Часть 46
Далеко я все равно не уезжаю. Только выбираю место, где нет камер, и останавливаюсь. Из машины не выхожу, сижу и пялюсь в забор перед собой. Вот поэтому я и не люблю разговаривать на эмоциях. Можно нагородить столько всего, о чем потом будешь очень долго жалеть. Правда, жалею я сейчас только себя, и мне хочется переползти на заднее сиденье, свернуться в позу эмбриона и стенать о том, какие все вокруг засранцы. Но я этого не делаю. Просто закрываю глаза и утыкаюсь лбом в руль.
Мои мысли мечутся из стороны в сторону, а я отчаянно пытаюсь поймать их и склеить. Внутри теплится слабая надежда, что все сон, и Сережа вовсе не сделал того, что сделал, не после того, как я рассказала ему о том, как важна для меня свобода. Эмоции — вещь дурная. Знаю, что он не хотел, что вырвалось, что устал и слабо соображает, что сам испугался. Но разве от такого знания становится менее пакостно на сердце? Я чувствую горечь во рту.
Нужно отвлечься. Чем-то занять себя, пока не наделала глупостей. А я наделаю. Потому что сначала на меня наистерила вторая личность моего парня, а теперь и он сам. Прямо-таки два в одном.
Выпрямляюсь и лезу в сумку, которую кинула на пассажирское сиденье, достаю оттуда список с именами. Конечно, пялиться на него — затея более, чем бесполезная. Я столько раз читала его вдоль и поперек, искала хоть какую-нибудь зацепку, ребус, скрытое слово, что угодно. Вряд ли сейчас смогу Америку открыть. Завтра продолжу рейд по детским домам, а сегодня засунусь в какую-нибудь глубокую нору и буду там ныть и стенать не хуже Кентервильского привидения.
Нет уж. Читаем список, думаем, соображаем.
Подпрыгиваем от ужаса, когда в окно стучат. Схватившись за сердце, тихо ругаюсь, пока стоящий на улице Волков не слышит. Закончив словоизлияние, открываю ему дверь. Олег преспокойно садится на пассажирское сиденье.
— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, свернув список.
— Слежу за тем, чтобы мой лучший друг не скопытился от страха за тебя, а ты не схватила шальную пулю, — невозмутимо отвечает он.
— Ты… Слов нет.
— Да ты уже минуту назад все сказала. Еще поговорить хочешь?
— Нет.
— Тогда молча посидим.
Несколько секунд буравлю его взглядом, но не выдерживаю:
— Как ты меня нашел?
— У тебя маячок в машине.
— Да вы вместе с Разумовским совсем охренели?!
Нет, ну это уже край. Может, сразу на меня жучок повесят? Может, и повесили.
Дальше, как и говорил Олег, сидим молча. Я продолжаю всматриваться в список имен, делая вид, что рядом никого нет. Волков что-то негромко насвистывает с беззаботным видом. Сосредоточиться уже не получается. Надо было все-таки найти нору. Так он бы и там меня достал, чертов наемник. Я с ними с ума сойду.
— Как он? — спрашиваю, не отрываясь от списка.
— В ужасе, — коротко отвечает Волков.
Блин.
— Тебе лучше быть с ним, — говорю я, переводя взгляд в потолок.
— Лучше я прослежу, чтобы с его любимой девушкой ничего не случилось.
Дважды блин.
Позвонить ему, что ли? Нет, я пока не готова разговаривать.
— Давай. — Олег протягивает руку за списком. — Тоже посмотрю.
Можно подумать, он раньше его не видел. Но будем считать это свежим взглядом. Я отдаю ему бумажку и снова гляжу в потолок.
— Мне нужно понять, что случилось с этими детьми, — тихо говорю после нескольких минут тишины.
— Знаю, — отзывается Волков. — Я бы удивился, если б было иначе.
Дальше опять сидим в тишине. Олег рассматривает список, а во мне бьется желание позвонить Разумовскому. А лучше прямо сейчас завести машину и поехать в башню, потому что стоит представить, в каком он сейчас состоянии, как сердце тут же норовит расколотить себя вдребезги. Мой Сережа, измученная душа, не знавшая ни тепла, ни любви. Это же была просто ошибка, ну зачем я так?
— Ты слишком громко думаешь, — говорит Олег. — Либо позвони ему, либо перестань себя грызть.
Ну, хоть с друзьями ему повезло.
— Знаешь, — бормочет Волков и замолкает.
Я поворачиваюсь к нему и жду. Олег вертит в руках список, водит пальцем по датам, хмурится. Наконец просит:
— Достань календарь.
Послушно тянусь к сумке, которую перебросила на заднее сиденье. Мобильник все еще на беззвучном, а на нем куча пропущенных звонков от Разумовского. И еще больше сообщений с извинениями. Правда, два последних явно не от него:
«Вернись в башню»
«Сейчас же»
Фыркнув, сердито печатаю:
«На фиг идите оба»
Уже бегу. Выйдя из мессенджера, открываю календарь и сообщаю:
— Готово.
Олег диктует мне даты и просит назвать день недели. В основном выходит пятница или суббота. Закончив, Волков снова рассматривает список и задумчиво спрашивает:
— А почему мы решили, что это даты рождения и смерти?
— Гречкина на видео говорила о детях.
— Детьми могут считать не только младенцы, Ася.
— У тебя есть идея?
— Смотри. — Олег показывает мне список. — Каждая крайняя дата — это пятница или суббота. Между первой и второй датой в строке разница в три-четыре дня.
— И-и-и?
— Что, если первые цифры — это не дата рождения, а дата, предположим, похищения?
— А вторые цифры — дата смерти? Знаешь…
Я надолго задумываюсь, уставившись в середину руля. А ведь Волков прав, необязательно дети — это младенцы. Получается, ребенка могли похитить в любом возрасте. Мы искали их в базе строго по дате рождения или смерти, но если первые цифры ничего общего с рождением не имеют…
— Олег, ты гений! — радостно заявляю и спешно завожу машину.
— Куда собралась? — с подозрением интересуется Волков.
— К Сереже. Надо проверить кое-что.
У меня едва хватает терпения на то, чтобы соблюдать правила, а в башню мы врываемся так, будто за нами стадо чертей гонится. Охрана подскакивает, но Олег на ходу дает им отмашку. Лифт никогда еще не ехал так долго. Я нетерпеливо стучу ногой о пол, сжимая и разжимая кулаки. Дверь в офис предусмотрительно открывает Волков, потому что я бы, наверно, влетела сразу в нее, не успев затормозить. Сережа поднимается с дивана и выглядит до предела бледным и испуганным, а глаза настолько потухшие, что я с трудом сдерживаюсь от того, чтобы обнять его прямо сейчас. Вместо этого выставляю руки вперед, когда он пытается подойти, и прерываю поток дрожащих извинений:
— Все потом. Сейчас нужно кое-что проверить.
Я объясняю Разумовскому нашу с Олегом теорию и прошу поискать в базе данных детей из списка, но уже без даты рождения, а по заявлениям об исчезновении, начиная с первых цифр. Сережа внимательно слушает, судорожно заламывает пальцы. Когда я заканчиваю, быстро направляется в серверную, что обустроил себе Птица, а мы следуем за ним.
Несколько имен не дают никакого результата, а вот седьмое и десятое находится. Заявления о пропаже, одно даже засветилось в соцсетях.
— Жуйков Владимир Александрович, — говорит Сережа, сосредоточенно вглядываясь в данные на экране. — 17 лет, было подано заявление о пропаже, пока поиски результатов не дали. Родители в Москве, жили вместе. Гайворонская Людмила Михайловна, 18 лет, из Красногорска. Заявление подала мать. Об остальных ничего не известно. Ася…
Он поворачивается ко мне, но я уже несусь в спальню, чтобы запихнуть вещи в спортивную сумку. Сережа бросается за мной. При виде того, как я ношусь по комнате, собираясь, на его лице проступает настоящая паника.
— Ася, — снова зовет он, схватившись за дверной косяк.
— Марго, закажи билеты в Москву на ближайший рейс, — прошу я, швыряя на кровать несколько футболок. — Олег, ты со мной?
— Конечно, — коротко отвечает Волков. — Но у компании есть частный самолет, насколько я помню.
— Есть, — чуть слышно говорит Разумовский и уже громче повторяет: — Есть. Я сейчас распоряжусь. Дайте мне немного времени, чтобы собраться.
— Нет, — говорю я, застегнув сумку наполовину. Сил на то, чтобы посмотреть ему в глаза, у меня не хватает. — Мы летим вдвоем с Олегом. Либо так, либо я заказываю билеты на обычный рейс.
Сережа затихает. Волков прокашливается и деликатно сообщает, что пойдет собирать вещи. Я получше утрамбовываю шмотки и застегиваю сумку до конца. Проверяю погоду в Москве, забираю из шкафа легкую куртку. Дальше что? Как вот так просто взять и пройти мимо него? Соберись. Взяв багаж, иду к двери, останавливаюсь и встречаюсь с ним взглядом. В глазах Разумовского дикий страх, умоляющий заверить его, что все хорошо. У меня живот сводит от желания прикоснуться к нему, но я не могу. Не сейчас.
— Ася, — в третий раз повторяет Сережа надтреснутым голосом.
Меня хватает лишь на то, чтобы прошептать:
— Поговорим, когда я вернусь.
Он отступает с моего пути и остается стоять там, в спальне, откуда я забрала почти все свои вещи.
***
Москва встречает нас низкими тяжелыми тучами, готовыми вот-вот взорваться дождем. Где-то в отдалении слышны раскаты грома. Мы берем такси и сразу из аэропорта едем в отель, чтобы снять номер. Я не уверена, что получится управиться со всем за один день, поэтому решаю перестраховаться. Волков выбирает тихое и небольшое, но вполне приличное место с уютными и комфортными номерами. Мы берем два рядом, чтобы не смущать друг друга, но и не находиться слишком далеко. Весь перелет до Москвы и по дороге в отель Олег не спрашивал, что произошло. Лишь раз предложил обсудить это, но я отказалась. Больше он не давил.
Кинув сумку на двуспальную кровать, достаю телефон и листаю сообщения. Сережа спрашивает, как мы долетели и все ли хорошо. Скорее всего, Волков уже ему обо всем доложил. В конце пишет «Я тебя люблю». Убираю мобильник в карман и валюсь назад, раскинув руки в стороны. Заставлять его мучиться почти физически больно, но чертова обида не дает сделать шаг навстречу. Или хотя бы постоять на месте, пока он дойдет до меня.
К родителям Владимира Жуйкова мы поедем только через три часа. После этого сядем на электричку до Красногорска и там уже поговорим с матерью Людмилы Гайворонской. Вот о каких детях говорила Гречкина. Яснее не стало. Зачем ее муженьку понадобились подростки? У меня куча предположений и от всех тошно.
Я закрываю глаза всего на минуту, и тут же Волков стучит в дверь номера. Оказалось, что три часа уже прошло. Потерев глаза, сползаю с кровати и запускаю Олега внутрь. Быстро принимаю душ, переодеваюсь, после чего мы вызываем такси и едем по адресу, который дал нам Разумовский.
Только сейчас я вспоминаю, что Птица никак себя не проявлял, если не считать тех двух сообщений. Похоже, и правда решил не вмешиваться в наши дела. От этого почему-то внутри странно ноет. А чего я хотела? Он жестокая и расчетливая личность, а мне приспичило надумать ему нормальные человеческие чувства. Ну не дура?
Сережа снова присылает сообщение, спрашивает, все ли у нас хорошо. Звонить больше не пытается.
— Ответь ему, — говорит Олег, заметив, что я гипнотизирую телефон.
— Ты все равно уже все сообщил, — пожимаю плечами и убираю мобильник. Упираюсь взглядом в московский пейзаж за окном такси.
— Я понимаю, что вы поссорились, и ты на него зла. Серый может быть той еще занозой, знаю. И знаю, что поругались вы сильно.
— Н-да?
— Я не слепой, Ася. Ты относишься к нему с таким трепетом, что должна быть веская причина, по которой сейчас тебе нужно держать дистанцию. Я не осуждаю и не лезу. Но если эта ссора не навсегда, не мучай его так и просто сама напиши, что у нас все хорошо.
Пожалуй, Олег все-таки прав. Я снова берусь за телефон и захожу в мессенджер, где уже есть новое сообщение:
«Я не прошу ничего другого, только ответь мне, пожалуйста…»
Устыдившись собственного глупого поведения, печатаю:
«У нас все в порядке»
Подумав, отсылаю второе сообщение:
«Не волнуйся, Олег рядом»
Не проходит и пяти секунд, как приходит ответ:
«Я рад, что с вами все хорошо. Ася, могу я позвонить?»
Да. Да, боже, да, пожалуйста, да.
«Не нужно. Мы едем в такси, здесь неудобно разговаривать»
«Если понадобится помощь, любая, просто позвони. Или напиши, если не хочешь со мной разговаривать. Я сделаю все, чтобы помочь тебе»
«Я люблю тебя, Ася. Прости меня»
— Значит, ссора не навсегда, — резюмирует Олег, когда я прячу телефон.
— Конечно, не навсегда, — искренне отвечаю, снова вперившись в окно.
Мне просто надо это переварить, чтобы спокойно все обсудить. Поездка очень кстати.
До нужного адреса мы доезжаем спустя почти два часа, хотя карта показывала, что он находится не так уж далеко. Слишком поздно я поняла, что надо было идти пешком. Московские дороги с их пробками высосали из меня весь здравый смысл, и я уже едва держалась, чтобы не психануть. А может быть, мои нервы просто на пределе, и в Питере ситуация ничуть не лучше. Не знаю. Конкретно сейчас мне не на что спустить свое бешенство, поэтому в моей голове страдает Москва.
Мы выходим возле панельной десятиэтажки старого образца, выкрашенной когда-то в красивый зеленый цвет, со временем превратившийся в облезлый жуткий. Проверив адрес, идем ко второму подъезду и набираем номер квартиры на домофоне. Никто не отвечает. Переглянувшись, топаем в сторону лавочки, которая стоит под самыми окнами первого этажа. Просто сидеть без дела мне не нравится, поэтому я пристаю ко всем, кто заходит в подъезд с вопросом, не являются ли они Жуйковыми из шестьдесят пятой квартиры. В основном получаю отрицательный ответ. Один мужчина весьма сомнительной наружности останавливается и осматривает меня сальным и очень неприятным взглядом. Весь его энтузиазм тут же затухает, стоит Волкову позади подняться с лавочки.
Мне уже хочется ругаться отборным матом, когда мимо проходит пожилая женщина с милейшей маленькой собачкой неизвестной породы. Как говаривал мой папа: смесь белки с мотоциклом. Я пристаю и к ней. Не к собаке, к женщине. Она смотрит на меня с подозрением и спрашивает, кто я, собственно говоря, такая. Спешно показываю ей удостоверение. Женщина вглядывается в него, прищурившись. Видимо, зрение подводит. Однако само наличие подобной вещички уже заставляет ее изменить ко мне отношение в лучшую сторону. Она спускает песика по имени Леонардо с поводка, чтобы тот погулял, и рассказывает о Жуйковых. Точнее, об их сыне.
Так мы и узнаем, что Владимир поехал в Санкт-Петербург на какой-то концерт и больше его никто не видел. Родители чуть с ума от горя не сошли, все бегали и тормошили то местную полицию, то Питерскую, но итог один. Парня не нашли до сих пор. Да и не очень искали, прямо скажем. Больше отмахивались, заявляя, что дело молодое, погуляет и сам придет.
Я прощаюсь с женщиной и возвращаюсь к Олегу. Жуйковых до сих пор нет, и в итоге мы решаем немного побродить по окрестностям и поискать какое-нибудь кафе, где можно поесть. Обратно возвращаемся в уже более приподнятом настроении. Дверь нам по-прежнему никто не открывает, приходится опять ждать на лавочке. Я снова пристаю к прохожим, и спустя полчаса мои старания увенчиваются успехом.
Относительным, правда.
Мужчина, оказавшийся Жуйковым Александром Викторовичем, отцом пропавшего парня, после моих объяснений резко меняется в лице. Из нейтрально-скучающего его выражение становится почти что убийственным. С его комплекцией в стиле Арнольда Шварценеггера выглядит страшновато.
— Оставьте в покое мою семью! — рявкает он и стремительно проходит мимо, оттолкнув меня плечом.
Ошарашенная, я бы даже не успела его остановить, если б не Олег, привалившийся спиной к двери. Жуйков оборачивается и грозит нам всеми карами небесными, то есть звонком в полицию, прокуратуру и прочее, прочее, прочее.
— Мы же просто хотим помочь, — вставляю я, когда в его гневных речах появляется лазейка.
— Помочь?! Да вы уже три месяца ничего не делаете, только кормите нас обещаниями! Моя жена заработала инсульт из-за вас!
— Мы из нового отдела, — поясняю, стараясь выглядеть доброжелательно. — Я понимаю, что впечатление о правоохранительных органах у вас неважное, но сейчас вашим делом занимаемся мы. Обещаю, что я брошу все силы на то, чтобы найти вашего сына. Пожалуйста, поверьте мне, мы не станем отделываться от вас дежурными фразами.
Мужчина смотрит на меня глубоко посаженными карими глазами, а гнев его постепенно сходит на нет. Он будто сдувается, опускает могучие плечи и проходит к скамейке. Я присаживаюсь рядом на край, Олег становится позади, готовый в любой момент скрутить Жуйкова в бараний рог, несмотря на разницу в комплекции.
— Как вас там? — спрашивает отец Владимира, искоса глянув на меня.
— Ася.
— А по отчеству?
— Просто Ася.
— И что, на самом деле помочь хочешь? — с сомнением интересуется Жуйков.
— Очень.
— Ты же не из полиции.
Не вопрос, скорее, утверждение. Я честно отвечаю:
— Нет. Это так важно? У меня есть ресурсы и люди, настоящие профессионалы, которые помогут мне отыскать вашего сына. Связи с полицией тоже есть. Я могу и хочу вам помочь, но мне нужны ответы на некоторые вопросы.
Мужчина отводит взгляд, смотрит себе под ноги. Указывает назад.
— А этот?
— Начальник охраны Разумовского, — говорю я, решив быть до конца откровенной. Полицию Жуйков явно не жалует, а вот нам может довериться.
— Кого? — Он недоуменно смотрит на меня, и тут его глаза расширяются. — Погоди, того самого? Чумной Доктор который?
— Он…
— Так вы на него работаете?
— Постойте, — снова пробую объясниться, но он не дает и слова вставить.
— Так бы сразу и сказали. Задавайте свои вопросы.
— Мы… Что?
— На полицию у меня надежды нет, — пожимает плечами мужчина. — А этот тип в маске, он — другое дело. Я видел, как лихо он разбирался с продажными тварями раньше и то, что сейчас делает. Его ведь подставили тогда, да? С тем мусорным королем и потом?
— Конечно, — бодро заверяю, приосанившись. — Вражеские происки.
— Я так и думал, — кивает Жуйков. — Наша власть не потерпит, чтобы ее кто-то к ногтю прижимал.
— Испугались, — соглашаюсь я. — Вы поможете нам найти вашего сына?
— Спрашивайте.
Еле удерживаюсь от того, чтобы довольно руки потереть. Надо будет написать Птице об этом. Хотя, лучше не надо, он и так от самодовольства чуть ли не лопается.
— Почему Владимир поехал в Санкт-Петербург?
— Концерт у них какой-то там был, очень уж хотел он туда. Группы эти их… Отпустили с друзьями. Первый раз. Как знал, что не надо было.
— Вы сможете дать мне контакты друзей?
— Записывай.
Я достаю из сумки блокнот и ручку, а Жуйков диктует мне имена и два адреса, еще один проверяет у себя в телефоне, оттуда же я получаю и номера.
— Вы знаете, где проходил концерт? — спрашиваю, постукивая ручкой по бумаге.
— В клубе каком-то, не помню названий. Приятели его знают.
— Он вам звонил из Питера? — подает голос Олег и выходит у меня из-за спины.
— Трижды. Говорил, что все нормально. А вечером после концерта до него уже было не дозвониться.
— Как называется группа? — спрашиваю, приготовившись записывать.
Жуйков качает головой и снова лезет в телефон, долго листает и наконец говорит:
— Стервы.
— Как-как? — уточняю, решив, что ослышалась.
Мужчина с отвращением морщится и показывает мне фото афиши на мобильнике. Там пятеро молодых парней в рок-нарядах стоят в эпичных позах, двое держат гитары. Название гласит «Ster”вы». Ладно. Бывало и хуже, Лешке вон нравится местная группа с названием «Адова Бетономешалка». Я даю свой номер, чтобы Жуйков перекинул мне эту афишу, и записываю название группы. Дальше спрашиваю о личности его сына. По словам отца, это был умный, домашний мальчишка, скромный и застенчивый, непьющий. Фото Владимира я тоже получаю, с него на меня смотрит красивый улыбающийся юноша с коротко стриженными темными волосами.
— Номер, который я дала вам, мой личный, — сообщаю, убирая блокнот и ручку. — Можете звонить по нему, чтобы узнать о ходе расследования.
— Почему Чумной Доктор заинтересовался нашим сыном? — тихо спрашивает Жуйков.
Я вытаскиваю из сумки список, который ксерокопировали, наверно, раз сто, чтобы не потерять, и показываю ему.
— Вам известны эти имена?
— Нет, только Вовка. Что за даты?
— Выясняем. Все эти люди пропали. Мы подозреваем, что действует один и тот же преступник.
— Он жив? — спрашивает мужчина, внимательно глядя мне в глаза.
Как бы хотелось заверить его, что конечно, конечно, его мальчик жив и здоров, мы найдем его и обязательно вернем домой. Я даже представить себе не могу, каково родителю слышать, что его ребенок, скорее всего, погиб. Ходить, оббивать пороги, просить выяснить судьбу сына и слышать одни отговорки.
— Я не хочу вас обнадеживать, — тихо говорю, складывая список.
— Это даты смерти, да? — произносит Жуйков.
— Возможно, Александр Викторович. Мы пока только предполагаем. Я буду держать вас в курсе расследования. Звоните, не стесняйтесь.
— Чумной Доктор разберется с ублюдками, убившими Вовку?
Мужчина снова смотрит себе под ноги, крепко сжимает кулаки. Мне хочется зареветь вместо него.
— Мы поймаем их и передадим полиции.
— Полиции, — невесело усмехается Жуйков.
— Если полиция ничего не сделает, мы займемся ими сами, — твердо говорит Волков.
Отец Владимира поднимает голову и встречается с Олегом взглядом. Наемник смотрит, не отводя глаз.
— Спасибо, — произносит Жуйков и встает. — У меня только одна просьба. Не говорите с моей женой. Она после инсульта, не надо ей пока знать.
От этого дела меня тошнит все больше и больше.
***
Побегушки по друзьям Владимира каких-то супер результатов не дали, но заняли кучу времени. Те против полиции ничего не имели, так что удостоверения им хватило. Мы выяснили название клуба, а также то, что Владимир действительно не пил алкоголь. До концерта. А там не устоял и выпил несколько коктейлей. Его друзья говорили, что все было отлично, но момент, когда он исчез, они проморгали. На последнем парне я уже едва сдерживала маты. Зато Олег не сдерживал и подробно объяснил, какие они долбоящеры, и если уж спаивают пацана, который раньше не пробовал, то следить за ним надо в два глаза, а не долбиться в них же.
В отель мы возвращаемся двумя выжатыми лимонами. Ну, я так точно. По Волкову не скажешь, но думаю, он тоже устал. Поужинав в кафе на первом этаже, расходимся по номерам. В Красногорск решено ехать уже завтра.
Я иду в душ, а потом просто падаю на кровать. Но не засыпаю. Слишком много всего в голове. Поднимаюсь и листаю свой блокнот, пытаюсь восстановить хотя бы частичную хронологию.
Итак, Владимир едет в Питер на концерт. В клубе его умудряются напоить, а потом он теряется. Он мог уйти сам, но тогда, протрезвев, почему не пошел в полицию и не попросил помощи? Да просто к людям подойти можно было, кто-нибудь точно помог бы. Значит, ушел он не сам, его кто-то увел. Или забрал насильно? По словам друзей, народу было много, клуб среди молодежи популярный, потому что дешево. Там и не только на концертах толпа собирается. Кто мог увести мальчишку и при чем тут долбанный Гречкин?
Вопрос хороший.
Отчаявшись уснуть, листаю новостную ленту, потом щелкаю пультом и включаю телевизор. На одном канале показывают какой-то аналог «Давай поженимся», на нем и останавливаюсь. Отвлекает меня от этой расчудесной передачи оповещение о сообщении. Глянув на время, с удивлением понимаю, что уже третий час ночи. Схватив телефон, который выдает один сигнал за другим, смотрю, в чем дело. Конечно, Разумовский.
«Ася»
«Любимая, прости, если разбудил»
«Можно я позвоню?»
«Пожалуйста, я лишь хочу услышать твой голос»
«Всего на несколько секунд»
«Ты можешь даже не разговаривать со мной»
«Прошу тебя»
Покачав головой, лезу в контакты и звоню ему. Трубку снимают с первого гудка.
— Сам себе противоречишь, — сообщаю, едва он произносит мое имя. — Если я не буду разговаривать, то как ты услышишь мой голос?
— Я… Прости, — тихо произносит Разумовский. — Просто мне очень нужно было… Прости, если я тебя разбудил.
— Не разбудил, я не могу уснуть.
— Что-то случилось?
— Нет, просто много новой информации. Почему ты сам не спишь?
Он медлит с ответом, а я понимаю, что вопрос был очень глупый. Действительно, почему человек, которого мучают кошмары, не ложится спать после того, как он еще и с девушкой своей поругался?
— Не хочу опять туда, — шепчет он. — Я пытался уже. Было… Знаешь… Наверно, нет разницы, сплю я или нет. Ты сбежала от меня, я сам тебя оттолкнул. — Разумовский смеется, но больше это похоже на начинающуюся истерику. — Мой кошмар стал реальностью.
Я прижимаю трубку к уху, жалея о своих поспешных решениях. Надо было поехать сюда вместе, не оставлять его там одного. Обижаться можно было бы и в Москве, сидя в разных номерах.
— Не стал, Сереж, — осторожно говорю я. — Не стал.
— Ася, мне… Мне правда очень жаль.
— Не надо. Мы обсудим все, когда я вернусь, завтра.
— Птица зол на меня из-за того, что ты ушла.
Ага, конечно. Скорее уж, пернатая хтонь танцует ритуальный танец у него в голове, чтобы я больше никогда не возвращалась. Черта с два.
— Птица сам тот еще засранец, если что. И я не ушла, просто уехала добывать информацию.
Он ничего не говорит на это. О его присутствии можно узнать только по сбившемуся дыханию.
— Мне очень плохо без тебя, — совсем уж тихо шепчет Разумовский.
— Мне тоже. Больше всего я бы сейчас хотела оказаться рядом с тобой, — признаюсь, закрыв глаза. Кажется, теперь он даже дышать перестал. — Сережа, послушай меня, пожалуйста, хорошо? Я люблю тебя. Ты мое чудесное рыжее солнце, и никакие ссоры этого не изменят. Мы обязательно поговорим, и все у нас будет хорошо. Веришь?
— Тебе я всегда верю.
— Вот и молодец. И передай Птице… Насколько тебе важно, чтобы я наладила с ним контакт?
— Очень важно, — отзывается Сережа, подумав.
— Тогда передай ему, что этот придурок не может делать один шаг мне навстречу, а на следующий день десять назад. Я не испытываю отвращения ни к нему, ни к его прикосновениям и очень хочу, чтобы мы перестали друг на друга шипеть, ибо существовать вместе нам с ним придется очень и очень долго. Чтобы избавиться от моего присутствия, ему придется меня убить, и даже тогда я буду приходить к нему призраком и нудеть. Запомнишь?
— Запомню, — оторопело соглашается Разумовский.
— А тебе нужно поспать, — уже более ласково говорю я. — Никакой твой кошмар реальностью не стал. Я тебя люблю, и завтра вернусь. Ты мне еще шубу должен, если что.
Его слова становятся дрожащим шепотом. Боль в его голосе грозится убить меня, закопав под собой живьем.
— Ася, я подарю тебе десяток шуб. И вручу свое сердце. Ты можешь делать с ним, что захочешь.
— Прекрати разбазаривать свои органы.
— Я говорю правду. Оно только твое.
— Тебе нужно поспать, солнышко, — тихо повторяю, вздохнув. — Я люблю тебя, и сердце твое в безопасности, но тебе очень нужен отдых. Давай я тебе сказку расскажу? Про кролика. Хочешь?
— Хочу. Ты… Ты же вернешься ко мне?
— Уже завтра, родной. Потерпи чуть-чуть. И давай договоримся, если тебе приснится кошмар, то ты сразу позвонишь мне. Ладно?
— Да, — чуть слышно соглашается Сережа. — Я… Я поставлю на громкую. Можно?
— Конечно, — растерянно отвечаю. — А… Хм. Ну что, готовы?
— Готовы.
Я так и подумала. Что ж, под сказку про крольчонка Роджера засыпают все и всегда. А завтра я рвану в Питер сразу после Красногорска, мы все обсудим, совсем как взрослые, и все будет хорошо.
— Жил да был крольчонок по имени Роджер, который очень хотел уснуть, но никак не мог.