Часть 50
Засыпаю я одна, что совсем неудивительно. Птица взял контроль над телом до утра, а уж он-то вряд ли горит желанием разделить со мной постель. Я таким желанием не горю тоже, так что претензий у меня к нему нет. Кроме того, что он шляется черт знает где! И даже записки или сообщения оставить не подумал. Марго тоже не в курсе, где носит его пернатую светлость, поэтому поболтавшись по башне без дела, я иду спать.
Просыпаюсь уже не в одиночестве. Рядом мирно сопит Сережа, крепко меня обняв. Надо же. Настолько вымоталась вчера, что даже не почувствовала, как он вернулся. Дел у нас сегодня много, ведь я хочу до вечера успеть отсмотреть материал из бара, где пропала Гайворонская. Но будить Разумовского мне совесть не позволяет. Я осторожно поворачиваюсь, укладываюсь поудобнее и закрываю глаза. Пусть поспит. Птица наверняка всю ночь куролесил, будто их телу не нужен отдых.
К сожалению, долго идиллия не продолжается. Я даже не успеваю досчитать до ста овец, как Сережа дергается и просыпается, испуганно оглядывается. Приподнявшись, беру его лицо в ладони и мягко поворачиваю к себе.
— Все хорошо, — с уверенностью говорю, поцеловав его в лоб. — Ты здесь, со мной.
— Извини, — шепчет Разумовский, прильнув ко мне.
— Перестань, — прошу я. — Это просто сны. Я только рада, что ты теперь не остаешься с ними один на один.
Сережа смотрит поверх меня на электронные часы, стоящие на тумбочке.
— Все равно нужно вставать, — говорит он, но попыток подняться не делает.
— Встать можно и попозже. Лучше скажи, как ты? Птица вчера не сильно разошелся?
— Нет, он… Ася!
Разумовский подскакивает и садится, в ужасе глядя на меня, из чего я делаю вывод, что пернатый оставил ему изрядную долю воспоминаний о вчерашнем. Паршиво, лучше бы дал мне все рассказать.
— Я жива, — напоминаю и тоже сажусь. — Шура отлично сработал. А теперь за мной еще и Агнесс присматривает, так что вообще беспокоиться не о чем.
— Но твоя машина… А если бы ты была внутри… — Сережа закрывает глаза и трясет головой, притягивает меня к себе, чтобы обнять как можно крепче. — Прости, мне так жаль, что тебе приходится проходить через это.
— Успокойся, — говорю я, прижавшись к его груди. — Все обошлось.
— Если Рубинштейн причастен к взрыву, то… — Дрожь, прошедшую по телу, невозможно не заметить. Как и другую интонацию. — Мы заставим его заплатить.
— Эй. — Я толкаю его в бок. — А ну-ка по углам разошлись.
— Он прав, — произносит Сережа, отстранившись. Смотрит на меня очень внимательно. — Мы это так не оставим.
— Предлагаю строить планы после завтрака. Мне сегодня нужна твоя помощь, если ты не занят, конечно.
Он занят, но не признается. Понять это не сложно, потому что пока я достаю из холодильника фрукты и молоко для овсянки, Разумовский не отлипает от телефона. Из его речи мне знакомы только предлоги, поэтому я всерьез опасаюсь, что он сейчас вызовет какого-нибудь демона, обвешанного проводами. В конце концов, ему удается донести до своих работников, что нужно сделать и исправить, и Сережа возвращается на бренную землю. То есть подходит, обнимает со спины и робко спрашивает, чем помочь. Чтобы не убивать его веру в свои способности, указываю на приготовленные ингредиенты для смузи. По идее, напортачить с блендером он не сможет.
Риск оправдан, кухня цела, а Сережа светится от гордости. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы, и пастуху вечная память.
— Птица говорил о том, что сегодня в шесть позвал меня на ужин? — спрашиваю, когда мы усаживаемся за стол.
— Я предупредил его, что место неудачное, — произносит Сережа, подавая мне вилку. — Ася, насчет машины…
— Нет, — отрезаю, засовывая в стакан со смузи широкую трубочку.
— Я еще ничего не сказал.
— И не надо, я знаю, что ты сказать собирался. Так вот: нет.
— Тебе же нужно на чем-то ездить. — Сережа буравит меня взглядом из-под челки. — Передвигаться на общественном транспорте для тебя пока опасно.
— Не переживай, завтра я займусь выбором новой машины.
— Но…
— Нет, — повторяю, улыбнувшись. — Ешь, а то остынет.
После завтрака мы идем в каморку, которой обычно пользуется Птица. Я наконец спрашиваю, почему он выбрал именно эту комнатенку, ведь в башне полно просторных и пустых кабинетов. Сережа пожимает плечами и говорит, что его второй личности больше нравится здесь, в темноте, тишине и тесноте. Ну да. Споткнуться о провода и въехать мордой в монитор. Что может быть лучше? Бодрит. Наверно, использует сей метод для поддержания своей злобной сущности.
Сережа запускает видео и просит Марго отсчитать нужный нам день, после чего задает примерное время. На один из экранов выводит фотографию Людмилы Гайворонской, которую достал в собственной социальной сети. Я устраиваюсь рядом с ним на табуретке, и мы прилипаем к видео. Качество оставляет желать лучшего, но в баре в тот день было не очень много народу, и нам удается узнать в одной из трех девушек Людмилу.
Мы внимательно следим за происходящим, но пока ничего выдающегося не наблюдается. Просто встреча подруг. Через два с половиной часа, если верить таймеру в углу экрана, девушки расплачиваются и встают. Людмила идет по направлению к какому-то боковому коридору. Я предполагаю, что там находится туалет. Подруги ее не ждут и сразу покидают заведение. Вот овцы. Гайворонская появляется через минут пять и оглядывает зал, затем идет к выходу. Какой-то мужчина встает из-за стола, оставляет на нем деньги и идет за ней.
— Снаружи камер нет? — спрашивает Сережа, просматривая список файлов.
— Есть, но не работают.
— Я сообщу об этом, куда следует, — хмуро обещает он.
Дальше начинает колдовать. Никакое другое слово мне на ум не приходит, и я завороженно наблюдаю, как длинные ловкие пальцы быстро щелкают по клавиатуре. Закусив губу, мысленно даю сама себе подзатыльник, потому что думаю совсем не о том, о чем нужно. Сережа набирает команды, не глядя на клавиши, что-то бормочет себе под нос, взгляд бегает по экрану. Я не могу удержаться и тайком делаю пару фоток. Что? Не моя вина в том, что он такой восхитительный.
— Вот, — говорит Сережа, указывая на экран. — Неподалеку от бара. Та же машина.
Я присматриваюсь и сравниваю с фото, что вчера мне отправила Марго. Точно.
— А возможно отследить их дальше? — спрашиваю, разглядывая застывшее изображение.
— Было бы возможно, но они будто намеренно скрываются от камер. В том районе их не так много. Хотя… Подожди пару секунд. Есть идея.
Разумовский возвращается к своим программам, я же, чтобы не сидеть без дела, иду делать ему кофе. Хоть так полезной буду. Значит, какой-то придурок сидел в том баре и караулил жертву. Весь ужас в том, что Людмила могла бы ею и не стать, если б ее подруги просто немного ее подождали. Хорошо, урод вышел за ней и, видимо, напал, затащил в машину. Неужели никто не видел? Хотя, народ у нас не особо сердобольный. Даже если и видели, то могли просто забить.
Я возвращаюсь и ставлю кружку на свободный кусочек стола. Сережа благодарит и указывает на экран. Все та же машина, но уже возле какого-то другого заведения, которое выглядит гораздо презентабельнее.
— Я решил проверить все, что принадлежит Гречкину, — поясняет Разумовский. — Повезло на третий раз. Это его ресторан, очень известный в городе. Наш автомобиль проезжает парковку и заворачивает за него. Там камер нет.
— Какой-нибудь боковой вход? — предполагаю я. Сережа согласно кивает. — Это не может быть совпадением. Позвоню Дубину, нужно установить наблюдение за рестораном.
Дмитрий со мной соглашается. Оставив ненадолго Разумовского, я с Шурой и Агнесс спускаюсь в кофейню напротив, чтобы обсудить график дежурств. Дубин присоединяется к нам. Наемники заверяют меня, что ничего сложного нет, у нас полно людей. Вряд ли Волков откажет мне в помощи. Я не спорю. Олег, конечно, не откажет. Потому что иначе я попрусь туда сама, а его лучший друг получит сердечный приступ. Совестно, конечно, но куда деваться?
Сразу после встречи иду к Волкову на поклон. Тот слушает меня с непередаваемым выражением на лице. Тем самым, с которым обычно на Шуру смотрит, словно перед ним детсадовец. Я робко заявляю, что тоже хочу участвовать в дежурстве. Хлопаю ресницами, пытаясь изобразить невинного ангелочка. Олег издает какой-то страдальческий звук и просит прекратить кривляться, а то навсегда такой останусь. Ясно, ангел вышел паршивый. Впрочем, Волков не отговаривает, только обещает выделить людей и сообщить график дежурств. Решено ловить козлов на горячем.
Удовлетворенная, возвращаюсь в офис, где Сережа уже работает за столом. Подхожу к нему, аккуратно приглаживаю рыжие волосы, ногтями почесываю кожу. Разумовский довольно жмурится. Разворачивается ко мне на кресле и утягивает к себе на колени.
— Я тут забыла кое-что сказать, — доверительно сообщаю ему на ухо. На секунду он застывает, но мой тон тут же его успокаивает. — Нечто очень важное.
— Что же? — мурлычет Сережа, пальцами пересчитывая мои позвонки.
— Я дико по тебе соскучилась, — отвечаю, легко прикусив мочку, на что он негромко, но очень счастливо смеется.
— Я тоже, — шепчет Разумовский.
— Этот стол можно отключить? — спрашиваю, рассматривая клавиатуру на нем.
— Можно. Что-то не так?
— Все так, — протягиваю, усмехнувшись. — Марго, заблокируй двери. Вообще никого не пускай. А насколько стол крепкий?
***
Я поправляю платье и засовываю ноги в туфли. Стоя у зеркала, надеваю купленные недавно серьги и кольцо. Макияж легкий, никаких стрелок до ушей. Волосы особо не укладываю, только чуть-чуть, чтобы не торчали в разные стороны. Смысл париться? Я в любом случае для тамошней публики буду чем-то вроде тушканчика, который забрел в пещеру со львами. Я привыкла к светским тусовкам, но данное заведение — немного не мой уровень. Взяв клатч, бодро иду в офис, где меня уже ждет Птица. Окидывает пристальным, изучающим взглядом с ног до головы. От комментариев воздерживается. И на том спасибо.
В машине рассматриваю свои коротко остриженные ногти. На последней тренировке, когда я сломала один почти под корень, Волков сказал «спилить все на хрен». Пришлось подчиниться.
— Если не хотела, зачем согласилась? — внезапно спрашивает Птица, не отрываясь от окна.
— О чем ты? — на всякий случай уточняю. Вряд ли о ногтях.
— Идти со мной.
— Я хочу провести с тобой вечер. Просто место, которое ты выбрал… Там вечно все сливки общества собираются. Я там буду как прокисшее овсяное молоко.
— Почему сразу не сказала?
— Растерялась, — пожимаю плечами. — Не обращай внимания. Я адаптируюсь.
Птица неопределенно хмыкает, но не сообщает мне о том, что мои актерские способности оставляют желать лучшего. Если уж у меня получилось сыграть влюбленную в него на том благотворительном вечере, то и за льва сойду.
— По крайней мере, свидание не будет скучным, — заявляет он.
Сви… что? Я очень стараюсь не уронить челюсть на пол. Господи, да он же просто троллит меня.
Ресторан находится на последнем этаже небоскреба, который прямо-таки сверкает огнями, денег на освещение тут явно не жалеют. Красиво, совсем не выглядит вычурным. Как и остальное здесь. Убранство очень элегантное, никаких кричащих цветов. Все подобрано со вкусом и отлично сочетается между собой, даже мельчайшая деталь кажется на своем месте. Нас провожают к столику у окна, откуда очень хорошо видно реку и город вокруг. Я раскрываю меню, пока Птица заказывает вино, и стараюсь не смотреть по сторонам. Пару взглядов словить уже успела. Спасибо, вы мне тоже не очень нравитесь.
В меню все позиции прописаны на русском, английском и французском. Я с тоской вчитываюсь в ингредиенты блюд. В таких заведениях готовить нормальную еду религия не позволяет? Ладно, я сюда не есть пришла, а прекрасно провести время. Поэтому выбираю что-то очень вычурное и наиболее безопасное.
— Здесь неплохо, — говорю я, когда официант, приняв заказ, нас покидает.
— Не ври, душа моя, — спокойно отзывается Птица. — Тебе это место не нравится. Но нам нужно здесь быть.
— Зачем? — удивленно спрашиваю, и тут до меня доходит.
Твою мать.
Вот дура. Какая же дура. Неужели правда поверила, что он пригласил на ужин просто так? Птица? Серьезно? Да сдалось ему это! Здесь просто его очередная цель, за которой он решил понаблюдать. Не со мной он хотел провести время и пообщаться, чтобы узнать друг друга ближе. Зачем? О чем там разговаривать с обычным торшером? Просто торшер с какого-то черта возомнил себя важным.
Я сжимаю ножку бокала так, что она вот-вот треснет. Ранить пальцы мне никак нельзя, это мой хлеб. С усилием расслабляюсь, перевожу взгляд в окно. Чего ною-то? Это не Сережа. Птице насрать на мои ожидания и на то, что я прыгаю вокруг него с бубном и попытками контакт наладить. Что ж, по крайней мере, одна проблема решилась. Ничего он от меня не хочет.
Тогда почему обидно? Дурная. Радоваться должна. Будем жить, как жили. Я не планировала крутить шашни со второй личностью своего парня. Я так не поступлю с Сережей, это же все равно что измена, даже если они — одно целое. Хотя, если они и есть одно целое, то при чем тут измена? Совсем запуталась. Просто казалось, что Птица стал относиться ко мне теплее.
— Что не так? — спрашивает пернатый, тревожа повисшее между нами молчание.
— Все так, — отстраненно отвечаю.
— Тогда почему молчишь?
— А что говорить? Погода хорошая. На завтра в прогнозе жара стоит. Не люблю жару. Пробежка тяжелее дается.
— Что с тобой? — не отстает Птица. Звучит сердито. Ну и пусть звучит.
— Все замечательно, дорогой, — улыбаюсь, поворачиваясь к нему. Он резко выпрямляется от моих слов, теперь смотрит с подозрением, будто я только что сдала его майору Грому. — Чудесный вечер. Спасибо за него. Я так тебя люблю. Так чудесно притворяться твоей парой. А за кем мы охотимся сегодня, если не секрет?
Желтые глаза на пару секунд стреляют в сторону. За одним из дальних столиков сидит какой-то толстый лысый мужик с важным видом. Рядом с ним пышногрудая брюнетка, которая ему чуть ли не в рот заглядывает, а напротив еще кто-то. Отсюда не видно, его закрывают другие посетители.
— Что ты устраиваешь? — почти шипит Птица, зло глядя на меня.
— Сцену, — спокойно сообщаю и залпом допиваю вино. Очень аккуратно ставлю бокал на стол. — Извини, любовь моя, мне идти нужно. Кошку покормить забыла.
— Сядь, — бросает пернатый, когда я поднимаюсь на ноги. — Я не разрешал тебе уходить.
Посылать его при таком количестве людей нельзя. И так сплетничать будут из-за всего этого. Поэтому просто разворачиваюсь и молча покидаю ресторан. Никто за мной, конечно, не бежит. Вот задница чумная. Почему было просто не сказать, что нам надо опять сыграть парочку и последить за очередным козлом? Зачем весь этот фарс? И я тоже идиотка, навоображала невесть что.
Машину внизу игнорирую, просто иду дальше по улице. Благо, сейчас темнеет поздно, поэтому шататься одной не страшно. Правда, больновато. Мои туфли не созданы для того, чтобы гулять, только для перебежек от автомобиля до столика и обратно. Надо было в джинсах идти. А что? Отличный отвлекающий маневр. Чертов Птица!
Я дохожу до Львиного моста и, прислонившись к постаменту статуи, снимаю опостылевшие туфли. Хочется зашвырнуть их в канал, но сдерживаюсь. На город все-таки начинают постепенно опускаться сумерки, и совсем без обуви оставаться не хочется. Сразу вспоминается та выставка, когда Сережа нашел для меня кроссовки. Вздохнув, складываю руки на перилах моста и упираюсь взглядом в водную гладь канала.
Дура. Зачем психовать было? Понятно же, что просто так он бы никуда меня не позвал. Я кидаю туфли рядом с постаментом и вытаскиваю из клатча телефон. Надо вызвать такси и ехать в башню. Ибо до меня только сейчас дошло, что я шастаю по улицам одна при том, что кто-то нехороший очень хочет мою жизнь закончить. Жаль, что моя способность рационально мыслить дает сбой в самое неподходящее время. Если сейчас нападет очередной наркоман, то даже жаловаться не буду.
Наркоман не нападает. Вместо него я вижу Птицу. Лучше бы наркоман. На последнего хоть пальцами бы не показывали, когда бы он из машины вылезал. Врезать бы ему туфлями, да вот только он одаривает меня таким взглядом, что это явно будет мой последний поступок на этом свете. Я возвращаю обувь на ее законное место и сажусь в машину, уставившись в поднятую перегородку. Едем молча до тех пор, пока Птица не спрашивает:
— Ты закончила?
Все. Гасите свет.
— Да пошел ты знаешь куда?! — взрываюсь, швыряя клатч на пол автомобиля.
Теперь меня уже не остановить. Я озвучиваю все, что успела переварить у себя в голове, начиная от озарения в ресторане. Птица даже не перебивает. Только смотрит так… Как на муху жужжащую. Ничего нового. Но я все равно продолжаю до тех пор, пока не высказываю ему все до конца. После чего отворачиваюсь, чувствуя себя идиоткой. Сама виновата.
— Верни Сережу, — требую, окончательно обнаглев.
— Уже скучно со мной? — насмешливо интересуется Птица.
Да он просто невозможный! Настолько, что хочется выпрыгнуть из машины на ходу, лишь бы рожу его не видеть! Он что, совсем меня не слушал?! Для кого я тут распиналась полчаса?! Еще немного, и меня от бешенства просто разорвет!
Машина останавливается, но не возле башни. Птица кидает мне на колени мой же клатч и выходит на улицу, огибает автомобиль и открывает мою дверь. Ждет. А вот хрен тебе. Упорно сижу. Но долго не выдерживаю и все-таки вылезаю, проигнорировав его руку. Со стороны этого придурка раздается смех. Отлично. Теперь он еще и ржет надо мной. Просто потрясающий вечер. Птица идет к стеклянным дверям, ведущим в незнакомое кафе. Потоптавшись на месте, следую за ним. Понятия не имею, что он задумал, но хоть чаю выпью.
— Лучше? — надменно спрашивает он.
К нам подбегает официантка и трясущимися руками отдает меню. Я говорю себе игнорировать Птицу и сразу прошу принести какой-нибудь ягодный чай. Девушка быстро кивает, уточняет, желает ли молодой человек заказать что-нибудь сразу.
— Нет, — коротко отвечает Птица.
Я листаю меню и повторяю себе: игнорируй его.
— Полегчало от прогулки? — снова спрашивает пернатый.
Игнорируй его. Просто игнорируй.
— Значит, ты не из тех, кто смешивает работу и личную жизнь, — резюмирует он, разглядывая меню.
— Да ты… Ты не моя личная жизнь!
— Разве? — ухмыляется гад.
Я задыхаюсь от возмущения и просто гневно пялюсь на него.
— Не думал, что тебя волнует подобное, — невозмутимо пожимает плечами Птица.
— Хватит уже надо мной издеваться, — говорю я. Стараюсь произнести это сердито, но на деле получается почти жалобно.
Птица удивленно приподнимает брови. Кажется, даже искренне.
— Я не понимаю тебя, — тихо продолжаю. — Ты не врешь, ладно, но при этом недоговариваешь такой огромный пласт информации, что голова кругом. Мне, блин, обидно. Я действительно думала, что ты хочешь провести со мной время, просто поужинать, поговорить. А в итоге оказывается, что тебе лишь нужно было пошпионить за кем-то. Это нечестно. Говори уже сразу обо всем, чтобы я не воображала себе всякую хрень.
— Какую же?
— Неважно, — уже почти шепотом отвечаю. — Все в норме. У меня нервы играют.
Я выдохлась. Ничего объяснять больше не хочется. Да и незачем. Я озвучиваю подошедшей официантке свой заказ, а потом просто ковыряю ложкой в чашке с чаем. Домой хочу. К себе домой, до Сережиного возвращения. Ничего не получится из всей этой беготни с Птицей. Мы не станем ближе, ему оно не надо. И мне тоже. Еще сегодня я собиралась поговорить с Разумовским о том, как именно он представляет наше будущее сближение с Птицей. Мне нужно было знать, чего именно Сережа ждет от меня. Грань дозволенного, потому что сам Птица ведет себя странно. Теперь ни к чему.
— Теперь-то что? — мрачно спрашивает пернатый.
— М?
Я отрываюсь от увлекательного созерцания чая.
— Что опять не так? — продолжает Птица, швыряя несчастное меню на стол. — Тебе не нравилось в ресторане из-за того, что я собирался совместить дело и свою личную жизнь. Ладно. Я привел тебя сюда, но снова вижу твое недовольное лицо, наш постоянный спутник. Ты раздражаешь. Что тебе опять не так?
— Я устала, — отвечаю, немного подумав. — Я не могу понять, чего ты от меня хочешь. Чего ждешь. Что правда, а что мои домыслы.
— И какие же у тебя домыслы?
— Я тебе их уже озвучила.
— А если я скажу, что хочу того же, что есть у него?
— Не хочешь ведь.
— Не хочу, — кивает он.
Вот и поговорили. Замкнутый круг какой-то. Как отношения в ноль лет, вот серьезно. Я возвращаюсь к чаю. Кафе хорошее. Правда. Здесь очень уютно. Красивый декор, приглушенный свет, модульные картины. С Сережей было бы просто отлично.
Холодные пальцы касаются моей руки, лежащей на столе. Я замираю, боясь поднять взгляд. Сережа?
— Ты слишком много надумываешь, — заявляет он.
Конечно, не Сережа.
— Давай просто поедим и вернемся в башню, — предлагаю, не глядя на него. — И не будем ругаться. Нам еще долго вместе уживаться придется. Надеюсь.
— Я не хочу просто уживаться, — раздраженно заявляет Птица. — И мне не нужно то, что есть у него.
— Что тогда? Давай орать друг на друга по вторникам. Устроит? Внесу скандал в свое расписание.
— Вноси. Мне нужно другое, — говорит он, будто через силу.
— Вселенское господство?
— Пожалуй.
Официантка приносит наш заказ и спешно удаляется, а Птица с большим сомнением смотрит на свой салат.
— Что? Слишком приземленное блюдо для твоего высокого полета? — спрашиваю, улыбнувшись. Пернатый поднимает на меня взгляд, говорящий о том, что я в одном шаге от смерти. Киваю. — Да, да, сожжешь. Помню. Кстати, хочешь, расскажу о том, что мы узнали сегодня? Давай, я же знаю, что тебе интересно. Кажется, мы выяснили, куда увозят детей.
По-моему, он израсходовал свой и так скудный запас искренности на ближайшие сто лет. Я поворачиваю ладонь так, чтобы взять его за руку. Попробуем еще раз. Последний. К сожалению, этого тоже придется учить говорить вслух, но тут посложнее будет.
***
Разведка за четыре дня результата не принесла никакого, только настроение испортила. Конечно, я не рассчитывала, что мы поймаем похитителей в первый же вечер. Вру, рассчитывала. Вообще, я предлагала ввалиться в ресторан, который принадлежит Гречкину, и устроить обыск. Волков тогда похлопал меня по плечу и сказал, что это так не работает. Мы там можем и не обнаружить ничего, только заставим преступников насторожиться, и они поспешат избавиться от улик. Тогда детей мы не найдем ни живыми, ни мертвыми.
Но я надеялась, что все произойдет быстрее.
Поэтому помидоры сейчас режу очень сердито, а Олег уже два раза успел предупредить, что еще немного, и у меня будет недоставать пальцев. Попутно поглядываю на бутылку с белым вином. Сам Волков занимается мясом. Рядом крутится Сережа, которому задания не досталось. Наткнувшись на него в третий раз, Олег чересчур спокойным тоном просит Разумовского сесть за стол и потереть на терке сыр. Я открываю рот, чтобы напомнить про соответствующий электроприбор, но наемник припечатывает меня взглядом к полу. Ясно, понятно.
— Волков, чисто в теории, если мне надо будет пырнуть человека кухонным ножом, то как правильно его держать? — спрашиваю, разглядывая испачканное помидорным соком лезвие.
Олег под сердитое Сережино ворчание невозмутимо показывает нужный захват и говорит сдвинуть большой палец чуть назад.
— Я заказал для тебя хороший нож-бабочку, — сообщает Волков, убедившись, что у меня все получается верно. — С ним ничего сложного. Сейчас лучше сосредоточься на овощах. Можешь представить, что перед тобой Гречкин.
Я воинственно смотрю на пока еще целый помидор.
Зато мы успели благополучно открыть благотворительный проект в детском доме, хоть и пришлось отложить его на пару дней из-за некоторых сложностей, и даже обошлись почти без журналистов. Отделаться от папарацци сложно, но и они засняли нас в самом лучшем свете. Одного я даже пригласила внутрь, очень уж мне понравилось, что паренек предложил показать сделанные фотографии до того, как куда-либо их отправить. Молодой, неопытный. Дабы суровая жизнь папарацци не разрушила чистую невинную душу, я взяла у него контакты и передала Ангелине, чтобы мы могли нанять его в собственный штат.
Сама Ангелина до сих пор пьет чай с ромашкой, который я ей принесла после случая в ресторане, о котором ходит куча сплетен. Мой вариант про кошку нашей директрисе почему-то не понравился, и пришлось придумывать что-то другое, дабы избежать ненужных слухов о размолвке между Разумовским и его пассией.
— Птица сегодня собирается на охоту, — говорит Сережа, вызывая у меня страдальческий стон.
Сдержаться я не пытаюсь, потому что перед тем, как мы начали готовить, выяснила, что чудище спит.
— Что-то случилось между вами? — осторожно спрашивает Разумовский.
Случилось. Птица случился. Нервный срыв скоро случится. Нет, весь остаток нашего совместного вечера прошел относительно нормально. Если не считать, что вернувшись в башню, он взял свой дурацкий костюм и крайне довольный потащился вершить очередное правосудие. Меня каждый раз дергает от этого. Ничего не могу с собой поделать. Вернулся поздно ночью, завалившись в офис прямо в броне. Радостно рассказал, как надрал задницу очередному маньяку-извращенцу, а заодно выставил идиотами полицейских, что приехали задерживать Чумного Доктора. Хорошо, что майор Гром не успел.
В общем, я подвигов не оценила. Птица такой реакции не обрадовался, заявил, что я неблагодарная и не уважаю его старания по избавлению от всякой нечисти, а ведь он это делает ради нас с Сережей. Пришлось вежливо напомнить, что майор Гром в прошлый раз начистил кое-кому клюв и отправил в психушку.
Разругались вдрызг.
— Нормально все, — коротко отвечаю, когда Сережа снова зовет меня.
— Ты ножик-то опусти, — советует Волков, выкладывая мясо в форму для запекания. — Тогда он, возможно, тебе поверит.
Логично. Я кладу свое холодное оружие в раковину и подвигаю к Олегу миску с нарезанными помидорами, а сама тянусь к бутылке с вином. Наемник предусмотрительно передвигает ее в другую сторону. Жмот.
— Я понять не могу, что твоему альтер-эго от меня нужно, — мрачно сообщаю, так и не добравшись до вина.
Разумовский, кажется, растерян.
— Ася, он тебе что-то сказал? Обидел?
Да мы много чего друг другу сказали в последний раз. Из цензурного там были только знаки препинания.
Я оставляю попытки достать вино и подхожу к Сереже, который уже разобрался с сыром. Тот без слов берет меня за руку и сажает к себе на колени.
— Не на кухне, — строго говорит Волков, даже не оборачиваясь.
Мы с Разумовским переглядываемся.
— Я не хочу знать, о чем вы сейчас подумали, — произносит Олег, наливая вино в мерный стаканчик.
Ладно, не стоит раздражать человека, от которого зависит твой обед. Пересаживаюсь на стул рядом, но мы все равно продолжаем держаться за руки.
— Я правда не понимаю, чего он от меня ждет, — повторяю, рассматривая принт на Сережиной футболке. Там забавный котик, запутавшийся в проводах, просит не беспокоиться, потому что он из тех-поддержки. — Какого отношения к себе. Его кидает из стороны в сторону, и меня это иногда пугает. Порой, кажется, что… Что он думает, будто между нами тоже должно что-то быть.
Последнее предложение выдавливаю через силу. Мне даже думать о таком не нравится. Сережа придвигается ближе и пальцем поддевает мой подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.
— Я поговорю с ним, — обещает он. — Сейчас мне тоже сложно представить, что у него на уме. Он меняется и развивается, все больше осознает себя. Вроде даже простил меня за то, что я забыл про него когда-то. А я простил его за появление Чумного Доктора.
— Давайте все жить дружно, — бормочет Волков, заливая вином мясо в форме. — По итогу, застрелит ваша съехавшая кукуха все равно меня.
— Никто тебя не застрелит, — возражает Разумовский, поморщившись. Согласна, даже мысль об этом болезненна. — Вы с ним во многом похожи бываете.
— Два упрямых барана, — чуть слышно бормочу я.
— Три наряда вне очереди, — заявляет Волков, оглянувшись на меня.
— Иди на фиг.
Поскольку ведущую роль в приготовлении обеда взял на себя Олег, все получается отлично. Пока он вытаскивает мясо из духовки и посыпает его какой-то зеленью, Сережа раскладывает тарелки и столовые приборы, а я с надеждой притаскиваю бокалы. Разумовскому пить нельзя, поскольку Птица сегодня собирается на охоту, ведь тело-то одно. Значит, толерантность к алкоголю тоже. Опьяневшего Чумного Доктора даже представлять страшно. Зато Олег сделал себе официальный выходной, а я натура творческая, мне вообще не помешает. Грустному Сереже мы наливаем в бокал газировку.
Усевшись за стол, предлагаю тост за дружбу. Меня поддерживают, хотя Волков ворчит, что оправдать желание напиться не получится. Это еще как посмотреть. Семья у меня большая, бабушек, дедушек, теть и дядь много, я знаю бесчисленное количество тостов, могу даже кавказские сказать. Олег сдается и просит спрятать мои умения до лучших времен. Сережа держит свой бокал с газировкой и выглядит абсолютно довольным. Подозреваю, что не только из-за хорошо приготовленной еды.
— У меня сложные отношения с собаками, — заявляю я, когда Волков говорит, что хотел бы завести овчарку. — Поэтому согласна только на чихуашку.
— Нихуашку, — закатив глаза, отзывается Олег. — Никаких крыс в нашем доме. Серый, скажи ей.
— Крысы забавные, — пожимает плечами Разумовский, передавая мне миску с салатом.
— С собаками-то ты что не поделила? — спрашивает Олег.
— Ногу, — коротко отвечаю, отодвигаю стул и задираю штанину, показывая не сильно красивый шрам на голени. — Диме и его друзьям как-то приспичило в очередной раз купаться пойти, но он тогда еще за мной присматривал. А в прошлый такой раз я чуть не утонула. Вот он и придумал выход. Купил мне торт, дал столовую ложку, усадил на берегу, а сам с мальчишками плавать отправился. Ну, торт был вкусный, но я быстро наелась. Скучно стало. В воду не хотелось, тонуть мне не понравилось. И я пошла гулять по берегу. Людей много, птички поют на деревьях неподалеку, солнышко теплое светит. Я решила, что можно и подальше забрести, Дима все равно занят и не видит. Вот и наткнулась в кустах на собак. Они не оценили. Я тоже. Больше всех не оценили потом родители.
Допив вино, подставляю бокал и добавляю:
— Так и быть, согласна на мопса.
— Они храпят, — морщится Олег.
— Ты тоже, но мы же тебя не упрекаем, — улыбается Сережа.
— Я бы предложила попугайчика, но боюсь, кое-кто не оценит конкуренции.
— Давай какаду, — поддерживает идею Волков. — Я слышал, что они хорошо дерутся.
— Спасибо, но нет, — поежившись, бормочет Разумовский. — Мне не хватало только черепно-мозговой травмы от попугая.
Я глажу его по голове, согласно кивая. Хватит нам одной птички-долбоклюйки.
— То есть ты заранее ставишь на попугая? — насмешливо уточняет Волков.
— Стараюсь быть реалистом.
Пока я складываю тарелки и все остальное в посудомоечную машину, Олег вытаскивает из холодильника стаканчики с шоколадным муссом. С рецептом этого десерта я ходила за ним вчера целый день, пока у бедного наемника нервы не сдали. Выглядит лакомство очень даже неплохо. Сверившись с картинкой, Волков добавляет сверху листочки мяты. На заднем фоне Сережа разговаривает с Марго на своем, компьютерном, языке.
Воодушевившись атмосферой, тащу на кухню свечи в красивых баночках. А потом вырубаю свет и включаю гирлянду, которую все-таки умудрилась утром повесить над панорамным окном. Дважды чуть ногу не сломала, но теплое однотонное свечение, отражающееся восторгом в синих глазах, того стоило. Зато у Разумовского теперь есть стремянка. В хозяйстве пригодится. Для чего-нибудь.
Ее можно случайно на кого-то уронить.
Я придвигаю свой стул к Сережиному и пристраиваю голову у него на плече, а Волков даже не ворчит о том, что мы оскверняем кухню непотребствами.
Жаль, что все заканчивается в полночь. Ну, почти. Мы расходимся в половину двенадцатого. В это время просыпаются не только совы, но и некоторые долбанутые вороны. Я сижу в офисе на диване, когда оная выходит в полном боевом облачении. Птица кладет на журнальный столик маску, демонстративно поправляет смертоносные перчатки. Делаю вид, что читаю, а сама слежу за ним краем глаза. Мог бы и посидеть сегодня смирно, не портить нам вечер.
— Что, даже не пожелаешь удачи? — интересуется Птица, усаживаясь на край рабочего стола.
Пожелание сгореть в аду считается? Нет? Жаль. Я переворачиваю страницу.
— Как хочешь.
Он направляется к двери.
— Маску забыл, — холодно напоминаю, не отрываясь от книги.
— Пойду без нее, — заявляет он, усмехнувшись.
Блефует. Точно блефует. Сжимаю книгу до хруста в переплете. Терпи. Просто блефует.
— Ты с ума сошел?! — не выдерживаю, когда он открывает дверь в коридор.
Птица оборачивается и внимательно разглядывает меня. Разводит руки в стороны, глазами указывает на маску. Лыбится. Вцепиться бы ему в лицо. Но это их лицо. Хоть чертовы изогнувшиеся брови меня сейчас и бесят. Отшвырнув книгу, хватаю маску за клюв и решительно направляюсь к Птице. Заношу руку, очень хочу двинуть ему как следует этой штукой. Но останавливаюсь. Стараясь не встречаться с ним взглядами, надеваю на него маску, поправляю зачесанные назад волосы и застегиваю все ремешки. Не устояв, провожу пальцем по жутковатому клюву. Красивая работа, не могу не признать. Текстура очень напоминает кости. Надеюсь, что только напоминает.
Птица наклоняет голову набок, а я понимаю, что до сих пор трогаю маску Чумного Доктора вместо того, чтобы свалить куда подальше. Спешно опускаю руку и отхожу.
А через полтора часа с ужасом наблюдаю за прямой трансляцией, которую включила для меня Марго. Сегодня Птица взял с собой наемников. Все в черных спец-костюмах и на каждом похожая маска. На экране вопящие люди, которые не вовремя оказались в подпольном казино. Нападающие не обращают внимания на спасающихся бегством игроков, хватают только охранников. Сам же Чумной Доктор вовсю развлекается, сжигая мебель и автоматы. Потом и владельца казино в углу зажимает, начинает толкать речь про чистку города от грязи.
Параллельно Марго выводит на экран выпуск новостей, где сообщают о том, что полицейские машины выведены из строя, потому что напоролись на шипованную растяжку неподалеку от казино. Учитывая, что там и до этого автомобили ездили, ловушку устроили только что. С ужасом замечаю несущегося куда-то майора Грома.
Из казино Чумной Доктор и наемники уже ушли, оставили кучу горящей мебели и владельца, прикованного к игровому автомату. Пожарные и полиция все-таки успевают вовремя, но ожоги он точно получил.
Я прошу Марго вырубить все и обессиленно сползаю с дивана на пол. Будь у меня ногти длиннее, сгрызла бы их до мяса. Это какой-то фильм ужасов, но только ты четко осознаешь, что там участвуют не просто реальные люди, а твой любимый человек. Точнее, его тело. И тело в данном кино играет роль главного злодея. Жалобно подвывая, закрываю лицо ладонями. Ему адреналина не хватает?! Зачем так рисковать?! А если бы Гром успел, то что? Сразился бы с майором на дуэли? Да, в прошлый раз у него отлично получилось.
Закончив панику, забираюсь обратно на диван, утыкаюсь лбом в обивку. Идиот! Пострадать же мог! Завтра же отправлю засранца в поле какое-нибудь, чтобы пустырник мне собирал!
Стоит Чумному Доктору появиться в дверях офиса, в него летит книга. Меткость у меня пока не очень, поэтому мимо. Он наклоняет голову, смотрит на импровизированный снаряд. Смех через маску звучит пугающе. Птица идет к дивану, где я сижу, вжавшись в спинку, и буравлю его яростным взглядом. На ходу снимает капюшон и маску, опускает воротник костюма.
— Целься лучше, — хрипло советует, нависая надо мной.
— Учту.
— Волновалась за меня, душа моя? — спрашивает он, наклоняясь.
— Не особо.
— Вот как?
— Ага.
Птица выпрямляется и садится рядом на диван. Я хочу отодвинуться, опасливо глядя на огнеметы, но и так сижу в углу. К тому же пропускаю момент, когда он подается в сторону, ко мне. Замерев, в ужасе пялюсь в пустоту, а его голова лежит почти что у меня на плече, чуть ниже.
— Что ты делаешь? — тихо спрашиваю, боясь даже вздохнуть лишний раз.
— А на что это похоже?
— На то, что ты ко мне прижимаешься.
— Значит, это я и делаю, верно?
Ловушка. Точно ловушка. Он что-то задумал. Какую-то гадость, иначе быть не может. Нос улавливает едва различимый запах гари. Что происходит? Зачем оно происходит? Я закрываю глаза и заставляю себя успокоиться. Какая к черту ловушка? Что он может такого подстроить в этом положении? Мозг услужливо подкидывает варианты. Я посылаю его в путешествие. Птица мне не навредит. Он сам так сказал, и я ему верю. Я… Я понятия не имею куда деть руки! По инерции чуть не опустила их на его плечи, теперь выгляжу максимально тупо и вжимаюсь в угол дивана. Так. Надо собраться. Он же просто… просто здесь, рядом. Ничего не делает плохого. Даже не говорит. Зато я подаю голос:
— Можно тебя обнять?
— Что тебе мешает? — интересуется Птица.
— Боюсь, что ты опять будешь ворчать.
Опустив взгляд, вижу его усмешку. Какую-то не очень веселую.
— Не буду.
Предположим. Я осторожно кладу ладони на закрытые броней плечи. В любой момент жду подвоха, но ничего не происходит. Костюм под пальцами ощущается чужеродно. Осмелев, продвигаю руки дальше и снова останавливаюсь. Птица закрывает глаза. Я обнимаю его чуть крепче. Все еще молчит. На пробу медленно глажу по плечу, пытаясь не обращать внимания на костюм. Вряд ли он через него что-то чувствует.
— Ты устал? — негромко спрашиваю, теперь водя ладонью по спине.
— С чего ты взяла? — отзывается, не открывая глаз.
— Интуиция.
— Она у тебя не сильна.
Встать бы сейчас, чтобы он шлепнулся на диван. Но я, кажется, не хочу. Вместо этого прижимаю Птицу к себе крепче, пальцами одной руки расчесываю волосы, возвращая им обычный вид. Держать его в костюме совсем неудобно. Все равно что камень обнимать. А заодно постоянно ждать, что огнеметы закоротит.
— Давай это снимем, — предлагаю, постучав по защитной пластине.
— Я поражен. Хочешь меня раздеть?
— Просто сомневаюсь, что тебе в нем комфортно.
Птица отодвигается и садится прямо, руки кладет на спинку дивана. Смотрит на меня. Придурок. Издевается. Как же я его ненавижу. Это такое жгучее чувство, которое прошивает каждую клеточку в теле, ведь невозможно быть таким самоуверенным, наглым, бесячим до печенок и… моим? Глупости. Не будь идиоткой, просто отвратительные мысли. Ужасные.
— Направляй, — прошу я, взявшись за наплечник. — А то ножницы принесу.
Следуя его инструкциям, снимаю одну пластину за другой. Застежки на ремнях совсем несложные, но вот найти их без помощи проблематично. На перчатках останавливаюсь. Зная свою ловкость, точно сгорю.
— Они не заряжены, — сообщает Птица, пристально наблюдая за мной. В нынешнем освещении желтый оттенок его глаз кажется сносным. Красивым.
Он поворачивает руку, показывая крепления. Когда я тяну за предплечье ближе, дергается и морщится.
— Что такое? — настороженно спрашиваю, шаря взглядом по телу. — Что-то повредил?
— Нежнее, душа моя.
Козел.
Ненавижу его.
Позже оказывается, что поднять правую руку он толком не может. С каменным лицом слушает мою ругань и стягивает водолазку, оставшись в простой серой футболке. Краем сознания отмечаю, что Сережиной. Пока ношусь за аптечкой, Птица и от штанов избавляется. Вернувшись, чуть не спотыкаюсь, напоминаю себе, что смущаться глупо, да и не самое время. Водрузив здоровенный ящик на столик, открываю его и роюсь в содержимом. Я изрядно пополнила его медикаментами, так что нахожу все нужное. Вызывать врача мы, конечно, отказываемся, кто бы сомневался. Растяжение же.
— А если нет? Вдруг перелом?
— Не нагнетай, — отрезает Птица, снимая футболку.
Скрип моих зубов точно слышен на первом этаже. По крайней мере, он не спорит в остальном. Покорно терпит лед, противовоспалительную мазь, даже не ворчит, когда я, слушаясь Марго, сооружаю фиксирующую повязку. Только смотреть на меня продолжает.
— Так волнуешься за состояние своего чудо-мальчика, — говорит он, пока я изгибаюсь, чтобы закрепить эластичный бинт так, как показано на экране.
Прикосновение к горячей коже выбивает из колеи. Мозг вопит от противоречий. Это же то самое тело, мое любимое тело, которому в иной ситуации я бы дарила ласку и поцелуи, лишь бы хоть немного отвлечь от боли, чертила бы воображаемые линии между родинок, бережно обнимая. По инерции касаюсь пальцами одного пятнышка и соединяю с другим. Прихожу в себя, когда чувствую совсем другую реакцию. Вместо того, чтобы привычно расслабиться, мышцы под моей рукой становятся каменными. Я же просто коснулась. Чего он ждет? Кнута?
— При чем тут Сережа? — спрашиваю, отодвинувшись. — О нем я позабочусь завтра. Разве тебе нравится терпеть боль?
— Хочешь убедить меня, что тебя это волнует?
— Знаешь, что? Попробуй не подвергать сомнению каждое мое слово. Для разнообразия.
Я складываю медикаменты и бинты обратно в аптечку и уношу ее в ванную. Потоптавшись на месте, возвращаюсь в офис. Футболку он уже натянул обратно, спасибо ему за это. И не ушел. Поздновато уже, надо бы спать идти. Оглядываюсь на дверь в жилую часть. А потом иду к дивану, сажусь опять в угол, чтобы спина имела опору. Поразмышляв, подкладываю еще подушку.
Ну что, смертельный номер? Я беру Птицу за здоровую руку и аккуратно, чтобы не повредить плечу, тяну к себе. Желтые глаза впиваются в мои. И, похоже, на сей раз он находит там то, что нужно, потому что ничего не говорит, а просто возвращается в прежнюю позу, прижимается щекой к ключице.
Все-таки с костюмом было лучше, в нем не так ощущалось само тело. Я касаюсь напряженных плеч, пытаюсь подстроиться под эту ожившую каменную глыбу. Ничего общего с Сережей. Совсем другой, весь будто из углов, не может расслабиться ни на секунду. Это не просто натянутая струна, это струна, готовая вот-вот разорваться. Сами объятия кажутся вымученными, через силу.
— Понятно, — усмехается Птица и собирается отодвинуться.
— Ничего тебе непонятно, — почти рычу, вцепившись в него. — Угомонись и дай мне привыкнуть к тебе.
Что помогало Сереже успокоиться? Прикосновения и разговоры. Болтать я умею и люблю. А вот трогать Птицу почти физически больно, все равно что дикобраза тискать. Ни ему не нравится, ни тебе.
Я делаю над собой усилие и провожу рукой по его спине, попутно начиная рассказывать о своей новой картине. Что представляла, какие краски использовала, почему чуть не швырнула палитру в стену, когда смешала цвета и получила почему-то совсем не то, что хотела, а оказалось, что перепутала баночки и даже не проверила. Но в итоге все получилось, и к выставке я полностью готова, что очень хорошо, ведь там будет много художников и ценителей искусства. А в детстве и юношестве я всегда мечтала участвовать в таких мероприятиях, буквально грезила ими, но думала, что меня никогда не пригласят туда.
Параллельно с болтовней я продолжаю его касаться, старательно обходя раненое плечо. Он двигается, чтобы практически лечь на меня, но так получается даже удобнее избегать поврежденную конечность. Сама не замечаю, как решаюсь провести ногтями по затылку, не просто расправить волосы, а зарыться в них пальцами, прижаться щекой к рыжей макушке. Продолжаю рассказывать глупые истории из детства, даже опять спрашиваю, была ли у него какая-нибудь мечта, когда они с Разумовским были маленькими. Сначала меня молчаливо посылают. Я так думаю и не пытаюсь давить, только с некоторым удовольствием чувствую, что тело в моих руках уже не такое напряженное.
— Хотел Сережу защитить, — тихо говорит Птица. — Чтобы каждая тварь, которая тронула его, заплатила за это.
Очаровательно. Впрочем, наши желания схожи.
— А сейчас? — интересуюсь, шаря рукой по боковой части дивана.
Сережа вечно мерзнет, я это отлично знаю. И сомневаюсь, что огонь справедливости так уж согревает.
— Хочу сделать проклятый город безопасным для него. — Птица замолкает на несколько секунд, затем чуть слышно добавляет: — Для вас. И ради этого я выжгу жизнь из каждого урода, способного мне помешать.
Вдвойне очаровательно.
— Спасибо, — бормочу я вместо того, чтобы закричать от ужаса и убежать прочь, размахивая руками.
Найдя оставленный на диване плед, подтаскиваю поближе. Вытянув обе руки, расправляю его и накидываю на Птицу. На мгновение он будто снова готов защищаться, но напряжение быстро уходит, когда никакой угрозы не следует. Вытягиваю шею, чтобы посмотреть, закрыты ли ноги. Ага. Получилось.
— Я правда благодарна тебе за то, что ты защищаешь нас, — говорю я, поправляя плед так, чтобы оставить поврежденное плечо снаружи. Тепло ему сейчас совсем не нужно, если это растяжение. — Под твоим крылом спокойно и хорошо.
Ответом мне служит лишь ухмылка.
— Ты совсем мне не веришь? — вздыхаю, убирая волосы с его лица. Задерживаюсь пальцами на щеке.
— А должен?
— Знаешь, мир не треснет, если ты хоть раз не ответишь вопросом на вопрос. Марго, притуши свет.
Вот, так хоть не сильно глаза режет. Туда словно песок насыпали, так сильно спать хочется.
— Зачем? — спрашивает Птица. Кажется, даже с интересом.
— Ты устал, — говорю и, не подумав, оставляю на макушке легкий поцелуй. По спине холодок проходит. Черт. — Отдохни. Даже вселенскому злу нужен сон. А я буду здесь, с тобой.
— Можешь уходить.
— Не хочу, — шепотом сообщаю, зевая.
Ну хоть сейчас он оставляет меня без своих комментариев, поэтому я закрываю глаза. Полежу совсем чуть-чуть. Просто тут тепло, а Птица наконец-то не чувствуется деревянным. Позже уйду в спальню.
Но не ухожу. Просыпаюсь уже ночью и вовсе не от мук совести, а от резкого движения рядом. Разумовский садится, вцепившись в волосы одной рукой. Привычно тянусь к нему, беру за плечи, вовремя вспоминая, что одно из них ранено.
— Все хорошо, ты со мной, — говорю я, коснувшись его щеки. — Не там. Ты…
Не Сережа. Желтые глаза ему точно не принадлежат, а их оттенок видно даже в таком слабом свете. Похоже, кошмары мучают не только его.
— Ты здесь, — заканчиваю, взяв Птицу за запястье. — Приснилось, как майор Гром спер у тебя костюм?
— Приснилось, что я заснул рядом с тобой, — сквозь зубы цедит пернатый, но руку от волос убирает.
— Ужас, — соглашаюсь, падая обратно на подушку.
Птица с места не двигается. Надо уйти в спальню. Это будет логично и правильно. Надо. Прямо сейчас.
Я приподнимаюсь и беру его за руку.
— Ложись уже, — прошу, еле подавляя очередной зевок.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть направленного на меня взгляда, но чувствую, как он приближается, нависает надо мной. Через пару секунд ложится рядом, на бок, лицом ко мне. Тоже поворачиваюсь, накидываю на него одеяло. Все с закрытыми глазами. Я вряд ли не сбегу, если их открою. Придвигаюсь ближе, почти касаюсь лбом его подбородка. Остается буквально пара миллиметров. Это расстояние он преодолевает сам. А я позволяю себе вжаться в него в поисках тепла.
Наверно, мы сможем сосуществовать друг с другом.
— С тобой неудобно, — тихо говорит Птица, но не предпринимает ни малейшей попытки отодвинуться.
Я в полусне обнимаю его, кладу ладонь на острую лопатку. Здесь было бы крыло.
— Лучше бы что-нибудь милое сказал.
Он усмехается и шепчет мне на ухо:
— Я сожгу их всех и брошу к вашим ногам пепел.
Втройне очаровательно.