Часть 51
Мне снится шелест крыльев и черные как смоль перья, которые так приятно ощущаются на оголенной коже плеча. Чьи-то пальцы (мои?) гладят их снова и снова, будто не могут насытиться этой восхитительной близостью. Мне снится…
Снится, как огонь пожирает все вокруг, включая меня.
А потом я просыпаюсь, почувствовав шевеление рядом. Жуткая картина все еще стоит перед глазами, поэтому резко оборачиваюсь и слышу болезненный стон.
— Вот черт, прости, пожалуйста, — шепчу я, отодвигаясь подальше от так неаккуратно задетого плеча.
— Ничего, — бормочет Сережа, переворачиваясь на спину. Откидывает взъерошенные волосы с лица и добавляет: — Зато подействовало лучше любого будильника.
— Это не повод для шуток, — хмуро замечаю и тянусь, чтобы проверить, не сбилась ли повязка.
— Похоже, Птица вчера неплохо развлекся, — говорит Разумовский, подставляясь под прикосновение.
Моя рука замирает. Весь ужас случившегося доходит до меня только сейчас. Нет, нет, нет, нет, нет. Какая же дура, просто нереальная идиотка! Что вообще вчера творилось в этой глупой блондинистой голове?!
Я отползаю от Сережи подальше и медленно съезжаю на пол, мечтая только о том, чтобы было возможно заползти под диван и никогда больше не являть свою бесстыжую сущность миру. Разумовский сначала удивленно хлопает глазами, потом спрашивает, что со мной. Не дождавшись ответа, подвигается ближе к краю дивана, поморщившись.
— Не шевелись, — тихо прошу, увернувшись от его руки. — Больно будет.
— Ася, что происходит? — повторяет Сережа, и на сей раз в его голосе слышится нешуточное беспокойство. — Ась?
— Я все объясню, — жалобно пищу, съежившись под его взглядом, полным волнения. — Прости меня.
Чувствую себя отвратительно, будто вот-вот вывернет наизнанку. При этом какой-то крошечной частью сознания я понимаю, что ничего страшного-то и не произошло. И, если ему, Птице, понадобится, я повторю. Однако, все остальное вопит от ужаса, ибо уже представляет, как Сережа отреагирует на мои вчерашние действия.
— Просто он был такой уставший, и выглядел каким-то расстроенным, да еще и сам на контакт пошел, а я очень хотела его успокоить, ведь мне не все равно, но не так не все равно, как тебе может показаться, по-другому не все равно, не так не все равно, как мне не все равно по отношению к тебе, ведь тебя я люблю, а он часть тебя, и мне совсем не хотелось видеть его таким подавленным, и прости меня, пожалуйста, я понимаю, что мои действия тебя ранят, но…
Сережина ладонь накрывает мои губы, недвусмысленно намекая на то, что лучше бы сейчас заткнуться. Послушно замолкаю, глядя на его ошарашенное лицо.
— Теперь я понимаю, как ты себя чувствуешь, когда так накрывает меня, — бормочет он, принимая сидячее положение. Убирает ладонь от моего лица и просит: — Сядь, пожалуйста, рядом.
Поколебавшись, все-таки возвращаюсь на диван.
— Птица оставил мне все воспоминания о вчерашнем дне, — говорит Сережа, беря мою руку в свои. — Тебе не за что извиняться.
Я дергаю плечом в ответ на его попытку подтянуть меня поближе. Разумовский хмурится.
— Ты так жалеешь о том, что потянулась к нему? — спрашивает он, всего на одно мгновение глянув в сторону.
— Нет, — тут же отвечаю я. — Совсем нет.
— Что тогда?
— Просто боюсь, как ты это воспримешь. Не хочу, чтобы тебе было больно. Мне… Мне показалось, что я была ему нужна. И я ответила. И не жалею об этом. Вы оба для меня дороги, я не хочу просто стоять в стороне, когда одному из вас паршиво.
— Спасибо, — говорит Сережа, улыбнувшись. Все-таки умудряется заставить меня сесть ближе и обнимает, успокаивающе гладит по голове. — Я не злюсь и не расстраиваюсь, не волнуйся об этом. Он отвергает мою заботу, но хотя бы принимает твою.
Разумовский двигается назад и ложится. Сопротивляться ему не могу, опасаясь навредить раненому плечу. Он и так вздрагивает, когда неосторожно задевает спинку дивана. Вместо того, чтобы лечь рядом с ним, двигаюсь назад.
— Нужно нанести мазь, — говорю я, собираясь встать. — И принесу еще льда.
— Успеем, — шепчет он, не отпуская мою руку. — Побудь со мной немного. Пожалуйста. Мне это нужно.
И смотрит так, что отказать ему нет ни малейшего шанса. Что ж, от пары минут ничего не случится. Надеюсь. Я осторожно пристраиваюсь рядом, а Сережа спускается немного вниз и обнимает меня, уткнувшись лицом куда-то в район груди. Чувствую, как он дергается, пытаясь лечь поудобнее. Вздохнув, поворачиваюсь на спину, аккуратно перетягиваю его на себя. Совсем как с Птицей вчера. Насильно выкидываю из головы это сравнение, совсем неуместное.
Сейчас мне не нужно сдерживать порывы, напоминая себе, что рядом со мной другой человек, не привыкший ни ко мне, ни к проявлениям какой-либо нежности с моей стороны. Совсем наоборот. Сережа всем своим существом тянется к ласке и теплу, будь то поцелуи, прикосновения или слова. Я глажу его по волосам, спускаясь на шею, привычным движением провожу по здоровому плечу, бережно прижимаю к себе, чуть-чуть царапая спину. По памяти считаю родинки. Сережа сдвигается еще немного, чтобы поцеловать меня в шею, и касается лбом моего подбородка. Тут же наклоняю голову и приникаю к коже губами.
— Солнышко мое, — тихо говорю, вернув руку к его волосам. Второй поправляю повязку. — Что тебя беспокоит? Расскажи мне, родной.
— Я не ревную, — тут же предупреждает Разумовский и уже тише продолжает: — Просто не могу отделаться от мысли, что он может понравиться тебе больше, чем я.
— Такого не будет, — заявляю, даже не раздумывая. Тут и раздумывать-то не о чем. — Никогда, слышишь?
— Просто детские комплексы, — произносит он и улыбается, немного грустно. — Но я не против, если мы оба будем тебе нравиться одинаково.
— Здорово. Ментальный тройничок. Всегда мечтала. А, еще же Олег. Вряд ли он, конечно, захочет лезть к нам в кровать, так что будет свечку держать.
— Ася, — смеется Сережа и вздрагивает. Я предусмотрительно придерживаю раненое плечо. — Я же серьезно.
— Так и я тоже. А еще мы купим домик у моря и будем жить счастливой шведской семьей. Плюс чихуахуа, мопсы, таксы там всякие. Чтобы Волкову было не скучно. Только сначала надо надрать зад Рубинштейну и Гречкину. И от Грома отделаться. Впрочем, можно же и его пригласить в нашу счастливую семью. Как думаешь, оценит?
— Сомневаюсь, — полузадушенно шепчет Сережа, стараясь подавить смех. — Но все, что было до Рубинштейна, мне нравится. И про Птицу я правда серьезно говорил. Рубинштейн сделал нас более… — Разумовский замолкает, подыскивая слово. — Более разделенными. И объединил одновременно. Думаю, он бы хотел продолжить свои эксперименты.
— Перетопчется, — мрачно говорю, крепче обнимая свое сокровище. — Лично поднесу Птице колбу с горючим, чтобы он сжег его к чертовой бабушке. А потом еще раз, мало ли. Хотел он. Пусть засунет свою хотелку куда подальше. Я вас ему не отдам, мои и точка.
Сережа приподнимается и смотрит на меня, и в этом взгляде искренность мешается с какой-то потаенной болью, которая режет не хуже ножа. Не должно быть на его лице такого выражения, никогда больше. Я не устану повторять ему, как он любим и важен, лишь бы стереть оставшуюся в нем горечь. Все закончилось, не будет больше ни одиночества, ни больницы, ни кошмара, я в лепешку разобьюсь, но не позволю никому навредить ему. Им обоим.
— Я и мечтать не мог о таком. О тебе. Это немного странно. — Он хочет поднять руку, но вовремя вспоминает, что не стоит. Касаюсь его лица ладонями, пальцами оглаживаю скулы. — Я так привык отдавать, делать что-то для других, пытаться улучшить чьи-то жизни, подарить будущее. Для себя сделал только башню, чтобы держать весь мир подальше. Всегда думал, что мне самому нельзя наслаждаться жизнью, что не заслужил. Что буду один. А тут ты появилась и доказываешь обратное. И мне хочется не только отдавать, но и брать что-то для себя.
— Бери, — говорю, притягивая его ближе. Сережа касается лбом моего и закрывает глаза. — Я только за.
— Не хочу тебя пугать, — на грани слышимости произносит он, смещаясь куда-то в район шеи, горячим дыханием посылая по коже табун мурашек. — Но думаю, что напугаю, потому что люблю тебя слишком сильно.
— Не напугаешь.
Зато нас пугает Марго сообщением о том, что пора вставать. Никто вчера не додумался отключить будильник, и поэтому сейчас вместо романтики, которую можно ждать после таких признаний, мы просто вместе хохочем.
— Так, все, — выдавливаю я, заметив болезненную гримасу на Сережином лице. Стучу его по другому плечу. — Вставай, гений. Лечить тебя будем.
Прежде, чем снова втирать мазь, отправляю его под прохладный душ, а сама достаю из морозилки лед, попутно заказывая завтрак. День сегодня будет жарким, и мне совсем не хочется идти на пробежку, да и о больном надо позаботиться. Могу придумать еще пару отмазок, но и этих вполне хватит. Я включаю чайник и иду проверять, как там Разумовский. Сережа как раз роется одной рукой в шкафу, стоя только в штанах. Вытаскивает футболку и улыбается, когда меня видит. Командую ему сесть на кровать. Улыбается шире. Ой, блин. Нашел время.
— Сильно болит? — спрашиваю я, осторожно прикладывая к плечу пакет со льдом, завернутый в полотенце.
— Нет, — помедлив, отвечает Разумовский.
— А если честно?
— Очень, — вздыхает он.
Чертов Птица. Из всех возможных личностей нам досталась самая звезданутая. Ладно, зато свой. Куда уж теперь от него денешься.
Я уношу лед обратно на кухню и возвращаюсь с мазью, чтобы осторожно нанести ее на кожу. Проступающие синяки делают мне почти физически больно. Прежде, чем покрыть их лекарством делаю то, что не смогла вчера. Наклоняюсь и легко-легко целую кожу под одобрительный вздох. Сережа поворачивает голову, чтобы урвать еще и поцелуй в губы. Отстранившись, сажусь позади него, чтобы было легче замазать оставшиеся участки.
— Спасибо, — говорит Разумовский, когда я берусь за бинт.
— Поблагодаришь меня, когда я скину костюм Чумного Доктора с крыши.
Снова прошу Марго дать мне инструкцию и бережно накладываю повязку на Сережино плечо. Закончив, еще раз целую его и направляюсь в душ сама. Есть у меня ощущение, что я еще не до конца проснулась, поэтому холодная вода будет очень кстати. Сбросив одежду на пол, захожу в кабинку и регулирую температуру, попутно зевая. Хочется вернуться в кровать и поспать еще, но сегодня есть дела, Славик все еще желает меня лицезреть. Пока еще живьем, надо ловить момент.
Я подставляю лицо под прохладные струйки воды и вздрагиваю, когда слышу, как отодвигается створка душевой кабины.
— Ну какого черта, а? — бормочу я.
Делаю шаг назад и натыкаюсь на теплое тело без малейших признаков фиксирующей повязки.
— Соскучился, — сообщает Сережа, поцеловав мое плечо. Чувствую его улыбку. И руки на талии.
Медленно поворачиваюсь, чтобы не сделать больно. Он смотрит на меня вопросительно, как и всегда. Вместо ответа прижимаюсь плотнее, кладу ладонь на грудь, губами собираю с кожи капли воды, успевшие попасть на нее. Здоровую руку Сережа вплетает мне в волосы, мягко заставляет поднять голову и встретить долгий и безумно нежный поцелуй. Издаю какой-то полузадушенный писк от неожиданности, когда он поворачивается вместе со мной. Стена приятно холодит кожу на спине. Его правая рука перемещается с талии на бедро.
Сережа останавливается и выдыхает сквозь зубы.
— Это была плохая идея, — сообщаю я, глядя в расстроенные синие глаза. — И место точно неудачное сейчас.
— Прости, — говорит Разумовский, кивнув.
Чудо в перьях. Он все еще стоит ко мне очень близко, поэтому нетрудно почувствовать, как сильно он скучал. Впрочем… Впрочем.
— Можем по-другому, — предлагаю я, улыбнувшись. Опускаю взгляд вниз, потом снова смотрю в глаза. Закусываю губу.
Качает головой, отворачивается, отходит. Черт.
— Сереж, — зову, не давая ему уйти от меня.
— Я все порчу? — тихо спрашивает он.
— Только экологию, — отвечаю, указав на до сих пор работающий душ. Снова припадаю губами к груди, целую влажную кожу. — Не уходи. И не думай ни о чем. Кроме этого.
Я веду ладонью по напряженному животу и останавливаюсь только тогда, когда достигаю своей цели. Сережа вздрагивает, подается вперед, когда я касаюсь пальцами головки, провожу ими по всей длине. Он прижимается лбом к плитке позади меня, здоровой рукой обнимает за плечи. Я целую так удобно подставленную шею, продолжая медленно ласкать его. Мучительно медленно, знаю. Но позвольте даме хоть немного поиграться.
— Ася, — шепчет он на выдохе.
— Да, любовь моя? — спрашиваю, почти остановившись.
— Ты точно убьешь меня, — бормочет Сережа.
— Может быть.
Свободной рукой глажу по ребрам, перехожу на спину, чтобы прочертить маленькие дорожки ногтями.
— Ася, пожалуйста, — тихо говорит он, подрагивая.
— Я могу сделать это иначе. Приятнее.
— Нет, — тут же отзывается Сережа, замерев.
— Тише. — Глажу напряженную спину, успокаивая. — Просто дурачусь, прости. Все будет так, как ты захочешь.
Больше не пытаюсь дразнить его и немного отстраняюсь, чтобы ухватить с полки какой-то гель для душа. Их я притащила сюда великое множество, люблю разнообразие. Сережа следит за моими действиями, когда я лью гель на ладонь и размазываю его по пальцам, скольжу вниз. Обхватываю твердый член и начинаю плавно двигать рукой. Разумовский еще несколько секунд смотрит, после чего опускает голову, впивается сначала губами, а потом и зубами мне в шею, вырывая из горла несдержанный стон. Ускоряю движения, другой рукой провожу по тяжело вздымающейся груди. Буквально кожей ловлю его отчаянное желание. Наконец чувствую, как он подается бедрами вперед за моей рукой, слышу тихий стон над ухом.
У самой все плывет в голове от возбуждения, и лишь ради одного этого звука можно умереть.
— Вот так, мой хороший, — шепотом говорю, снова переводя ласки на головку, осторожно нажимаю большим пальцем. — Ты такой чудесный. Я очень хочу попробовать тебя на вкус.
— Вряд ли тебе сейчас понравится, — хрипло произносит он. — Ася, прошу…
— Как ты хочешь?
— Быстрее, пожалуйста, я…
Он не договаривает, задыхается, когда я выполняю его просьбу, плотно сжимая пальцы. Обнимаю его другой рукой, прикусываю место между плечом и шеей. Сережа тяжело дышит, следует за моими движениями. Отзывчивый, любимый, мой. Конечно, я и раньше касалась его так, но он никогда не позволял доводить себя до края. Хочу заглянуть ему в глаза, и Сережа, будто прочитав мысли, поднимает голову. Но я ничего не успеваю увидеть, потому что он тут же целует меня. Так сильно и глубоко, хочется, чтобы это продолжалось вечность, несмотря на то, что внизу живота напряжение настолько сильное, что почти больно.
Он упирается рукой в стену позади, а я чувствую, как его спина содрогается, и ловлю губами хриплый, такой восхитительный стон, ощущая под пальцами вожделенную пульсацию. Продолжаю целовать, теперь совсем легко, ладонь едва скользит, проводя через последние мгновения удовольствия.
— Ты меня с ума сведешь, — говорит Разумовский, выдохнув.
— Таков план.
— Это работает в обе стороны.
Он настойчиво заставляет меня повернуться к себе спиной, кладет правую руку мне на талию. Левой проводит от горла до груди, а я послушно подставляюсь под такое желанное прикосновение. Вот только пальцы лишь слегка задевают сосок и идут дальше, по ребрам, оглаживают живот, спускаются все ниже, но недостаточно низко. Протестующе дергаюсь.
— Плечо, — напоминает, целуя меня в шею.
Вот бестия. Я замираю, чтобы не сделать ему больно неосторожным движением, и стараюсь дышать хоть как-нибудь. А чертова рука продолжает кружить по животу, спускаясь дальше очень медленно. Я кладу ладони на стену, чтобы получить хоть какую-то опору, и очень вовремя, потому что его пальцы почти сразу же оказываются именно там, где мне больше всего нужно.
— Так? — дразняще спрашивает он, прикусив самый кончик уха.
Я киваю, буквально сходя с ума от неторопливых, осторожных движений и невозможности толком повлиять на них. Дышать тяжело, потому что мир сужается до этой проклятой душевой кабинки. Я уже возбуждена до предела, мне хочется стонать в голос, да и почему, собственно говоря, нет? Похоже, этот звук напрочь отбивает у Сережи желание играть. Он прижимается ко мне теснее, а палец одним движением оказывается внутри меня и почти сразу к нему добавляется второй. Еще один трет до предела чувствительную точку.
Я выгибаюсь и поворачиваю голову, чтобы поцеловать его, раскрыть губы навстречу горячему и настойчивому языку. Все. В голове больше ничего нет. Пальцы двигаются быстрее и резче, именно так, как жаждет тело. Я вскрикиваю, почувствовав накрывшую меня жаркую волну, дарящую желанное освобождение. Сережа продолжает двигать пальцами, теперь уже медленнее, пока я дрожу в его руках от наслаждения. Прикусывает нижнюю губу и убирает руку, просто обнимает, уткнувшись лицом в шею.
— Люблю тебя, — шепчет он.
А вода так и льется. Экологов бы хватил инфаркт.
***
Инфаркт настигает меня, но позже, когда я обнаруживаю миллион пропущенных от Полины. Ох. Интересно, когда там ближайший рейс на Шпицберген? Морально подготовившись, перезваниваю. Трубку она берет на втором гудке.
— Где тебя носит? — каменно-спокойным голосом интересуется сестра.
— В душе, — честно отвечаю.
— Он тебя там утопил?
— Не понимаю твоих грязных намеков.
— Жду тебя через два часа в кафе напротив моего офиса. Опоздаешь — убью.
— Встань в очередь, — бормочу я, кидая телефон на кровать.
Времени как раз хватает на то, чтобы повторно нанести на Сережино плечо мазь, забинтовать и одеться. Наскоро попрощавшись с Разумовским, я звоню Шуре, вытаскиваю проклинающего меня наемника из кровати и подталкиваю к лифту. Уже почти приехав на первый этаж, понимаю, что забыла предупредить Агнесс. Но все мои волнения оказываются напрасными, потому что она ждет нас внизу. Оперативненько.
В кафе со мной тащится Шура, наемница остается в машине, на заднем сиденье. Говорит, что очень хочет дождаться еще одного подрывника. Заранее ему сочувствую, она же его об колено сломает.
Полина ждет нас за столиком.
— Страшная женщина, — вздыхает Шура, подталкивая меня в ее направлении. — В хорошем смысле.
— А в душе он вас тоже охраняет? — спрашивает сестра, глядя на наемника, который не особо изящно приземляется на соседний стул.
— Сами справляются, — радостно сообщает он.
— Справляемся, — скромно подтверждаю я.
Полина рассказывает последние новости о своем подзащитном, которого ей навязала непутевая сестра. Пока ничего глобального не происходит, следствие зашло в тупик. Этому способствовало еще и то, что в отделе рухнула вся электронная картотека и еще много чего компьютерного. Вирус какой-то, должно быть.
— Ужас, — протягиваю я и запихиваю в рот большой кусок жареного картофеля.
— Ага, — поддакивает Шура, повторяя за мной.
Сестра окидывает нас по очереди подозрительным взглядом, но не комментирует это. Веселее становится только тогда, когда с подзащитного мы переходим на мою машину.
— Ну, — глубокомысленно заявляю я, ковыряя стейк. — Пока мне новая не по карману.
Полина смотрит в сторону джипа на парковке.
— Это Олега, — поясняю я. — Он поделился.
— Чем ещё вы делитесь? — с сомнением спрашивает Поля.
— Сборниками медитаций и цветными ручками, чтобы мандалы раскрашивать. Что касается машины — попробую купить что-нибудь подержанное.
— Ты в курсе, что встречаешься с миллиардером? — уточняет Шура.
— Отстань, а?
— Я просто уточнил. Вдруг ты не знаешь.
— Она не примет от него машину, — говорит сестра, закатывая глаза.
И оба смотрят на меня, как на дуру. Да ну их. Хуже становится только тогда, когда всплывает тема про казино, которое разворошил Чумной Доктор. Шура как-то очень уж внимательно разглядывает летнее меню. Я вообще тапочкой прикидываюсь. Не видела, не в курсе. Нет, ну казино-то незаконным было. Ничего страшного тогда. Но так делать плохо, очень плохо, очень-очень.
К Славику я еду, чувствуя себя блондинкой из старых отвратных анекдотов. Прикидываться таковой перед сестрой мне совсем не нравится, но лучше так, чем вмешивать ее во все это. И вообще, Птица же никого не убил. Просто накрыл подпольное казино, немного попироманил, поджег зад владельцу. Не до смерти же. Мы и так его тыркаем постоянно нравоучениями и заповедями, пусть расслабится человек.
Боже, я сочувствую Птице. Мой мозг остался на полу ванной.
В офис агента я поднимаюсь вместе с Агнесс. Ириша старается проявить профессионализм и не выдать своего потрясения, но получается так себе. Девушка то и дело возвращается ошарашенным взглядом к наемнице, которая выглядит так, будто в бараний рог скрутила уже не одного мужика. Собственно, так оно, скорее всего, и есть. Да, она нереально крута.
Славик давится чаем. Я сажусь напротив, Агнесс становится чуть позади, внимательно осматривая кабинет. На молчаливый вопрос агента объясняю, что мою машину недавно взорвали, и Сережа нанял мне телохранительницу.
— Конкуренты, — добавляю я.
— Твои? — испуганно спрашивает мужчина.
— Слав, ты с дуба упал? — заботливо интересуюсь, приподняв брови. — Мои разве что красками зальют. Сережины, конечно.
— До выставки хоть доживи, — прокашлявшись, просит агент.
Ее мы дальше и обсуждаем, темы покушения больше не касаясь, к моему счастью. Дальше у меня никаких дел нет, кроме вечернего дежурства, поэтому возвращаемся в башню. Волков раздает инструкции, мне лишь приказывает не выходить из машины, даже если перед ней воскреснет Леонардо да Винчи. Стереотипщик. Напоследок вручает обещанный нож, а Шуре и Агнесс к остальному вооружению дает еще и новые шокеры, которые выглядят как обычная дубинка. Я тоже такой прошу. Олег берет меня за плечи, разворачивает к двери и недвусмысленно подталкивает в ее сторону.
Говорю же, жмот.
Есть причина, почему я напросилась на эту дату, ведь велика вероятность, что новую жертву привезут сегодня или завтра, если верить списку, где похищали детей за три-четыре дня до смерти. Предполагаемой смерти. Прошлая такая неделя результата не дала. Четкой системы, сколько жертв должно быть в месяц, у преступников нет.
Вот и сейчас я сижу на водительском кресле и бесцельно пялюсь в лобовое стекло. Мы заняли место на парковке соседнего магазина, отсюда хорошо видно машины, которые подъезжают к ресторану. Ни одной нужной. Сегодня нас в джипе четверо, кроме двух наемников к нам присоединился еще и Дубин. Теперь мы все весело и задорно молчим. Идея с караулом уже не кажется такой уж крутой. Сначала мы хотели заехать за ресторан, но обнаружилось, что туда никак не попасть, там забор. Это значит, что машина преступников остановилась перед ним, а потом они двинулись пешком.
Я зеваю и падаю на руль.
— Поспи, — предлагает Агнесс с заднего сиденья. Шура рядом со мной согласно кивает.
— Не хочу пропустить их, — отказываюсь и стучу пальцами по шершавой поверхности. — Вдруг повезет.
Ответом мне служит молчание. Знаю. Я всерьез задумываюсь, чтобы попросить Олега взять ресторан штурмом. А если ничего не найдем, то скажем, что ошиблись. Кружок икебаны искали, неловко вышло.
Опять зеваю, но продолжаю упорно вглядываться вдаль.
— Их двое? — внезапно спрашивает Дмитрий.
— Кого? — уточняет Шура.
Я поворачиваюсь, чтобы удивленно посмотреть на полицейского. Он отвечает взглядом глаза в глаза. Может ли быть, что Дмитрий сейчас говорит именно о том, о чем я подумала? Интересно.
— Да, — коротко отвечаю и отворачиваюсь.
— Я так и понял, — тихо произносит он.
Ну хоть кто-то. Я бы на месте майора Грома почаще прислушивалась к напарнику, он явно посообразительней будет.
— Давно? — снова подает голос Дубин.
— Давно.
— А тогда кто был?
— Второй.
— Ребят, вы курнули втихаря? — спрашивает Шура. — Я сейчас наркоконтроль позову.
Нам тут другая служба нужна, в белых халатах.
Или с погонами, но уже не для нас. Я едва не прилипаю к стеклу, когда замечаю серый Хендай, проезжающий мимо. Таких мы видели уже десяток за сегодня, но на сей раз номера на нем именно те, что нам нужны, и заворачивает он за ресторан, а не едет прямо. Будто издалека слышу, как Агнесс связывается с Олегом и попутно говорит подскочившему Дубину сидеть на месте. Шура весь подбирается, но покинуть машину тоже не спешит. Я вцепляюсь в руль. Если мы правы, то в той чертовой тачке сейчас беспомощная жертва. Сколько времени понадобится Волкову, чтобы приехать сюда с группой людей? Что эти твари успеют сделать за это время?
Я ерзаю на месте, Шура ловит мой взгляд, хмурится.
— Ладно, — наконец говорит он. — У тебя только бабочка?
— Да, но пользоваться им я пока не умею.
— Тут все просто: тыкаешь в человека. Если кровь идет у него, то ты молодец. Если у тебя, то переверни нож.
— Дай ей шокер, — советует Агнесс и открывает дверь.
— Мы идем туда? — настороженно спрашивает Дубин.
Шура поворачивается к нему.
— Предпочитаешь подождать?
— Нет, — решительно заявляет Дмитрий.
Я выскакиваю из машины, краем уха слушая перепалку насчет отсутствия у полицейского оружия, и иду вслед за Агнесс. Выглядим мы до черта подозрительно, потому что наемница одета сплошь в черное, я же семеню рядом в джинсах и футболке. Ну, еще шокер за ремень прицепила. Женщина на ходу расстегивает куртку, под которой теперь видно кобуру. А я-то думала, зачем она ей в такую жару.
— Камеры, — говорит Агнесс, останавливая меня. — Звони Разумовскому.
Мы застываем возле поворота, а я спешно достаю из кармана телефон. Сережа быстро понимает, чего мы от него хотим, и сообщает, что Олег уже взял людей и находится в пути. Это все, конечно, отлично, но ждать его мы не можем, слишком рискованно для жертвы. Разумовский, мягко говоря, не в восторге. Я лишь прошу его мне довериться. Сережа бормочет про запрещенные приемы, но уже через пару минут говорит, что все готово, нас не увидят. К нам как раз присоединяются Шура и Дима.
— Вы оба идете позади, — командует Агнесс мне и Дубину.
— Ты особенно, — говорит мой бравый телохранитель полицейскому. — За эту дамочку мы головой отвечаем, так что за собой сам присмотришь.
— Я справлюсь. Ася, тебе лучше остаться снаружи, — неуверенно произносит Дима, глянув на меня.
— Она все равно полезет, — заявляет Шура. — Пусть хоть под контролем будет.
Закатив глаза, выглядываю из-за угла. Ворота закрыты, забор высокий, кирпичный. Наверху острые пики, якобы декоративные. Никаких выступов, зацепиться не за что. Агнесс идет вперед, тоже осматривается. Вокруг никого, волноваться о камерах теперь тоже не нужно. Можно попробовать взломать электронный замок на воротах, если кто-то из моих спутников таким навыком владеет. Меня Олег еще не учил этому.
У Агнесс другой план. Мне казалось, что забраться по такому забору невозможно, но теперь я, раскрыв рот от удивления, смотрю, как она дает невозможному пинок. Каким-то неимоверным образом наемница находит, за что можно зацепиться, и поднимается вверх, к пикам.
— Охренеть, — выдавливаю я, когда Агнесс ловким движением перелезает через острую ловушку.
— Обычное дело, — пожимает плечами Шура.
Некоторое время ничего не происходит, но потом ворота открываются. Оказывается, что изнутри для этого надо было нажать всего одну кнопку. Я-то думала, там какая-то пятиступенчатая система защиты. Такие вообще бывают? Надо узнать, интересно же. А пока мы заходим внутрь небольшого дворика, где ничего нет, кроме неприметной обычной двери. Шура достает отмычки. Присмотревшись, я подхожу и дергаю ручку на себя, предусмотрительно встав в стороне. Открывается без проблем.
— Ну и дилетанты, — тихо бормочет наемник.
Агнесс от комментариев воздерживается. Достав внушительного вида пистолет, она проскальзывает внутрь и скрывается в темном коридоре. Шура следует за ней, махнув мне рукой. Переглянувшись, мы с Димой крадемся туда же. Дверь я оставляю приоткрытой, чтобы хоть как-то разглядеть путь. Перед нами крошечный коридорчик и лестница, ведущая вниз. Освещена только площадка у последней ступеньки. Агнесс и Шура идут бесшумно, я стараюсь делать так же, но вряд ли успешно. Чтобы не загреметь вниз, приходится держаться за стену.
Площадка упирается в еще одну дверь. Камеры есть и здесь, поэтому я очень надеюсь, что Сережа вывел из строя их тоже. Он про какой-то вирус бормотал или что-то вроде того. Никогда бы не подумала, что Разумовский может таким заниматься. Впрочем, он же гений. А тут дело серьезное, да и с Птицей они неплохо сейчас спелись. Вот от него пакостей можно ждать запросто.
Из-за двери слышна какая-то возня и сдавленный девичий крик.
Агнесс и Шура действуют в тандеме. Пока он открывает дверь, она следит за тем, чтобы никто оттуда на него не напал. Нам они дают знак остаться здесь, а сами заходят внутрь. Я успеваю заметить только какое-то полутемное помещение с серыми стенами. Подвал? За дверью что-то падает, через пару секунд мы слышим обрывки диалога. Я осторожно заглядываю в комнату.
Один мужик валяется на полу, второй, стоя у дальней стены, прижимает к себе насмерть перепуганную молодую девушку, которая едва держится на ногах. К ее горлу приставлен нож, а похититель угрожает позвать охрану.
— Зови, — спокойно предлагает Агнесс, убирая пистолет в кобуру. — Только ты будешь уже мертв, когда они придут. Оно того стоит? Если отпустишь ее сейчас, я дам тебе уйти.
— Так я тебе и поверил, мразь поганая, — выплевывает мужик, но по глазам видно, что если б на бритой голове были волосы, то он бы уже поседел.
— Дело твое.
Агнесс кивает Шуре, тот вскидывает пистолет с глушителем.
— Стой! Стой, хорошо, ладно! — частит похититель и отталкивает от себя девушку. Та падает на пол и плачет.
Бритоголовый держит нож перед собой и медленно идет к двери. Вот дурак. Едва он проходит мимо Агнесс и поворачивается к ней спиной, то почти тут же падает, а над ним стоит Шура. Мужик хрипит под его ботинком, который давит ему сзади на шею, и ругается отборным матом, в основном на Агнесс.
— Так я тебя и не трогала, — философски заявляет она, стягивая наручниками руки второго похитителя.
Тот, видимо, еще жив. Ругань стихает, потому что неудачливый беглец получает по голове. Его тоже сковывают, только потом разрешают мне подбежать к девушке. С ней все в порядке, только щека покрасневшая. Зовут ее Лена, и она просто весело проводила время в баре, а потом собралась домой. Тут и эти подоспели. Я предлагаю ей подождать здесь, но она отказывается, торопится уйти. Дима пытается уговорить ее остаться, когда дверь, ведущая на лестницу, открывается, и в комнату вваливается отряд вооруженных людей. Сначала пугаюсь, но Агнесс и Шура остаются спокойны. Я тоже замечаю знакомую экипировку, хоть лица и закрыты защитными масками.
— Ты слушаться когда-нибудь начнешь? — спрашивает Олег, подходя ко мне.
На нем все тот же черный плащ, в котором я его когда-то встретила, только под ним теперь спецодежда. Носить шлем ему, похоже, не по статусу.
— Нет, — честно отвечаю, поглаживая трясущуюся девушку по плечу. — Успокойся, это свои.
— Здесь останься, — командует Волков и раздает указания наемникам.
Из этой комнаты куда-то ведут еще три двери, поэтому группа разделяется. Агнесс присоединяется к ним, Шура остается с нами. Дубин хочет тоже пойти, но ему не очень вежливо велят не мешаться под ногами. Тут я ничего не говорю, лучше не пускать туда полицейского без оружия. Чтобы как-то подбодрить обиженного Диму, прошу его вывести девушку на улицу и посадить в джип, отдаю ключи. Приподнявшись, краем глаза замечаю движение позади.
Действую быстрее, чем думаю. Выхватив новый шокер, нажимаю на показанную ранее кнопку и со всей силы бью чудо-дубинкой бритоголового, который каким-то чудом сумел освободиться и нацелился на Шуру. Похитителя заметно перетряхивает, он беззвучно кричит и падает.
— Его могу кошмарить только я, — мрачно сообщаю хрипящей тушке.
— Это было бы мило, если б не было правдой, — бормочет Шура, глядя на бритоголового. — Смотри-ка, от наручников избавиться смог.
Дима и несчастная Лена огибают нас по широкой дуге и скрываются за дверью на лестницу. Мы оттаскиваем похитителей к стене и приковываем к трубе, которая уходит вверх, и ждем. Рядом стоит потрепанный кожаный диван, но садиться на него нет никакого желания. Грохот, крики и редкие выстрелы слышно не очень хорошо, но и этого хватает, чтобы понять, как там весело. Вопросительно смотрю на Шуру.
— Неа, — качает головой он. — Вот сейчас точно нет. Рыпнешься, я и тебя свяжу.
— Тиран, — обиженно заявляю, сложив руки на груди.
Одна из дверей распахивается, открывает ее наемник с ноги. На руках заносит в комнату полуголую девушку.
— Сюда, — быстро говорю я, указывая на диван.
Мужчина кладет ее на потрепанные подушки и глухо сообщает:
— Вторая мертва. Мы там почти закончили.
Маты от Шуры я слышу редко, но сегодня как раз такой случай. Девчонка чуть жива, вроде в сознании, а вроде и нет. Скорее всего, ее чем-то накачали. Светлые волосы спутались, на худом изможденном теле куча синяков разной степени давности. Эротическое белье выглядит какой-то насмешкой. Шура снимает куртку и пытается надеть на девушку, но она шарахается от него в ужасе и едва не падает с дивана. Я успеваю удержать ее.
— Все хорошо, — мягко заверяю, проглотив ком в горле. — Теперь все хорошо, никто тебя не тронет, обещаю. Мы поможем.
Я беру у Шуры куртку и бережно заворачиваю в нее изможденную девушку. Боже, да ей же восемнадцать только в лучшем случае.
— Как тебя зовут? — спрашиваю, заметив, что она закрыла глаза. — Эй, посмотри на меня, ну же. Оставайся со мной.
Потрескавшиеся губы двигаются, но я ничего не слышу и наклоняюсь.
— Аня, — шепчет она.
— Аня, хорошо. Давай-ка сядем, вот так. Не закрывай глаза, пожалуйста. Потерпи чуть-чуть, мы тебя отсюда заберем.
Девчушка начинает тихо плакать, почти истерически, но при этом из ее рта не доносится ни звука. Я обнимаю дрожащее тельце, едва сдерживаясь сама. Пусть лучше плачет, чем потеряет сознание и не проснется. Дубин возвращается и замирает на пороге, глаза его расширяются от ужаса. Приходит и Агнесс с таким выражением лица, что сомневаться в паршивости ситуации не приходится. За ней следует Волков.
— Я-я… — Дима делает над собой усилие и говорит: — Я «Скорую» вызову.
— Не надо, — отрезает Агнесс, присаживаясь перед нами. Девушка теперь лишь тихо всхлипывает. — Мы ее заберем.
— Что? — Дубин делает шаг вперед и качает головой. — Так нельзя, ей нужна помощь медиков, вы…
— Мы отвезем ее к медикам, — говорит наемница. — Просто не к вашим.
— Подождите, она же еще и свидетель. Мы не можем… В больнице ей помогут, нужно…
Агнесс вскакивает на ноги и стремительно приближается к Дубину, хватает того за воротник и впечатывает в стену. Я дергаюсь, но Волков меня останавливает.
— Ты хотя бы примерно представляешь, что будет с девчонкой, если до нее доберется ваша гребанная система? — зло спрашивает наемница, нависнув над Димой. — Нет? Зато знаю я, на своей шкуре. Жить она не захочет, уж поверь мне. Доказательств тут хватает. Мы ее заберем.
Она отходит назад, сжимая кулаки, Дубин провожает ее потрясенным взглядом, но возражать больше не пытается. Агнесс явно не шутила. Понятия не имею, что с ней произошло, но точно ничего хорошего. Волков смотрит на меня.
— Это твое дело, — говорит он. — Решение принимаешь ты.
Я открываю рот и закрываю. Девушка в моих руках дрожит. Аню ждет кромешный ад, если она попадет в обычную больницу и будет проходить по делу как свидетель. Так нельзя. Ее уже достаточно мучили, для одной крохотной юной жизни этого с лихвой хватит, чтобы навсегда сломаться.
— Мы забираем ее, — говорю я, кивнув Олегу.
Волков отдает указание наемнику, который принес Аню сюда. Тот поднимает девушку на руки и уносит прочь из этого ада. Дима смотрит им вслед.
— Мы закончили там, — произносит Волков, указав на двери.
Я встаю и молча иду к одной из них, за мной по пятам следует Шура. Олег говорит, что все три двери ведут в один и тот же коридор, только с разных сторон. Наемники задержали несколько человек, которые здесь были в качестве работников, плюс десяток «зрителей».
— Зрителей чего? — уточняю я.
— Увидишь. Гречкина мы тоже взяли.
— Мне сказали, что одна девушка мертва. Можно взглянуть?
— Это не Гайворонская, — говорит Волков. — И я бы не советовал.
Мы заходим в большое помещение с красными стенами. Я замираю на пороге и оглядываюсь. Какая-то невообразимая смесь средневековой камеры пыток и комнаты любителей поиграть в доминирование. Вот только в разы жестче. Посередине стоит измятая кровать, над которой к потолку прикреплены цепи с кандалами.
— Вон там.
Олег указывает в сторону. Только теперь я замечаю огромное разбитое окно, за которым видно перевернутые столы и стулья. Прямо кафе. Вдоль стены там на коленях стоят несколько мужчин и женщин. На них надеты как дорогие костюмы, так и обычная одежда. По четырем сторонам комнаты с кроватью располагаются камеры.
— Что за хрень? — медленно спрашиваю я, хотя ответ и сама знаю.
— Сцена, — Олег показывает на пыточную, а затем на ту, что за стеклом, — зрительный зал. Есть кабинет, где хранятся видео. На дисках, чтобы не оставлять лишний след.
— Это…
Я замолкаю и стараюсь дышать. Это дурной сон. Проснусь рядом с Сережей, и все будет нормально.
Вот только сегодня мне снились черные крылья. Сейчас я бы не отказалась под ними спрятаться.
— Знаешь, что такое снафф-видео? — спрашивает Олег. Киваю. — Здесь совместили два жанра. В Лондоне когда-то были так называемые «джентльменские клубы». Там творилось нечто подобное. Ася, давай я отведу тебя наверх.
Меня стошнит. Я закрываю глаза и пытаюсь отрешиться от происходящего. Отказываюсь. Волков подталкивает меня к выходу в коридор, куда я с облегчением выхожу. Мы идем дальше, осматриваем еще пару комнат, где ничего примечательного нет. Мимо одного закрытого помещения Олег проходит, не дав туда заглянуть. Коротко сообщает, что там держали жертв.
— Командир, здесь что-то есть, — сообщает наемник, заметив нас.
Он стоит возле еще одного дверного проема, куда сначала заходит Шура, потом Волков и только после него я. Комната небольшая, освещена так себе, всего одна тусклая лампа под потолком. Возле стены напротив стоят три большие пластиковые бочки. Запасы воды? Горючего? Водки? Что предпочитают пить люди перед тем, как насиловать и убивать? Или смотреть за этим.
Шура снимает крышку с одной из бочек. Застывший цемент? На кой? Только не говорите, что они привязывали эти штуки к жертвам и топили в реке или еще где-то. Тогда тела мы вряд ли найдем.
— Хрень какая-то, — сообщает Шура. — Ну-ка.
Он достает из кармана нож и ковыряет цемент. Я осматриваюсь, надеясь найти еще что-нибудь, но комната пуста. Каким надо быть уродом, чтобы выстроить нечто подобное под собственным рестораном? Значит, жена Гречкина узнала об этом месте и его дополнительном бизнесе и попробовала с ним поговорить. А он ее убил. Откуда тогда все стало известно горничной? Сказала хозяйка? Муж Елены говорил, что она любила свою нанимательницу. Может, они даже хорошо общались, и Мария попросила у нее помощи, спрятала список. И хотела, чтобы горничная сняла на видео ее разговор с Гречкиным. Вряд ли сама Мария предполагала, чем он для нее закончится.
Я вздрагиваю, услышав ругань со стороны Шуры, и собираюсь подойти, но Волков внезапно перехватывает меня за талию и закрывает глаза.
— Олег!
Он разворачивается вместе со мной в другую сторону от бочек.
— Не надо, Ася, — говорит он, не отпуская. — Поверь мне, не надо.
— Да что там?! — раздраженно выкрикиваю, продолжая вырываться.
— Ася… — Волков прижимается лбом к моей голове. — Ноготь. Там ноготь.
Я перестаю дергаться. Это все равно что раскат грома, только в голове.
— Отпусти, — очень тихо прошу его.
Олег разжимает руки. Я выхожу из помещения в коридор, иду, держась за стену. Возле двери в комнату с кроватью не выдерживаю и опускаюсь на колени. Перед глазами все плывет, едва получается дышать. Тошнота накатывает волнами, хоть желудок и почти пустой. Я в ужасе и замешательстве, не могу понять, где пол, а где потолок. Меня бросает в жар, вот-вот грозясь вывернуть наизнанку.
Я лишь повторяю у себя в уме: так не должно быть. Так не должно быть, так не должно быть, так не должно быть.
— Эй, кроха.
Агнесс присаживается передо мной и кладет руку на плечо. Рядом с ней стоит бледный как смерть Дубин.
— Давай-ка не будем блевать на первом же задании. Эти упыри всю жизнь припоминать будут, уж поверь. Ну же, соберись, дыши глубоко.
Я судорожно мотаю головой, но Агнесс настаивает.
— Давай-давай, через нос. Вот так, еще. Не трогай ее!
Последнее было грозно сказано Волкову, который уже взял меня за плечи. Он тут же убрал руки.
— Не лезь, — повторяет наемница. — Она так только раскиснет. Ася, вставай. Ну? Поднимайся, кроха, ты же почти довела все до конца. Осталось немного. Потом вместе выпьем и порыдаем.
— Я буду держать волосы над унитазом тебе, а ты мне? — хрипло спрашиваю, глянув на нее.
— Нет, вы обе будете ныкаться в кладовке от Разумовского, — говорит Шура и выдавливает кривую ухмылку.
Олег подает мне руку. Я цепляюсь за нее и поднимаюсь. Нетвердо, но стою.
— Дай, — прошу Агнесс, указывая на ее кобуру.
Та без слов достает и протягивает мне оружие. Тяжелый. Волков другое показывал. Пистолет ложится в руку непривычно, но я крепко сжимаю его и иду в комнату с кроватью. Дубин зовет меня, но сил обернуться и посмотреть на него в моем запасе не осталось. Из пыточной через дверь попадаю в зрительный зал. Гречкина нахожу без труда, его держат двое отдельно от других любителей запредельной жестокости. В ужасе отмечаю, что парочку я даже знаю, видела на мероприятиях. При моем приближении Гречкин кривится и сплевывает на пол кровь.
— Подстилка Разумовского, — с отвращением произносит он. — Где твой ублюдок? Теперь не такой смелый? За шлюхой прячется?
Я игнорирую выпад и поднимаю руку, направляю на него оружие. Сердце тяжело стучит в груди.
— Ты чего удумала? — удивленно спрашивает Шура, который неизменно топчется рядом. — Ася! Опусти пушку, ты с ума сошла? Волков, скажи ей!
— Оставь, — вздыхает Олег.
— Сдурел, командир? Да она потом спать не сможет!
Волков кладет мне ладонь на плечо и говорит:
— Сможет. Если сможет выстрелить, то и с последствиями справится. — Он сжимает руку. — Можешь стрелять. Я сделаю так, что никто не найдет его.
Гречкин начинает что-то кричать, но его быстро затыкают, пнув в спину. Мужчина падает на пол и извивается. Наемник придавливает его к земле сапогом. Я смотрю не на урода, а на оружие в своей руке, которая от такого веса уже начинает дрожать. Мне очень хочется выстрелить в него. Безумно. Такие, как он, не должны жить, это настоящая чума, от которой есть только одно лекарство.
Опускаю руку и отдаю пистолет Олегу.
— Смерти он не заслужил, — шепчу я и выхожу в коридор. — Надеюсь, ему будет гораздо хуже.
Направляюсь в самую первую комнату, по пути цепляю за руку Дубина. Там мы ждем, пока Олег с наемниками надежно обездвижат всех, кого удалось задержать, и покинут здание. Остаются только двое, которые официально оформлены охранниками у Сережи. Только тогда, как и было оговорено ранее, Дима звонит в полицию и Грому. Я иду к джипу, где все еще сидит Лена, прошу вернуться со мной обратно. Девушка в ужасе отшатывается, но я быстро объясняю, что к чему. Она соглашается. Перед тем, как уйти, забираю из бардачка телефон горничной.
Зайдя в первую комнату вместе с девушкой, тяжело приваливаюсь к стене, сползаю на пол и жду.
— Они заплатят, — говорю я, заметив, что Лена начинает опять паниковать. — Все они.
Сирены слышно даже отсюда. Первым в комнату врывается майор Гром. Его взгляд мечется от меня к Дубину и стоящей рядом Лене, к моим якобы телохранителям, а потом перемещается на связанных в углу похитителей. Следом за ним вваливаются и другие полицейские, которых Дима пытается ввести в курс дела. Не было никаких наемников. Мы все сами. Талант. Ловкость. Внезапность. Что нам могут сделать кучка бизнесменов-извращенцев? Так, на один зубок.
Я встаю на ноги и подхожу к майору.
— Какого хрена? — только и спрашивает он, отвлекшись от сбивчивых объяснений Дубина.
— Напарник у вас классный, — говорю я. — Повязал тут всех, мои только чуть-чуть помогли. А это вам.
Телефон Елены с силой сую ему в руки.
— Тут доказательства того, что Чумной Доктор Марию Гречкину не трогал. Сделайте мне одолжение, майор. В следующий раз соберите улики сами. Мне на всю жизнь хватит. Но любую помощь мы окажем, только скажите.
— Мы, — повторяет Гром, ухватив меня за плечо.
— Мы, — твердо говорю, вырвавшись из его хватки, и иду давать показания. Но все-таки останавливаюсь и, обернувшись, прошу: — Оставьте Разумовского в покое. Вы хороший человек, Игорь, а эта идея ничего вам не принесет, кроме горя. Вы уже победили однажды. Хватит.
— Он убийца, Ася, — произносит Гром, покачав головой. — Ему место за решеткой. Он больной на всю голову.
Горько усмехнувшись, развожу руками.
— А кто из нас здоров, а, майор?
В джип я сажусь уже к утру. И только потому, что Гром попросил своего начальника, который тоже приехал, отпустить меня. Тот поспорил, но мне показалось, что чисто для проформы. Дело громкое, ему и так проблем хватит выше крыши. Я отъезжаю подальше и останавливаюсь. Задняя дверца хлопает, и Волков садится на пассажирское сиденье. Он молчит, и я тоже. Завожу машину, желая поскорее оказаться в башне.
Должен же этот долбанный день когда-нибудь закончиться.
Едва переступив порог офиса, тут же оказываюсь в плотном кольце рук. Сережа прижимает меня к себе, шепчет, что я дома и теперь все хорошо, он обязательно позаботится о том, чтобы все, кто замешан в этом деле, заплатили. Я закрываю глаза и позволяю себе отпустить собственный поводок, цепляюсь за Разумовского, пока меня выкручивает изнутри истерика. Потому что такого не может быть, невозможно, чтобы на свете существовало такое зло, не должно существовать. И теперь мне придется вернуться к парню Людмилы Гайворонской, к отцу ее ребенка, который уже никогда не родится, и рассказать ему, что сделали с его любимой. Рассказать Жуйкову, как умер его сын.
Сережа помогает мне дойти до дивана, потому что ноги не держат, и садится рядом. Продолжает обнимать, баюкая как маленького ребенка. Я лишь стараюсь не задевать его больное плечо. Когда слезы заканчиваются, просто тихо сижу, не находя сил на то, чтобы отпустить его. Слышу, как открывается дверь в офис, но головы не поворачиваю. Кто-то проходит в жилую часть этажа, а через какое-то время возвращается. Мне хочется послать этого кого-то вон, потому что Разумовский немного отодвигается. Но рядом садится Олег, и рычать на него я не могу.
Волков сует мне в руки чашку с горячим травяным чаем, такую же отдает Сереже. Для себя он тоже принес. Я держу ее обеими ладонями, отстраненно радуясь, что купила новые кружки с двойными стенками. Мы пьем, не говоря ни слова. Пустую емкость ставлю на стол рядом с двумя такими же.
— Это пройдет? — спрашиваю я, глянув на Олега.
— Рано или поздно, — говорит он.
Я поворачиваюсь к Сереже.
— Птица здесь?
— Здесь.
— Хорошо.
Я снова подвигаюсь к нему, он с готовностью заключает меня в объятия. Дергаю Волкова за рукав. Тот колеблется, но все-таки присоединяется, обнимает и меня и Сережу. Хочется верить, что рядом Птица закрывает нас черным как смоль крылом. Не как во сне. Как во сне не будет. Мы не сгорим.
У меня есть семья, счастливая и дружная, несмотря ни на что. Была вторая, неправильная и сломанная. Сейчас появилась еще одна, которую я люблю и знаю, что любят меня. Понятия не имею, почему это так легко началось и как долго продлится, но буду изо всех сил бороться за свою новую семью. Они этого стоят, все трое.
Сейчас… Да.
Сейчас я дома.