. — Отличная трактовка.
Сережа послушно садится на кровать рядом со мной и снова улыбается. На этот раз смущения в нем в разы меньше, чем минуту назад. Он заправляет прядь волос мне за ухо, без страха и стеснения смотрит в глаза. В его взгляде, таком ярком и завораживающем, я когда-нибудь утону и ни капли не пожалею. Чуть сдвигаю букет, чтобы иметь возможность обнять Сережу и спрятаться в его тепле.
— Как ты, любимая? — спрашивает он, бережно прижимая меня к себе.
— Мне нравится, — подумав, тихо сообщаю.
— Что именно? Розы?
— Они тоже. Но сейчас я имела в виду, что мне нравится, когда ты называешь меня любимой.
— Буду знать, — шепчет Сережа, аккуратно расправляя пальцами мои спутанные после сна волосы.
— Ты и так знал.
Я позволяю себе еще пару минут покоя, с наслаждением вдыхая запах его парфюма, смешанный с ароматом роз. Будет сильно эгоистично, если мы просто запремся сегодня в спальне и не будем никуда выходить? Пожалуй. Мне очень хочется так и поступить, но необходимо хотя бы поговорить с Полиной и Лешей.
— Нужно вставать, — с сожалением протягиваю, но никаких попыток не предпринимаю.
— Ты можешь хоть весь день провести в постели, — говорит Разумовский, отстраняясь. — Я принесу тебе сюда завтрак, а с твоей семьей поговорю сам. Еще раз.
— Разбалуешь. Потом же выгнать не сможешь, когда время придет.
— А может, оно не придет? — робко предлагает Сережа, поглядывая на меня из-под челки.
Я собираюсь толкнуть свою предыдущую речь про личное пространство и прочие прелести одиночного проживания в трехкомнатной квартире (например, разговор со стенами или жалобы на жизнь соседской кошке), но неожиданно для самой себя обнаруживаю один забавный факт. Все мои аргументы и страхи, озвученные ранее, сейчас кажутся абсолютно несущественными. Нет больше никакой ценности в том, что можно вернуться в пустую квартиру, где меня никто не ждет, где никого не жду я. Мы, конечно, и раньше много времени проводили вместе, но это было не так, как сейчас.
Я хочу с Сережей завтракать, засыпать, чувствуя объятия ласковых и таких надежных рук, дергать его за ухо от рабочего стола и заставлять есть и спать, смотреть какую-нибудь ересь по телевизору, помогать с работой, вместе рисовать и готовить, ходить на прогулки, покупать странные, порой дурацкие, мелочи для дома, иметь свою личную кружку. Хочу возвращаться не просто домой, а домой к нему, к ним. К нам. Хочу быть вместе во всех смыслах, заботиться, поддерживать, любить.
Хочу жить с ними.
— Подожди пару минут, — прошу я и встаю с кровати, чтобы потопать в ванную.
Там чищу зубы, причесываюсь и поправляю пижаму с журавлями, ибо негоже сообщать такие новости в заспанном виде. Закончив, возвращаюсь в спальню и сажусь обратно к Разумовскому.
— Я все еще хочу кислотно-зеленые наволочки, — заявляю, откладывая розы на вторую половину кровати.
Сережа откидывает с лица волосы и смотрит на меня прямо и открыто, немного настороженно. Пытается по взгляду прочитать, правильно ли все понял.
— И полку в спальню, куда смогу поставить парочку стремных статуэток, — задумчиво продолжаю я. — А еще мне всегда нравились светильники в виде банок со свечками. Давай купим? И разноцветные подушки, а то наша спальня выглядит как больничная палата. О, давай еще цветы комнатные заведем? Я знаю, где можно найти горшки в форме кошечек. И учти, я обязательно заберу из квартиры свои ловцы снов. Даже тот, который в форме совы. Страшно?
Сережа выглядит несколько ошарашенным, но тут же мотает головой.
— И картину, где я выложила бабочку пуговицами. А теперь?
— Ася, — зовет он, сделав глубокий вдох. — Ась, ты серьезно?
— Готовься к тому, что я буду дергать тебя на все праздники. Будем украшать все доступное пространство на Хэллоуин, наряжать елку, менять декор по временам года.
— Ася, пожалуйста, ответь мне, — просит Разумовский и берет меня за руки. — Это очень важно.
— И надо сделать на крыше какое-нибудь клевое пространство, где сможем всей семьей отдыхать.
— Семьей? — почти жалобно переспрашивает Сережа.
— Зону отдыха, с креслами, столиками, навесами и кучей бесполезных мелочей. И пить какао с зефирками. Какао с зефирками — обязательный пункт такой зоны. Можно даже сделать мини-стрельбище для Олега, чтоб ему не скучно было.
— Любимая, пожалуйста, — выдыхает Сережа и зажмуривается. — Прошу тебя, скажи это вслух.
— Я хочу жить с вами вместе, — послушно говорю, решив, что переборщила с количеством намеков и предупреждений. — Здесь. С тобой, Птицей и Олегом, если он, конечно, от такой радости не сбежит обратно в Сирию. — Улыбнувшись, касаюсь его щеки. — Но главное: я хочу жить с тобой.
Сережа подается вперед, крепко обнимает меня и вместе со мной валится на кровать, не переставая шептать, как он благодарен, рад и влюблен, и что он согласен абсолютно на все, что я перечислила и даже подумала. Мне приходится самой заставить его лечь в более удобное положение, ведь если плечо сегодня болит меньше, это совсем не означает, что надо над ним измываться опять.
— Ты не пожалеешь, — говорит Разумовский куда-то мне в волосы. — Я обещаю, ты никогда не пожалеешь.
Прижимаю его к себе крепче, поглаживая дрожащую от волнения спину. В груди разливается огромный океан нежности, направленной лишь на него одного.
— Я знаю, солнышко. И насчет кислотно-зеленых наволочек пошутила. Сереж, посмотри на меня.
Он отстраняется, опирается на здоровую руку и послушно выполняет мою просьбу. Синие глаза наконец-то наполнены только радостными эмоциями, которые вытеснили все плохое из его головы. Он сам будто светится счастьем, таким чистым и искренним, что невозможно им не заразиться. Даже не пытаюсь сопротивляться, только притягиваю его для почти целомудренного поцелуя. Почти.
— Сочувствую тебе, — говорю я, помогая ему аккуратно перевернуться на бок. — Со мной тяжко.
— С чего ты это взяла? — хмурится он, поглаживая мое лицо кончиками пальцев.
— Мне так говорили.
— Твой бывший муж — идиот, Ася, — мрачно отрезает Сережа. — Я, конечно, тоже с диагнозом, но ты — самое прекрасное, что случалось со мной в этой жизни. И я почти ненавижу его за то, что он внушил тебе, будто любить тебя тяжело. Мы приложим все усилия, чтобы ты была с нами.
— Это пока со мной легко, — уверенно заявляю, морщась, когда он касается кончика моего носа.
— Ася, — строго говорит Разумовский. — Перестань.
— Но…
Сережа принимает самое верное решение в данной ситуации: сначала затыкает мне рот поцелуем, а потом предлагает:
— Пойдем завтракать.
Кивнув, поднимаюсь с кровати и переодеваюсь, пока Разумовский ставит букет в вазу. На кухне нас ждут французские тосты с бананом, какой-то легкий салат из руколы и клубники и мрачный Олег. Последний вызывает особые подозрения, поэтому я еле перебарываю желание покопаться в еде на предмет скорлупы, кожуры и осколков чего-нибудь.
— На заказ, — коротко отвечает Сережа, заметив мое замешательство. — Он поэтому бесится.
— Надо научить тебя готовить, — заявляет Волков и ставит на стол пузатый прозрачный чайник, где уже заваривается что-то фруктовое.
— Меня научи, — предлагаю я, вспомнив, кто тут в доме женщина.
— Тебя я учу стрелять, пока хватит.
Сеанс изгнания Марты Стюарт можно считать успешным, поэтому благоразумно молчу и сажусь за стол. Планов на сегодня у меня нет. Вернее, я просто вчера была не в состоянии их продумать. Нужно разобраться с делом Гречкина до конца. Узнать, где спрятаны тела, сообщить родственникам погибших о трагедии, позаботиться о том, чтобы муж убитой горничной был освобожден.
Придумать, как забыть вчерашний день.
— Ася, — зовет Олег, ставя передо мной тарелку с тостами. — Перестань. Не время.
Наверно. Стоит мне вспомнить о том, как мы зашли в ту комнату с кроватью… Вся радость сегодняшнего утра меркнет. Я закрываю глаза и трясу головой. Волков прав. Не сейчас. Взявшись за вилку, решительно втыкаю ее в кусочек клубники. Есть и хорошее в том, что случилось. Мы спасли хотя бы одну девушку, и больше Гречкин никому вреда причинить не сможет.
Завтрак проходит спокойно, за обсуждением последних новостей, Сережиного обновления, которое благополучно вышло в свет теперь уже полностью, и других нейтральных тем. Волков требует придумать, что мы хотим на обед, потому что «не хрен подножным кормом каждый день питаться».
Загружая посуду в мойку, все-таки звоню сестре. С ходу радостно сообщаю о том, что теперь мы с Сережей будем жить вместе. Краем уха слышу, как Олег недоуменно спрашивает у Разумовского, что мы, собственно говоря, делали до этого. Новость не помогает, и Полина забрасывает меня таким количеством вопросов, что в голове начинается звон. При этом голос ее почти граничит с паникой, а мне становится стыдно. Приглашаю ее и Лешу в башню и обещаю все рассказать.
Пока Сережа с Олегом обсуждают что-то об охране здания, я отправляюсь в спальню, чтобы составить список всего того, что собираюсь сюда притащить. Во-первых, свои вещи, конечно. Во-вторых, в этой комнате действительно не хватает какого-нибудь уютного декора, который сделает ее не такой пустой. Понятно, что различная мелочевка добавится позже, но все равно нужно чем-то украсить белые стены. Разумеется, все будет согласованно с Сережей, когда его эйфория чуть спадет. Ведь сейчас он готов согласиться на что угодно, даже если я предложу раскрасить комнату в розовый и купить кровать в форме радужного пони.
Сложив список вещей в сумку, я собираюсь позвонить Шуре и поехать в свою квартиру, но голос Марго застает меня за натягиванием джинсовых шорт.
— Ася, Игорь Гром в офисе, — сообщает ИИ.
Я едва не падаю, запутавшись в одежде. А чего сейчас, а не среди ночи? Какая уж тут скромность. Можно еще заявиться к нам в Новый Год или в День Святого Валентина, почему нет-то? Все равно как родной уже, каждую неделю забегает. Я натягиваю шорты, футболку и прямо босиком иду бухтеть на правоохранительные органы, которым охота какие-нибудь органы оторвать.
Сережа и майор стоят посреди офиса и выглядят крайне агрессивно. Странно, но и Разумовский сегодня всем своим видом излучает враждебность, чего за ним обычно не водится. На появление Грома он всегда реагирует с каким-то вынужденным смирением, в бутылку лезу я. Сейчас что-то очень не так.
— Стоп, — говорит майор, заметив мой воинственный вид. — Белый флаг, Доманская. Я не к нему. К тебе.
Тогда все понятно. Подхожу к Сереже и отвожу его в сторону, пока он не вызвал Птицу намеренно. Тот церемониться не станет, а подземелье мы так и не выкопали.
— Я объяснял ему, что ты не готова, — говорит Разумовский, мрачно поглядывая на Грома. — Можешь вернуться в жилую часть, если хочешь. Тебе необязательно с ним сейчас общаться.
— Я же имею прямое отношение к делу, Сереж. Он обязан со мной побеседовать. Не переживай. — Поднявшись на носочки, целую его в уголок губ. — Просто расскажу ему то же, что и вчера.
— Хорошо, — подумав, соглашается Разумовский. Касается моего лица ладонями и добавляет: — Я буду рядом.
— Спасибо, любимый.
По лицу Грома можно предположить, что его сейчас вывернет. Сережа отходит к своему рабочему столу, я же предлагаю майору устроиться на диване. Он садится так, чтобы видеть Разумовского.
— Дубин мне все рассказал, — с ходу сообщает Гром.
Ага. Знаем мы такой прием. Сейчас он скажет, что Дмитрий меня сдал, а ему скажет, что я сдала Дмитрия. Ха. Номер не пройдет. Я смотрела «След».
— Что именно рассказал? — спрашиваю, сложив руки на груди.
— Что вы работали над делом Марии Гречкиной вместе, потому что я был занят другим.
— Помешан на Чумном Докторе, — любезно поправляю его.
— Занят, — с нажимом повторяет он.
— Помешан.
— Ася, давай не будем.
— Хрена с два, майор, будем, — сердито заявляю я. — Вы так мечтаете засадить Разумовского обратно, что только Чумного Доктора и видите перед собой во всех преступлениях. Грабитель напал? Чумной Доктор подговорил. Машину подожгли? Так Чумной Доктор же. Щенка украли? Вот козлина, Чумной Доктор этот.
— Ладно, в какой-то степени справедливо, — вздыхает Гром. — Но ты знаешь, что он творил.
Майор указывает на Разумовского, даже не глядя на него. Сережа усиленно делает вид, что работает с документами.
— Знаю. Но это не повод вешать на него всех собак. Да откройте вы глаза уже! — Я всплескиваю руками и вскакиваю на ноги. — Вокруг столько мудаков, а вы вцепились в моего! А между тем на меня нападает наркоман, которого подговорил какой-то дилер, которого с свою очередь нанял кто-то еще, а машину взрывают, скорее всего, по заказу доктора Рубинштейна. Я уже молчу про Гречкина! Да копнуть того же Рубинштейна! Подскажите-ка, майор, у нас в стране законно людей электричеством пытать? И опыты ставить?
— Так.
Гром тоже встает и поднимает руки в знак капитуляции.
— Я сейчас почти ничего не понял, — признается он. — Есть шанс, что ты все честно объяснишь?
Я смотрю на Сережу и спрашиваю:
— Прослушка блокируется?
Разумовский кивает. Перевожу взгляд на майора.
— Чай будете?
Гром несколько секунд раздумывает, принимать ли предложение, но в итоге сдается на милость обстоятельств. Видимо, решил, что от чая хуже уже не станет.
— Ты, — я указываю на Сережу, — сидишь за столом. А вы, — тыкаю пальцем в майора, — не покидаете пределов дивана. Тронете моего парня — я вас сама закопаю.
Посчитав угрозу достаточно серьезной, отправляюсь на кухню делать чай. Из недр шкафов достаю небольшой поднос, куда ставлю чайник и кружки, а также две вазочки с печеньем. В одной шоколадное совмещено с обычным, бисквитным. На тот случай, если Птица вдруг решит взять контроль. Для Сережи делаю кофе и вместе с подносом возвращаюсь в офис. Ставлю его на журнальный стол и предоставляю Грому возможность налить себе чай самому, чтобы не думал, будто я хочу его травануть. Я-то хочу иногда, но не буду. Разумовскому отношу кружку с кофе и смешанное печенье.
— Спасибо, — улыбается Сережа и тянется за поцелуем.
— Имейте совесть, — бурчит майор со своего места.
Я сажусь на диван и наливаю чай в свою кружку. Под пристальным взглядом Грома делаю глоток. Может, он еще полчаса выждет? Швыряю в него печеньем. Маневр неудачный, он его ловит. Ничего, меткость мы с Олегом тренируем. Отпив еще немного чая, я ставлю кружку на поднос и рассказываю майору веселые истории. О том, что напал на меня не грабитель, а наркоман, потому что ему мою жизнь заказали. Про то, что Рубинштейн — подлая гадина и что-то затевает, проводит какие-то непонятные эксперименты на пациентах, издевается над ними. А также упоминаю санитара, который крутился возле моей машины после взрыва. Правда, говорю, что мы его не поймали.
Воодушевившись тем, что Гром не перебивает, а внимательно слушает и даже кое-что записывает, я от начала и до конца пересказываю дело Гречкина.
— Ты могла просто сообщить обо всех уликах мне, — с укором говорит майор.
— Да? Чтобы опять виноват оказался Чумной Доктор? Нет уж.
— Он тебе что, приплачивает за защиту?
— Натурой.
— Ладно, — морщится Гром. — Ты молодец. Не думай, что я твои заслуги принижаю в деле Гречкина. Я понимаю, почему Дубин втихаря все делал. Я бы не стал с твоей шайкой связываться.
— Моя шайка от вас тоже не в восторге. Берите пример со своего напарника.
— Вот сейчас и пойду брать. Насчет Рубинштейна и всего остального… Я попытаюсь разобраться. Сама не лезь больше.
Я даже не говорю ему, что даром мне его помощь не нужна, потому что мои мальчики справятся гораздо лучше. Вместо этого сдержанно прощаюсь. Пусть теперь и полиция подключится. Авось Гром забудет про нас на пару-тройку недель. Дождавшись, когда он, нарочито игнорируя Разумовского, покинет пределы офиса, подхожу к Сереже. Тот подвигается, чтобы я могла сесть к нему на колени, и лезет обниматься.
— Спасибо, — говорит он, когда мы оба устраиваемся так, чтобы не дергать его плечо.
— За что?
— За то, что так защищаешь меня перед Игорем. Я не заслуживаю, но все равно благодарен.
Я зарываюсь пальцами ему в волосы, наблюдая, как виноватое выражение лица превращается в довольное.
— Глупости, родной. Ты не виноват ни в чем.
— Но я же на самом деле натворил все, о чем он говорит.
— Не ты. За Птицу я бы тоже вступалась, мы все-таки одна команда. Но ты не виноват в его действиях. Вы тогда были слишком разъединены и даже договориться толком не могли.
Разумовский спорить больше не пытается, потому что отлично знает про бесполезность этого занятия. Его вину за прежние бесчинства Чумного Доктора я не признаю. Он остался один, без поддержки, а единственная родная душа оказалась съехавшим от ненависти двойником, который притворялся Олегом. Так себе расклад для такого человека, как Сережа. Да и с Птицей ситуация не лучше. Забытый, озлобленный, ведомый детскими страхами. Пытающийся защитить Сережу, а делающий только хуже.
И обоих грызет собственное одиночество.
Н-да. Вот я и докатилась до того, что оправдываю маньячность Птицы. Но как иначе? Они мои, хоть и чокнутые слегка. Или не слегка. Но я все равно больше не могу не защищать их обоих.
— Мне нужно съездить за вещами, — говорю, нарушая его покой, вызванный моими действиями. — Заодно отвезу Алису к ее начальнику, чтобы она могла вернуться на работу.
— Будь осторожна, — просит Сережа, заглядывая мне в глаза.
— Буду. Давай завтра вечером сходим куда-нибудь? Возьмем табун охраны, найдем тихое место и выпьем кофе. М?
— Согласен, — быстро говорит Разумовский и с сожалением вздыхает, когда я убираю руку от его волос.
— Вот и хорошо. Пойду обуюсь и отправлюсь пинать Шуру.
— Он будет счастлив, — бормочет Сережа и вздыхает еще тяжелей, потому что я сползаю с его колен.
Да, Шура всегда рад меня видеть. Я последний раз целую Разумовского и иду собираться.
***
Конечно, Шура был рад меня видеть. А уж как он счастлив сейчас, когда я припахала его помогать мне с вещами! Вот как раз укладывает ловцы снов в коробку и ворчит о том, как мне всегда удается развести его на то, за что ему не платят. Деликатно напоминаю, что платят ему сверх всякой нормы за всю беготню со мной, но стенания не убавляются. Ясно, почему Агнесс предпочла остаться в машине.
Не обращая внимания на Шуру, аккуратно кладу в сумку поверх одежды плюшевую серую сову. Конечно, я не планирую перетаскивать сегодня весь свой хлам, в основном только одежду кое-какую. Но пару приятных мелочей решила все-таки взять. Сережа точно будет счастлив, увидев, что я всерьез таскаю в башню свои вещи.
Квартира и правда больше не кажется мне таким уж уютным гнездышком, каким представлялась, когда я только-только уехала к Разумовскому после нападения. Просто пустые комнаты. Главного нет. Меня тяготила мысль о том, что придется жить здесь в одиночестве без семьи, но и съезжаться с кем-то я не хотела, помня ужас прошлой попытки.
А с Сережей… С ним кажется возможным все.
Я закидываю спортивную сумку на плечо и отмахиваюсь от попыток Шуры побыть джентльменом. Пусть лучше коробку нормально несет. Следующим пунктом в нашем плане на сегодняшний день значится поездка в кафе, где Алиса работает официанткой. Потом отвезем ее домой, проверим, что с ее квартирой все нормально, и отправимся домой.
Завтра поеду к парню Людмилы Гайворонской, а дальше полечу в Москву, чтобы сообщить все Жуйкову. Говорить о подобном по телефону кажется мне очень плохой затеей. Я и так собираюсь опустить многие подробности, просто буду держать их в курсе. Упомяну, что тел еще не нашли, но есть вероятность, что и не найдут. Экспертиза обнаруженных нами бочек еще не завершена. Анну я пока тоже решила не навещать. Дам ей пару дней, чтобы оправиться. Есть вероятность, что она пошлет меня к черту, как напоминание о пережитом кошмаре.
Загрузив сумку и коробку в багажник джипа, сажусь за руль. Завтра еще надо будет заняться поисками машины. Негоже постоянно забирать автомобиль у Олега.
Кафе, где работает Алиса, находится почти в центре. Правда, живет она в другой стороне от башни, так что все равно придется делать крюк. Само заведение небольшое, светлое, чистое, вполне уютное. На мой вкус, многовато серого цвета, но это я уже придираюсь. Стены бы, конечно, перекрасить и побольше декоративных полочек добавить. Впрочем, все впечатление от интерьера меркнет, когда мы видим начальника Алисы, высокого мужчину лет сорока с таким выражением лица, будто ему стабильно кругом воняет. Я честно собиралась подождать снаружи, но услышав, как он орет на девушку за то, что она прогуляла свои смены, останавливаюсь. Оборачиваюсь. Козел заявляет, что теперь ей придется отработать все пропущенные дни без сохранения заработной платы.
Вот сволочь. О том, что Разумовский компенсировал ему отсутствие Алисы, он сказать не хочет? Или память коротка?
Девушка стоит перед ним, съежившись, и едва не плачет. Он все не успокаивается, продолжая распекать свою сотрудницу на глазах у персонала и гостей.
— Раз, два, — начинает считать Шура, отлично видя, что моя точка кипения пройдена секунду назад. — И-и-и… Три.
Я не выдерживаю. Быстро преодолеваю расстояние от двери до разоравшегося придурка и мягко отодвигаю Алису в сторону. А потом наступаю на начальника, который сначала смотрит на меня ошарашенно, затем набирает в грудь побольше воздуха и делает шаг вперед. Но тут же сдувается, потому что позади меня встает Агнесс и смотрит на него очень выразительно. Пользуясь собственной неприкосновенностью, высказываю ему, какой он идиот, потому что нельзя так обращаться со своими сотрудниками. Да в принципе противозаконно быть таким мерзким и пользоваться, что у некоторых людей просто нет возможности уволиться, потому что работа нужна.
Говорю я недолго, но громко. В конце перехожу на традиционный матерный, потому что послать таких козлов можно только на три буквы. Закончив, хватаю побледневшую Алису за руку и вместе с ней выхожу из кафе. Девушка испуганно смотрит то на меня, то на свое теперь уже точно бывшее место работы. Я вытаскиваю из кармана мобильник и набираю номер агента.
— Слава! — рявкаю в трубку, еще не до конца отойдя от встречи.
— Это не я, — быстро говорит он.
— Что не ты? — тут же настораживаюсь.
— Не знаю. Когда ты говоришь таким тоном, мне сразу кажется, что я накосячил.
— Не ты. Мне нужно, чтобы ты подобрал моей знакомой хорошее место работы. Используй свои контакты, все. Я сейчас подъеду с ней.
— А с каких пор мы занимаемся подбором персонала? — недовольно уточняет Славик.
— Вот прямо с этой секунды.
— Как же тебе везет, что ты такая доходная для меня, — цедит мужчина и отключается.
— Не волнуйся, — говорю я, повернувшись к Алисе. — Мы найдем тебе другую работу, где к персоналу относятся с уважением.
Слава ворчит и очень агрессивно переставляет предметы на своем столе. Но мы за годы сотрудничества успели неплохо узнать друг друга, поэтому мне не составляет труда понять, что это напускное. Он как Шура. Ему обязательно надо пожаловаться, устроить сцену и выступить королевой драмы. Алису и синеволосого наемника я благоразумно оставила в приемной, Агнесс же пожелала меня сопровождать. Доверия к Славе у нее ровно ноль.
— Вот, — агент передает мне листок с адресом и названием кафе. — Вас ждут уже. Примут железно.
Я расплываюсь в приторной улыбке.
— Спасибо, дорогой. Можно тебя поцеловать в знак моей чистой и искренней любви?
— Иди ты, Ася, с такими шутками, — бормочет он, косясь на наемницу позади меня. — Я женатый человек, между прочим.
— Буду сражаться за наши чувства на дуэли. Так что, поцелуйчика не будет?
— Сгинь с глаз моих, — просит Слава.
— Вот так всегда, — грустно говорю я и покидаю кабинет.
Следующим пунктом назначения становится квартира Алисы, где она забирает свои документы, чтобы мы могли устроить ее на новую работу. На прежнем месте она не была официально оформлена. Шура даже особо не ноет. Видимо, вжился в роль благородного рыцаря.
Добравшись до нового кафе с затейливым японским названием, я паркуюсь и пишу сообщение Сереже о том, что немного задержусь. Описываю непредвиденные обстоятельства, после чего провожаю Алису к потенциальному работодателю. Завожу ее в кабинет, улыбаюсь во все тридцать два. Директор, молодой симпатичный мужчина, отвечает тем же. Интересуется моим здоровьем и благополучием, вскользь упоминает про то, что собирается открывать новое заведение, как раз ищет место в центре. Улыбаюсь еще шире. На первом этаже башни Vmeste очень удачно не хватает кафе, чтобы сотрудники и посетители могли отдохнуть и расслабиться. Это только на наши этажи никто не заходит, на других людей полно, да и в округе тоже. Если сделать заведение тематическим, то от клиентов отбоя точно не будет.
Директор улыбается так, что лицо вот-вот треснет, и сообщает, что идея ему очень нравится. Новая работница ему нравится теперь еще больше. На том и порешили. Я жду, пока Алису оформят, а потом отвожу ее домой. Выслушав оду в свою честь, даю номер, чтобы она могла позвонить в случае проблем, и отчаливаю. Выйдя из подъезда, звоню Сереже. Наглеть в первый же день официального совместного проживания не хочется, но обстоятельства вынуждают. Разумовский, выслушав меня, заявляет, что идея отличная, и он подключит к проекту соответствующий отдел.
Совесть все равно грызет, потому что мне до сих пор кажется, что Сережа согласится сегодня на все, что угодно.
По пути в башню меня настигает звонок от Полины. Они с Лешей как раз собираются нас навестить. Мы успеваем приехать на пару минут позже, чем они. Брат с восторгом пялится на Агнесс, пока все заходят в лифт. Я сдерживаюсь от того, чтобы не дать ему волшебный подзатыльник, который напомнил бы про то, что у него есть девушка. Пусть любуется наемницей как произведением искусства. Так уж и быть. Шура и Агнесс выходят на своем этаже, мы отправляемся дальше. Один раз мне удается поймать недовольный взгляд сестры, направленный на коробку в моих руках.
В офисе, холодея от ужаса, я обнаруживаю за рабочим столом Птицу. Леша тоже запинается об порог. Пернатый оценивает ситуацию, сдержанно здоровается и вроде даже кривляться не пытается. Я быстро предлагаю пройти на кухню, но Полина заявляет, что ей и здесь нормально. Леша сетует на то, что ему очень хочется кофейку. Сестра соглашается подождать, пока я принесу кофе сюда. Смотреть на Птицу умоляюще не решаюсь. Еще подумает, что не доверяю ему.
А вот поведение Полины кажется странноватым. Неужели настолько не хочет посмотреть, где я согласилась жить?
Спорить дальше бесполезно, поэтому просто иду на кухню и готовлю напитки. Вернувшись, раздаю всем по кружке и сажусь на диван. Честно собираюсь начать говорить, но слова в горле застревают. Не хочу. Стоит закрыть глаза, как снова вижу вчерашний кошмар. Занимаясь делами, можно притвориться, что это случилось давно, а еще лучше не со мной. Теперь отрешиться не получится.
На журнальный столик опускается кружка с изображением вороны на ветке, которая держит в клюве сыр. Да, мое приобретение. Нет, мне не стыдно, я купила ее только позавчера и не успела еще звездюлей получить. От самого напитка даже со своего места чувствую запах мятного сиропа. Диван позади прогибается, а на плечи ложатся теплые ладони. Проходятся вверх и вниз. Чуть сжимают. Это не Сережа, все еще Птица. Я лишь молюсь о том, чтобы Полина не придала значения изменившемуся цвету глаз. Леша смотрит на нас, прищурившись. Расплывается в ухмылке, пользуясь, что сестра не видит, салютует кружкой. Причем не мне, а Птице. Засранец.
Я касаюсь руки на своем плече, переплетаю с ним пальцы. Пусть это не Сережа. Знаю. И буду искать поддержки именно у Птицы. Мне нужно, чтобы он держал меня, пока я буду говорить, иначе просто не смогу. Слишком ярко мелькают перед глазами картинки, слишком страшно и больно. За израненную Аню, которой предстоит пройти через ад, чтобы вернуться хотя бы к относительной норме. За всех тех, кого спасти не удалось. За тех, кто еще пострадает, когда узнает обо всем.
И я рассказываю. Рассказываю правду, потому что скрывать-то особо и нечего. Чумной Доктор не участвовал в деле, вот и изворачиваться не приходится. Это радует.
Начинаю с самого начала для Леши. Только на середине истории мой голос все-таки срывается. Опускаю взгляд в кружку с нетронутым чаем. Леша молчит, только свою чашку стискивает так, что та треснуть готова. Полина гладит по колену, что нервно дергается, удерживает его на месте. Не ругается и не пытается торопить. Она фактически меня вырастила и отлично умеет считывать все эмоции. Знает, что сейчас я в ужасе.
Поэтому и не замечает, как вздрагиваю, почувствовав прикосновение губ к плечу.
Птица. Не Сережа. Все еще не Сережа.
А самое ужасное в том, что его жест не кажется мне чужим или неуместным.
Очередной барьер внутри меня ломается с треском. Это пугает, потому что их осталось не так много, но последние самые стойкие и значимые. Те, которые не перейду. Но внутри все равно зреет настойчивое желание сказать Сереже с Птицей, что я принимаю их обоих по отдельности и в качестве одного целого, что я, возможно… Нет. Этот барьер сломан не будет.
Все-таки нахожу в себе силы рассказать о деле Гречкина до конца. Будто в кратком прикосновении умудрилась зачерпнуть еще немного энергии. Когда замолкаю, никто ничего не говорит. Леша вскакивает на ноги, меряет нервными шагами офис. На лице полное непонимание, отказ осознавать, что подобное творилось рядом. Полина со стуком ставит кружку на стол.
— Этим должна была заниматься полиция, — наконец говорит она. — Или кто угодно, но точно не ты.
— Звезды так сошлись, — вымученно улыбаюсь я.
Такое чувство, что сошлись они разом и все по мне. Сестра качает головой. Она и сама обескуражена, это видно.
— И ты еще будешь говорить, что нам не нужен Чумной Доктор? — подает голос Леша, обращаясь к Поле.
— Ты слишком мал, — строго говорит сестра. — Пока не понимаешь.
Он выразительно смотрит на нас с Птицей. Незаметно показываю ему кулак. Не время и не место для подобных речей.
— Надеюсь, что кто-нибудь сломает Гречкину хребет, — бурчит Леша.
— Гречкин ответит за все по закону, — произносит Полина.
Очень на это надеюсь.
Мы разговариваем еще около часа, в основном про мужа горничной. Теперь доказать его невиновность будет не сложно, особенно, если из Гречкина вытащат признательные показания или найдутся исполнители. Птица, стараясь быть похожим на Сережу, говорит, что найдутся. Он уверен. Полина соглашается. Знала бы она, с кем.
После их ухода, Птица возвращается за рабочий стол, а я ложусь прямо на диван, сворачиваюсь в углу, не находя сил добраться до спальни. Только говорю:
— Спасибо.
— Не мог же наш Сергей Разумовский оставить свою возлюбленную без поддержки, — пафосно заявляет пернатый, роясь в ящике стола.
— Простого «пожалуйста» было бы достаточно.
— Пожалуйста, душа моя.
Перед носом на диван приземляется какая-то деревянная коробка. Приподнявшись, обнаруживаю, что это шахматы.
— Зачем? — удивленно спрашиваю, поднимая взгляд на застывшего надо мной Птицу.
— Сыграй со мной. Или предпочитаешь отправиться спать в одиночестве? Сережа вернется только к утру.
— Я не умею.
— Я научу.
В голове живо всплывает картинка, как он, психанув, кидается этой самой шахматной доской в меня. Но и идти в спальню, чтобы забраться под одеяло и пялиться в стенку одной, мне не хочется. Просить пернатого составить мне компанию тоже не кажется уместным.
— Нужно искать способы совместного времяпрепровождения. Раз уж мы теперь будем жить вместе одной дружной семьей, — протягивает Птица с таким количеством яда в голосе, что впору захлебнуться.
Ничего нового. Сажусь и высыпаю шахматы на диван, кладу доску ровно. Вслед за своим оппонентом расставляю фигуры по клеточкам.
— Птиц, — зову, рассматривая белого коня. — Я действительно хочу быть с вами. И я от вас не откажусь.
— Когда соберешься предать нас и сбежать, душа моя, помни, что Сирия — пройденный этап. — Он забирает у меня фигуру и ставит ее на место. — Придется придумать что-то еще.
— Всегда хотела побывать в Норвегии. Говорят, там красиво. Ты не против? Можем выбрать что-то потеплее.
— Странноватый план побега.
— Тонкий намек на то, что хрен ты от меня избавишься.
— Один раз ты уже ушла.
Я кидаю в него королем, которого он легко ловит.
— Это нечестно.
Птица лишь пожимает плечами и коротко объясняет, как ходит каждая фигура. Более подробную информацию обещает рассказать в процессе. Я берусь за пешку, но прежде, чем передвинуть ее, говорю:
— Я правда благодарна тебе за поддержку, Птиц. Даже если ты просто играл Сережу, мне это было очень нужно. Спасибо.
Посчитав свой моральный долг выполненным, чуть приподнимаю фигуру, чтобы поставить на другую клетку. Но Птица планам мешает, перехватив руку. Я думаю, что неверно поняла правила, и он сейчас перенаправит ее. Вот только ничего подобного не происходит. Он лишь подносит мою ладонь к лицу и касается губами кожи. Тут же отпускает. Смотрит так, что самое время пожелать спокойной ночи и сбежать от этого хищного, ни на что не похожего голода. Но я лишь смотрю в ответ, пока он взглядом не указывает на доску.
— Твой ход, душа моя.
Мы же сейчас про шахматы, да?