Часть 45
Я задумчиво смотрю на желтого мармеладного мишку, ожидая, что он сейчас все растолкует и поможет найти нужные ответы. Топтыгин молчит, что вполне закономерно. Подчиняюсь обстоятельствам и безжалостно откусываю желтую голову. И возвращаюсь к ленивому ползанью в Интернете через Сережин ноутбук. Я этим последнюю неделю занимаюсь, в основном лежа в кровати, вот как сейчас. Разумовский что-то там старательно фиксит в своем обновлении, попутно находя время на то, чтобы заботиться о моей захворавшей тушке. Собственно, мне-то уже значительно лучше, я обычную простуду переношу легко. Именно поэтому сегодня мы с Дубиным отправляемся в рейд по роддомам и больницам. Заодно по моргам, если совсем уже ничего не найдем.
Отыскать информацию о детях в списке Елены Разумовский не смог. Ни в каких базах они не зарегистрированны, упоминаний о них тоже нигде нет, ни о пропаже, ни о смерти. Газеты пусты, журналы тоже, поиски в соцсетях по Сережиным алгоритмам результатов не дали. Разумовский убил на все это три дня, а Птица, фыркавший на его некомпетентность, три ночи. Ноль. Ничего. Но что-то же этот список должен означать. Именно поэтому мы с Дмитрием сегодня начнем обход медицинских учреждений города. Возможно, что-то можно найти на бумажных носителях, по старинке.
Дубин моим решением сохранить улику против Гречкина был не особо доволен, но судьба новорожденных озаботила его не меньше, чем меня. Поэтому он согласился подождать немного, пока мы не найдем хоть какую-то информацию. Если все будет тщетно до конца следующей недели, то просто швырнем мобильник Елены в лицо майору Грому. Ну, ладно, я швырну. Дубин так делать явно не собирался.
Полина смотрит на меня… косо. Вопросов она пока не задавала, ведь версия о том, что Волков простой начальник охраны у Разумовского, вполне жизнеспособна. Объяснимо и то, почему мы поселили Алису в башне, не желая прибегать к помощи полиции. Людей легко подкупить, а башня является сейчас наиболее безопасным местом. Я бы очень хотела глянуть, как люди Гречкина попытаются ее штурмовать. Девушка заняла свободную комнату на отданном мне этаже, куда мы спешно притащили мебель и все остальное, а также выставили круглосуточную охрану. Птица ходит подозрительно довольный. Теперь его утверждение о том, что нам нужно больше наемников, обретает смысл.
Я вытаскиваю красного мармеладного мишку и ввожу в строку поиска следующее имя из списка. Конечно, мне вряд ли удастся что-то нарыть, раз уж Птица с Сережей не смогли. Но это лучше, чем просто валяться без дела и ждать часа X. Точнее, звонка от Дубина.
Дверь приоткрывается, и в нее заглядывает Разумовский.
— Ты не спишь, — с улыбкой произносит он, заходя в комнату полностью.
— Так ведь девять утра, — пожимаю плечами, отодвигая ноутбук. — Я думала, ты работаешь, не хотела мешать.
— Я всю ночь работал. Решил сделать перерыв.
Сережа заползает на кровать, а я сдвигаюсь и окончательно убираю ноутбук, чтобы он смог полноценно лечь. Пихнув под спину подушку, притягиваю его к себе и обнимаю. Разумовский утыкается носом мне в район шеи и облегченно выдыхает, будто все напряжение постепенно начинает отступать. Я прохожусь пальцами по мягким волосам, осторожно надавливая на кожу. Сережа что-то тихо бормочет и поворачивается, еще больше подставляется под мою руку.
— У меня вопрос, — говорю я, расчесывая рыжие пряди.
— М? — отзывается Разумовский, приоткрыв один глаз.
— Ты сбегаешь работать из-за кошмаров или тебе просто не дает спать мой храп?
— Какова вероятность, что ты со мной расстанешься, если я скажу, что второе? — очень уж задумчиво уточняет он.
— Высокая, — мрачно отвечаю, чуть-чуть сильнее надавливая ногтями. Сережа довольно жмурится.
— Тогда из-за кошмаров.
— Злые вы все, уйду я от вас.
Разумовский что-то отрицательно мычит, не желая тратить силы даже на слова. Устал совсем. Сначала я со своим списком к нему и Птице поднеслась, теперь вот какие-то баги правит или что-то вроде этого. Для меня компьютерная сфера заканчивается на графических программах и просмотре сериалов, а также на попытках избавиться от рекламы казино. Все остальное темный лес.
Сейчас же Сережа морщится и старается отвернуться подальше от света. В последние дни его частенько мучают не только кошмары, но и головные боли, которые достали даже Птицу. Настолько, что во время своего контроля он согласился принять от меня таблетку обезболивающего и даже не закидал подозрениями. Я прошу Марго закрыть жалюзи, чтобы отгородить нас подальше от утреннего солнца.
Что касается Птицы, то после инцидента в ванной он странно затих. Нет, неподходящее слово. Скорее, делает вид, что ничего не произошло, а мое существование его и вовсе не заботит. В принципе, нас обоих все устраивает. Вероятно, пернатый просто понял, что подобная близость ему и даром не сдалась, поэтому забил на это.
И все же. Иногда я раздумываю над тем, как он прикасался ко мне. Осторожно и с полной уверенностью, что мне отвратительна даже сама мысль об этом. Впрочем, скорее всего, показалось. Думаю, все было наоборот, и он решил потрогать меня в целях эксперимента, пересилив собственное нежелание.
Да.
Все было именно так.
Но мне-то было совсем не отвратительно. Непривычно и странно, не как с Сережей. Но и все.
— Поспишь? — тихо спрашиваю, продолжая ласково перебирать волосы.
— Нужно кое-что доделать, — говорит Сережа.
— Ты так свалишься скоро, родной.
— Ничего. — Разумовский зевает и трется щекой о мое плечо. — Скоро отдохну.
— Ага. В больнице. Куда загремишь из-за нервного истощения. Учти, когда вернусь, утащу тебя в кровать за шкирку.
— Тебе точно лучше? — спрашивает Сережа, приподнявшись, чтобы заглянуть в лицо.
Вместо ответа просто киваю и предлагаю ему мармеладного мишку. Он с готовностью берет его, не забыв попутно поцеловать мои пальцы.
— Ничего не болит? — снова интересуется, закончив жевать.
— Это просто простуда, ничего страшного. Я здорова, Сереж, все благодаря тебе.
Разумовский удивленно смотрит на меня.
— Я-то здесь при чем?
— Да ты со мной всю неделю носишься, как с писаной торбой. — Улыбнувшись, целую его в самый уголок губ. — При такой заботе очень сложно не поправиться.
— Хорошо, — кивает Сережа и снова ложится мне на плечо, ластится как большой рыжий кот. Послушно возвращаю руку в его волосы. — Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя одиноко.
Последняя фраза была сказана тихо и как-то очень уж надломленно. Осторожно ерошу мягкие пряди на макушке и спрашиваю:
— Расскажешь?
Ему не надо объяснять, что именно, он и так понимает. Обнимает за талию, прижимает к себе крепче. Опускает голову так, чтобы не было видно лица.
— Я пару раз лежал в больнице в детстве, — глухо говорит он. — Болел сильно. И там было… сложно. Знаешь, медперсонал к детдомовским старается лишний раз не подходить, чтобы не привыкали. А лежат они в общих палатах, со всеми. Глядя на то, как о других детях заботятся родители, я чувствовал себя одиноким и… брошенным, наверно. Тоскливо было. Твоя семья сейчас не рядом, поэтому я не хотел, чтобы ты тоже так…
Он замолкает и пожимает плечами. Оставив в покое его волосы, спускаюсь на постели ниже, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Смотрит смущенно, будто признался в чем-то постыдном.
— Ты поэтому был так рад, что я осталась за тобой присматривать, когда ты заболел? — тихо спрашиваю, положив ладони на покрасневшие щеки.
— Я хотел проводить с тобой как можно больше времени. Но и поэтому тоже, — покорно признается Сережа. — Можно сказать, что закрыл одно из своих детских желаний. Чтобы обо мне заботились так же, обнимали, по голове гладили, чтобы кому-то было не все равно. Я знаю, это…
— Нет, совсем не глупо, — прерываю его и, не дожидаясь дальнейших возражений, целую в мягкие искусанные губы. — Я рада, что смогла тебе в этом помочь. Кстати, у меня идея. Давай еще парочку желаний закроем. Какие у тебя были? Давай, будет весело.
Сережа опускает взгляд, над чем-то раздумывает. Очень надеюсь, что он пытается вспомнить свои хотелки, а не размышляет, как бы покорректнее послать меня, потому что предложение странное и неуместное для серьезного и влиятельного мужчины. Двигается ближе, чтобы снова спрятаться в районе моей шеи и тихонько перечисляет:
— В снежки поиграть хочу, фотоальбом сделать и печенья испечь, те, что с предсказаниями. И переночевать дома в палатке. Шалаш построить из одеял. Сказки слушать. А еще гирлянды на окнах, ну или где-нибудь, на наших окнах гирлянды не повесишь особо. Пикник и настольные игры. И воздушного змея запустить.
— Ого, — улыбаюсь, пытаясь запомнить весь список. Ладно, потом спрошу у ИИ, у нее явно память получше. — Еще что-нибудь?
— Еще одно, — говорит он, поднимая голову. Касается кончиком носа моего и шепчет прямо в губы: — Люби меня.
— Это как раз-таки совсем не сложно, — успеваю ответить прежде, чем он втягивает меня в поцелуй, такой тягучий и нежный, что я почти забываю обо всем.
Почти.
Мягко отстраняю его и зову:
— Марго, нам нужно заказать палатку, двухместную.
Сережины глаза на секунду расширяются, а потом он утыкается в подушку и глухо смеется, счастливо и совсем по-детски.
— Какие-то конкретные пожелания, Ася? — спрашивает ИИ, а мне кажется, что даже в ее голосе слышно веселье.
— Никаких, просто комфортную.
— Птица нас на смех поднимет, — говорит Разумовский, посмотрев на меня.
— Ой, можно подумать, он не хотел ничего такого.
— Не знаю, — неожиданно серьезно произносит Сережа. — Я никогда не спрашивал.
— Ты лучше подумай, где мы ее поставим, — советую, целомудренно коснувшись любимых губ своими. — А я пока почитаю, как правильно воздушных змеев запускать.
— Я тебя люблю, — зачарованно шепчет Разумовский.
— Посмотрим, что ты скажешь, когда я обставлю гениального основателя социальной сети Vmeste в Монополию.
— Я скажу, что люблю тебя, — с уверенностью повторяет Сережа и, подумав, добавляет: — И что ты жульничаешь.
Не знаю, входило ли в его детские мечты словить в лицо подушку, но именно это и произошло. Ну, почти, перехватить ее он все-таки успел. А потом ничему детскому между нами места уже не было.
***
— Куда дальше? — без особой надежды спрашиваю, глянув на Дмитрия, что расположился на пассажирском сиденье.
— Вот. — Он показывает мне адрес в телефоне, а я ввожу его в навигатор. — Это еще один роддом.
— Чудно, — бормочу я, сворачивая в сторону узенькой улочки между домами.
Если долбанная электроника опять выведет нас на дорогу с односторонним движением, причем посоветует ехать совсем в другом направлении, я расколочу ее об асфальт. И еще сверху попрыгаю. Сзади раздается традиционное ворчание Шуры, но чуть слабее. Пока он жует кексы, наши мозги в безопасности. Я включаю Тейлор Свифт и делаю погромче. Похоже, Дмитрий насчет безопасности со мной не согласен. Пожалев человека, переключаюсь на Сергея Лазарева. На лице Дубина отражается чистое страдание. Странный такой. Кто вообще не любит Сергея Лазарева? Вон, даже Шура подпевает.
Я проверяю, хватит ли нам бензина до ближайшей заправки. Мы проездили весь день, уже сумерки сгущаются. Пожалуй, этот роддом будет последним на сегодня, мне уже пора возвращаться домой, чтобы не заставлять Сережу волноваться. В башню. В башню возвращаться, твою же ж налево. Ко всему прочему, вряд ли мы что-то найдем уже. Поедем дальше завтра, с новыми силами и возрожденным энтузиазмом.
— Я не понимаю, — решительно заявляет Дмитрий, когда мы останавливаемся на светофоре. — Зачем Гречкину новорожденные дети?
— Черный рынок, — предполагает Шура.
— На кой? — тоскливо интересуюсь, потянувшись к электронной сигарете. — У него что, денег мало?
— Ты недооцениваешь черный рынок, — фыркает наемник. — Деньги, связи и прочее. Почему нет?
— Хотя бы потому, что это мерзко, — без особой надежды говорю я, перестраиваясь в другой ряд.
— Ну, с малышней да, лишку хватил, — соглашается Шура.
Вау. Таки есть совесть у наемников.
Последний на сегодня роддом нас не радует. Уставшая медсестра сообщает, что у них полностью электронная база, и быстро просматривает все имеющиеся имена. Я скромно умалчиваю о том, что мои мальчики туда уже влезли. Женщина сообщает, что никого с такими данными у них нет.
— Есть вероятность, что новорожденных не зарегистрируют в базе? — спрашиваю я, отчаявшись.
— Нет, если роды приняли в медицинских учреждениях, — подумав, отвечает медсестра. — А если это домашние роды… Сами понимаете, тут скрыть ребенка можно.
Мы с Дубиным переглядываемся. А вот и ниточка. Только как за нее потянуть? Именно это становится главной темой вечера, когда мы заезжаем на стоянку ближайшего Мака, чтобы перекусить, потому что желудки у всех троих грозятся устроить Третью Мировую.
— Я попробую проверить все обращения по поводу найденных на улице детей, — говорит Дмитрий, рассматривая свой бургер.
— Давайте. Завтра займетесь? — уточняю и, получив положительный ответ, продолжаю: — А мы тогда пробежимся по оставшимся медицинским учреждениям и начнем проверять детские дома. Мало ли.
— Ася, — говорит Дубин и ненадолго замолкает. Я молча потягиваю из трубочки апельсиновый сок. Шура с громким серпаньем пьет свою огромную колу. — Ася, вы же хороший человек. Почему вы на стороне такого, как Разумовский?
— Как смеешь ты, смерд, катить бочку на моего сюзерена? — притворно ворчит наемник с заднего сиденья.
— Шур, жуй картошку, — прошу я, оглянувшись. Ответом мне служит высунутый язык. — Все в этом мире относительно, Дмитрий. Вы видели одну его сторону, я вижу все. У меня тоже к вам вопрос. Вы же знаете, что Сергей спонсирует множество благотворительных проектов и делает для города все, что может. Вас не удивляют такие резкие перемены в нем?
— Удивляют, — тихо говорит Дубин, внимательно глядя на меня. — Но я читал его медкарту. Там нет ничего, кроме невроза.
— У нас половина страны невротиков.
— Что вы хотите этим всем сказать, Ася?
— Советую вам взглянуть на его личность шире. Только и всего. Сережа очень добрый и искренний человек, честный и бескорыстный, который не способен никому навредить. Я люблю его, поэтому я с ним.
— Я знаю другого Разумовского, — произносит Дубин.
— О том и речь. Ладно, давайте отвезу вас домой. Уже поздно совсем.
В башню я возвращаюсь позже, чем собиралась, потому что прошлась по магазинам, а потом угодила в пробку. Объехать ее уже не получилось, поэтому пришлось час стоять из-за трех придурков, которые не смогли выучить правила дорожного движения и въехали друг в друга на перекрестке. Хоть без жертв. Если не считать мой мозг, потому что Шура решил восполнить пробел в моих знаниях относительно черного рынка.
Сережа сидит на диване в офисе и задумчиво рассматривает средних размеров коробку, стоящую на журнальном столике. Я подхожу к нему, целую в щеку и интересуюсь содержанием.
— Палатка, — сообщает Разумовский и поднимает на меня полные надежды глаза. — Ты ведь знаешь, как ее ставить?
— Разберемся, — бодро отзываюсь я.
И жалею. Ибо схему чертил какой-то конь. Видимо тот самый, которому мы подражаем, пока пытаемся разобраться в этом чуде света и периодически ржем аки лошадиное стадо. В конце концов, я признаю поражение и прошу Марго найти более информативную инструкцию с такой же моделью. Желательно видео. ИИ милостиво подкидывает нам несколько вариантов. Один вполне подходит, и мы сосредотачиваемся на нем. Постепенно все получается, и теперь возле панорамных окон стоит готовая небольшая палатка, выход которой направлен так, чтобы через него видеть город.
Я как раз подтаскиваю поближе свои пакеты, а Сережа собирается стелить внутрь пледы, когда в офис заходит Волков. Окидывает взглядом развернувшуюся картину и, помедлив, спрашивает:
— Я хочу знать, что здесь происходит?
— Нет, — в унисон отвечаем мы.
— Я так и понял. Серый, вы бы лучше в нормальный поход сходили.
— Сходим, — уверенно говорю я. — И ты с нами, а то мы ж потеряемся в трех соснах.
— Я вас сам потеряю, — бормочет Олег, покидая офис. Так и не сказал, что хотел.
Это вряд ли. Меня-то он, может, в речку и столкнет, отомстив за «Страстное манго», а вот Сережу нет. Так что надо будет держаться поближе к Разумовскому.
Я роюсь в пакетах и достаю разноцветные фонарики на батарейках и несколько электронных безопасных свечей. Сначала хотела обычные, но потом решила, что сценарий «Да гори оно все огнем» романтическую атмосферу испортит. Подушки мы размещаем возле входа, чтобы можно было смотреть на ночной город. Внутрь палатки засовываю разноцветные фонарики, а вот включенные свечи расставляем снаружи. Я прошу Марго выключить в офисе свет и вижу, что глаза Разумовского светятся восторгом чуть ли не ярче всего того, что мне удалось нарыть в магазине.
Я забираюсь в палатку, отодвигаю подушки и, высунувшись, тяну Сережу за руку внутрь. Он осторожно ныряет следом за мной, стараясь не сдвинуть свечи. Повозившись, мы устраиваемся на подушках головами ко входу, а я тянусь за еще одним пакетом и выуживаю оттуда бутылку с глинтвейном. Надо было, конечно, сварить самой, но не захотела тратить еще больше времени.
— Я принесу бокалы, — говорит Сережа, глянув на мою добычу.
— Лежи. Мы же в палатке, а значит, романтика должна быть походной.
Пошарив в пакете, достаю два пластмассовых стакана. Дальше на свет появляется контейнер с черничными кексами, пачка чипсов, шоколадные батончики и несколько других снэков. До чего додумалась, короче. Сережа разливает глинтвейн по стаканам, передает один мне и пробует напиток.
— Сносно? — спрашиваю я, принюхиваясь к темной жидкости.
— Отлично, — кивает он, улыбаясь.
— В следующий раз нормальный сделаю.
— Все и так здорово, — заверяет он, двигаясь ближе.
— Точно? Соответствует твоему детскому желанию?
— Лучше, — шепчет он и целует меня. Вкус глинтвейна на его губах ощущается просто превосходным.
Некоторое время мы просто молча пьем и смотрим на ночной город, даже выключаем свечи, потому что они отвлекают. Отсюда все кажется далеким и беспроблемным. Очень жаль, что таковым оно не является.
— Как ваша поездка? — спрашивает Сережа, повернувшись на бок.
— Безрезультатно, — отвечаю, копируя его позу. — Завтра закончим с медициной и поедем по детским домам.
— Думаешь, он воровал оттуда детей? — мрачнеет Разумовский.
— Не знаю. Будем проверять. Не волнуйся, — прошу я, погладив его по щеке. — Мы разберемся. Как твоя голова?
— Жить можно, — уклончиво говорит он и двигается совсем близко, притягивая меня в объятия. — Спасибо, за это. — Сережа взглядом обводит палатку. — И за то, что ты со мной.
— Ой, да брось, у меня и шанса не было перед тобой устоять, — улыбаюсь я. — Любовь с первой аварии.
Разумовский целует меня в лоб и прижимает к себе, ведет рукой по плечу и вниз, спускается на бок, оглаживает бедро. Просто ласка, никакого намека. Даже когда он помогает мне стянуть толстовку и прижимается губами к голой коже, касается ее привычно дрожащими пальцами и чертит линии между родинками. Заглядывает в глаза, смотрит так искренне и уязвимо, с бесконечной нежностью, будто готов позволить мне делать с его сердцем все, что угодно. Я прижимаю руку к его груди с правой стороны. Бьется быстро и красиво. Никогда бы раньше не подумала, что так можно описать стук сердца.
Я тянусь к выходу и дергаю замок, закрываю палатку, чтобы она была полностью освещена разноцветными фонариками. Сережа поднимает глаза вверх, на его лице играют красные, зеленые, фиолетовые и голубые огоньки, делая его еще красивее. И одновременно таким уютным и домашним.
— Я тоже хочу сделать для тебя что-нибудь, — тихо говорит Разумовский, наблюдая за переплетением цветов. — Что угодно.
— Разбалуешь.
— Пусть. Просто скажи, чего ты хочешь.
— У меня все есть, — говорю я, ладонью поворачивая его голову к себе. — А ты делаешь для меня более, чем достаточно.
— Мне так не кажется, — бормочет он, опуская взгляд.
— О, не сомневаюсь. Ты любишь себя обесценивать. Если я попрошу у тебя шубу и брильянты с «Ягуаром», ты успокоишься?
— А ты хочешь? — уточняет Сережа, почти мгновенно из расслабленно-романтичного переходя в деятельный настрой.
— Само собой, я ж с тобой только из-за денег. Так в газетах пишут.
— Ну Ась, — вздыхает Разумовский.
— Глупый. Ты можешь сделать одну чудесную вещь: успокоиться и поцеловать меня.
— Но…
— Все, что угодно. Ты обещал.
Сережа улыбается, признавая поражение. Что? Надо осторожнее разбрасываться словами. Эту просьбу он исполняет просто отлично.
— Спать будем здесь? — интересуется Сережа, отстраняясь.
— Почему бы и нет? Можно не только спать.
— Думаешь? — с напускным сомнением спрашивает Разумовский, а пальцы уже поддевают края моей футболки.
— Войти сюда может только Волков, а его вряд ли можно смутить, — отвечаю я, приподнимаясь, чтобы избавиться от ненужного предмета одежды. — Еще, конечно, может вломиться майор Гром.
Мы оба замираем, словно и правда прислушиваясь, не стучит ли вышеупомянутый полицейский к нам в двери.
— Будет неловко, — резюмирует Сережа с хитрой улыбкой и притягивает за руку к себе.
— Зато алиби точно подтвердится. И… Эй!
Больше мне ничего не удается сказать, потому что меня совершенно варварским образом затыкают, укусив в шею.
Жаль, что отличное вечернее настроение не растягивается на всю ночь. Потому что кошмары неумолимо настигают нас, даже несмотря на смену локации. Я понимаю это, когда сквозь сон чувствую, как Сережа ворочается рядом со мной. Повернувшись, вижу, какой мукой искажено его лицо, и посылаю множество проклятий в адрес доктора Рубинштейна с его экспериментальными методами. А потом сажусь и трясу Разумовского за плечо. Он резко открывает глаза и почти сразу садится, а я ловлю его и обнимаю. Хорошо, что фонарики остались включенными.
— Тише, все хорошо, — говорю я, успокаивающе глажу его по спине, плечам и всюду, куда могу дотянуться. — Ты здесь, со мной. Не там.
— Ася, — с облегчением шепчет он, обмякая в моих руках.
— Снова та черная дрянь?
— Да.
— Опять тянула песню про то, что все тебя оставили?
Сережа кивает. Я ложусь обратно, осторожно увлекая его за собой. Он слушается, сворачивается рядом со мной, вцепляется чуть ли не всеми четырьмя конечностями.
— Врет, зараза, — уверенно заявляю, перебирая влажные волосы. Насколько же отвратительный сон, раз его в холодный пот бросило? Натягиваю одеяло на него повыше. — От меня так просто не избавиться. Ты мне еще шубу должен, помнишь? И колье бриллиантовое.
— Птица тебе его уже подарил, — тихо говорит Сережа.
— Что? Подожди, ты про то, что я носила на благотворительном вечере? В нем?.. Нет, стоп. Я не хочу этого знать. Я буду просто счастлива от того факта, что штука, которая явно стоит как все мои картины вместе взятые, лежит в шкафу в коробочке. На веки вечные. Про шубу я пошутила, если что.
— Жаль.
— Как ты, солнышко? — уже серьезно спрашиваю, передвигая фонарик так, чтобы не светил ему в глаза.
— В порядке, — отвечает Разумовский, но выходит не очень уверенно.
— Тебе нужно еще хоть немного поспать. А давай я тебе сказку расскажу? Про прекрасного и гениального принца в высокой башне?
— А ты будешь храброй принцессой, которая меня спасет? — уточняет он, чуть улыбнувшись.
— Нет, я буду злющим драконом, который сожрет всякого, кто к тебе сунется.
— Согласен.
Что ж, вот и наступил момент, когда пригодилось мое умение болтать хоть всю ночь напролет. А мама говорила, что такого никогда не будет.
***
Утро знаменуется пришествием Птицы, которого я имею счастье лицезреть уже за завтраком. Украдкой рассматриваю его, пока он молча ест яичницу и листает новости в телефоне. Периодически трет висок. Видимо, опять голова болит. Еще бы. Только позавчера из каждого утюга рассказывали о том, как Чумной Доктор спалил очередную нарко-лабораторию, а тех, кто варил там эту дрянь, приковал к батарее. Если учесть, что и Сережа почти не отдыхает, то скоро кого-то из них накроет нервный срыв. Пожалуй, пока контроль у Птицы, стоит держаться от него подальше. Инстинкт самосохранения, все дела.
Но мы таким не страдаем, поэтому я спрашиваю:
— А хочешь сказку послушать?
Меня одаривают таким взглядом, что провалиться сквозь землю мне стоит сию секунду.
— Просто мы с Сережей вчера обсуждали, что бы он хотел сделать в детстве, но не смог из-за пребывания в приюте. А у тебя были какие-нибудь детские нереализованные желания?
Птица кладет телефон и поднимает кружку с кофе. Очень медленно отпивает, ставит обратно. Задумывается. Смотрит на меня.
— Есть одно желание, — очень серьезно говорит он. Я чуть ли не вперед наклоняюсь. — Услышать, как ты уходишь и оставляешь меня одного.
— Злюка.
— Не я здесь задаю идиотские вопросы.
Я сгребаю пустые тарелки и несу их в посудомойку. Ясно, исчадие ада не в настроении со мной беседовать. Ну и пожалуйста, не очень-то хотелось. Облокотившись о столешницу, рассматриваю спину в черной футболке. Поддавшись внезапному порыву, подхожу ближе и кладу ладонь ему на плечо. Пошлет или нет?
— Что тебе нужно? — прохладно спрашивает он, даже не дернувшись.
— Ничего.
Очень медленно он подносит пальцы к моей руке и… скидывает ее со своего плеча.
— Не трудись, — говорит он, возвращаясь обратно в новостную ленту. — Я знаю, что тебе неприятно, а изнасилование не интересует меня ни в каком виде. Мои условия прежние: вы не лезете ко мне, я не лезу к вам.
Помнится мне, звучало это условие как-то иначе, в частности, там точно было про сворачивание моей шеи. Стоп, что? Изнасилование? Неприятно? Минуточку, минуточку, как мы вообще дошли до этого в обычном утреннем разговоре? Хотя, да. Где все обычное, а где Птица. Ну, ничего, я тоже кое-чему в своей творческой среде научилась. А именно, быть ослом… Тьфу ты, идти к своей цели. Поэтому упрямо возвращаю руку на место.
— С чего ты взял, что мне неприятно? — спрашиваю, чувствуя дикое напряжение под пальцами. По-моему, он сейчас развернется и прибьет меня ко всем чертям.
— Помнишь про мое детское желание? Оно в силе.
— Почему ты вдруг на меня злишься? Я еще не успела тебе на хвост наступить.
Ничего не отвечает. Отлично, теперь меня еще и игнорируют. Чего я вообще пыжусь? Да потому что мне жить с этим гадом неизвестно сколько, но надеюсь, что долго. Да и странно. Все же вроде нормально было. А если отступить, то как это будет выглядеть в дальнейшем? Любовное гнездышко с одной половиной и вечное метание ножей друг в друга со второй? Нет уж. Нужно выйти хотя бы на чуть теплый нейтралитет. Потому что все, что между нами было, опять свалилось в вечную мерзлоту.
На всякий случай заглядываю ему через плечо. Ножей на столе нет. Убедившись в этом, кладу вторую руку на другое плечо.
— Ты что, проверяла сейчас, есть ли на столе ножи? — холодно интересуется Птица, не отрываясь от новостной ленты.
— Нет, — быстро и неубедительно вру.
— Я могу переломать тебе пальцы и без ножей.
— Но ты же не станешь.
— Да? — искренне удивляется он.
Поганец.
— Так что я сделала не так? — опять спрашиваю, не желая отступать. — Почему ты опять крысишься на меня?
Молчание. Мои руки очень близко к его шее, и в голове бьется нестерпимое желание их подвинуть и сжать. Но Сережа. Я собираюсь просто отступить назад и уйти. Однако пальцы, за эти месяцы изучившие это тело наизусть, словно живут своей жизнью, проходясь по каменным плечам, надавливая в тех местах, где обычно нравилось Разумовскому. Птица делает глубокий вдох. Мне кранты. Поминай как звали. Надеюсь, после смерти стану всемирно известной художницей, а за мои картины ценители искусства будут драться.
Но меня не убивают. Птица лишь наклоняет голову вперед, подставляя шею. Окрыленная внезапным продлением жизни и тем, что не послали на три буквы, я прохожусь пальцами и по ней, давлю, но уже гораздо нежнее. У Сережи, который в период творческого обострения сидит за своим рабочим столом в позе креветки, шея особенно сильно болит.
— Давай куда-нибудь сходим завтра вечером? — неожиданно даже для самой себя предлагаю я.
— Зачем?
— Просто так. Можем где-нибудь поужинать или просто погулять. Провести время вместе.
— Зачем тебе все это? — уточняет Птица.
— Почему нет?
— С чего ты вообще решила, что мне интересно проводить с тобой время?
Я останавливаюсь и опускаю руки. А ведь правда.
— Если хочешь знать, я до сих пор жалею, что ты появилась в нашей жизни, — насмешливо продолжает Птица. — Без тебя все было бы гораздо проще.
— Да ты сам пел мне про подходящего партнера! — не выдерживаю я.
— Раз уж ему все равно кто-то был нужен, — пожимает плечами он.
Да что за ПМС у этого существа?!
— Ладно, я поняла. Мы не лезем к тебе, ты не лезешь к нам. Круто. Меня устраивает. Передай, пожалуйста, Сереже, чтобы он мне позвонил.
Я выхожу из кухни, не прощаясь, и иду одеваться. У меня на сегодня назначен крайне увеселительный рейд по детским домам. Не хватает еще только разбираться с заморочками Чумного Доктора. Не хочет поддерживать со мной нормальное общение? Отлично. Мне же проще.
Шура смотрит на мое угрюмое выражение лица и как-то сразу передумывает жаловаться на свою тяжелую долю. Молча включает Тейлор Свифт и даже не ворчит на вонючий виноградный дым. Мы заканчиваем с медицинскими учреждениями и выбираем первый детский дом. По моргам было решено отправиться в последнюю очередь. Может быть, Дубину повезет, и он найдет что-нибудь в базе данных полиции.
Этот день награждает нас лишь неудачей. У Дмитрия тоже пусто. Домой мы с Шурой возвращаемся уставшие и злые, потому что иметь дело с представителями государственных учреждений не всегда приятно. Зайдя в офис, я обнаруживаю Сережу за рабочим столом и предлагаю ему пойти спать. Он говорит, что вот сейчас еще чуть-чуть и точно ко мне присоединится.
Утром, само собой, просыпаюсь одна. Разумовского нет за рабочим столом, зато есть Птица, который что-то печатает на интерактивной панели одной рукой и держится за голову другой. У меня даже появляется подозрение, что он решил пощадить Сережу и перетерпеть боль за него. Ругая себя на чем свет стоит, возвращаюсь в кухню за водой и таблетками. Ставлю перед ним и то и другое, после чего отправляюсь в путь. Шура, зевая, машет мне рукой и просит просто добить его. Вот еще. Будем жить и страдать вместе.
Весь день опять псу под хвост, ничего мы не находим. Уже вечером едем в мою квартиру, где назначена встреча с Дубиным. Вроде бы собирались обсудить дальнейшую стратегию, а только сидим и мрачно пьем чай. Идей нет. Мы с Дмитрием как-то незаметно переходим на «ты», но делу это не особо помогает. В конце концов, договариваемся завтра проехаться по моргам и прощаемся.
Самое интересное ждет меня в башне. Нет, не Птица. Сережа, причем не особо довольный. Потому что в ответ на «Привет, любимый, почему не спишь?» мне прилетает:
— Ася, я же просил тебя не возвращаться пока в ту квартиру.
Начало уже не очень.
— А я просила тебя не шпионить за мной без надобности, — спокойно парирую, подходя к нему.
— Разве надобности не было? — спрашивает Сережа как-то уж чересчур громко и машет рукой в сторону окна. — За тобой охотятся, а ты весь день бегаешь по городу, не отвечаешь на телефон, а потом возвращаешься туда, где тебя будут искать прежде всего!
— Ты звонил? Черт, прости, я не слышала, наверно.
Судорожно роюсь в сумке и достаю мобильник. Точно, забыла с беззвучного снять.
— Прости, пожалуйста, — повторяю я, вернув телефон на место. — И не переживай ты так, я же была с Шурой.
— А если их будет десять?
— Кого «их», Сереж? Мы даже не знаем, кто это и хотят ли они до сих пор меня убить.
— То есть нужно проверить?
Так, ясно, Разумовский не просто не в настроении. Кажется, это тот самый срыв, про который я говорила. Поэтому подбираюсь поближе и тянусь, чтобы обнять его. Но Сережа отскакивает от меня, будто от огня, вгоняя подобными действиями в полный ступор. Что за черт? На всякий случай присматриваюсь. Синие. Нет, конечно, не Птица. Я бы так не перепутала. Значит, бессонные ночи и головная боль человека окончательно доконали.
— Солнышко, я понимаю, что не права, и надо было смотреть на мобильник, — как можно спокойнее говорю, не пытаясь больше до него дотронуться. — Больше так не сделаю. Но тебе нужно отдохнуть.
— При чем здесь это? — спрашивает Сережа, закрыв лицо рукой. — Ты бегаешь по городу в режиме «нон-стоп» и пытаешься играть в героя. Думаешь, мне Птицы не хватает? Я должен еще гадать, где ты и жива ли вообще? Ася, прошу тебя, хватит уже этого расследования. Оставь его полиции, мы с Птицей им поможем.
— Я тоже могу помочь, — упрямо заявляю, сложив руки на груди. Даже обидно как-то.
— Ты можешь умереть, как ты не понимаешь?! — окончательно взрывается Разумовский.
— Так, давай на этом диалог закончим на сегодня, — предлагаю я, очень стараясь не рявкнуть что-нибудь грубое в ответ. — Продолжим завтра, ладно? На свежую голову. Ты отдохнешь и…
— Почему ты думаешь, что мое беспокойство за тебя связано с усталостью? — раздраженно выкрикивает Сережа.
— Потому что твое беспокойство сейчас немного выходит за грань. Знаешь, давай все-таки отложим этот разговор. Я лучше сейчас уйду, чтобы не наговорить кучу того, о чем буду жалеть завтра, ладно?
Развернувшись, направляюсь к двери. Разумовского такое развитие событий явно не устраивает.
— Почему ты уходишь? Разве не ты утверждала, что о проблемах всегда надо говорить?
— Милый, мы просто разругаемся сейчас вдрызг, — сквозь зубы цежу, изо всех сил сдерживаясь. — Завтра спокойно поговорим. Я буду…
— Марго, заблокируй двери!
— …в студии.
Окончание фразы произношу уже почти неслышно. Его слова как раскат грома. Что? Это сейчас было?.. Я оборачиваюсь. Сережа смотрит на меня почти что в ужасе, испуганный своими же словами и действиями. На лице шок. Стоит и хватает ртом воздух. А у меня земля уходит из-под ног, будто меня с нее только что столкнули.
— Ася, — шепчет он, делая шаг вперед. Ко мне. — Прости, я… Это вырвалось, я совсем не… Подожди, я сейчас… Марго…
— Марго, активируй протокол номер сто семнадцать и открой двери, — сдержанно приказываю и, дождавшись подтверждения, делаю два быстрых шага и выхожу в коридор. Сережа бросается следом. — Марго, заблокируй двери.
Со своей стороны вижу ладони, прижатые к матовому стеклу. Ничего, через пятнадцать минут контроль над ИИ к нему вернется. А я успею спуститься на лифте и покинуть башню. Даже не бросаюсь бежать. Сев в машину, пристегиваюсь и быстро выезжаю с парковки, сама не зная, куда направляюсь. Подальше.
В голове пустота. Больно. Лучше не пытаться сейчас осмыслить произошедшее. Сегодня слишком много всего, поэтому я просто уеду, чтобы заживо не сгореть в своей собственной шкуре.
Главное, подальше.