Часть 42
Полина выглядит недовольной. И не из-за того, что ей не нравится салон или массаж с применением какого-то супер крутого геля из алоэ. Я успела выслушать кучу жалоб по поводу своего недальновидного поведения и продолжаю слушать их сейчас, сидя в комнате отдыха. Переводя на простой русский язык: сестра крайне расстроенна, потому что ей не дали выбить дурь из бывшего зятя. Или кем он там ей приходился? Не важно. Анфиса с ней полностью согласна. Волков тоже. Впрочем, у него со мной свои счеты за комплекс процедур под названием «Страстное манго». А что? Сам сказал, что доверяет моему выбору.
Шура ретировался сразу, как только узнал, куда мы дальше направляемся. Дубину я тоже предлагала присоединиться, но он спешно заявил, что побежит писать еще один запрос, дабы ему разрешили встретиться с мужем убитой горничной. У Олега особого выбора не было, раз уж он обещал Шуре выходной. Поэтому Волков потащился со мной в салон, всячески демонстрируя настоящее мужское страдание. Теперь сидит напротив и молча пьет зеленый чай. Ой, вот лишь бы побурчать. Ему уж точно нужно было расслабиться, от этого еще никто не умирал.
Вроде бы.
Вполне возможно, что после «Страстного манго» он столкнет меня в какой-нибудь канал.
Зевнув, устраиваюсь поудобнее в большом мягком кресле и обхватываю изящную маленькую чашку двумя ладонями. Краем уха слушаю, как Полина и Анфиса обсуждают подготовку к свадьбе последней. Мысли то и дело возвращаются к пуговице, которая лежит у меня в сумке. Единогласно было решено оставить ее у меня, а не пытаться передать отделу, расследующему убийство Гречкиной. Посмотрев видео и фото кустов под окном особняка, Дубин и Шура согласились со мной. Очень похоже на то, что через них прошел человек.
Это бы ничего не значило, если б не пуговица. И полицейские могли ее пропустить только в том случае, если не осматривали место преступления вообще. Дмитрий, попеременно краснея и бледнея, вынес предположение, что его коллеги поработали плохо. Сообщать ему о том, что в деле, скорее всего, замешаны немалые деньги, отстегнутые не очень доблестным защитникам правопорядка, я не стала. Думаю, он и сам в курсе.
Вернемся к пуговице. Она может и ничего не значит, но мы эту версию отложили и решили рассматривать ее в качестве улики. Убита горничная. Почти сразу после того, как почила хозяйка дома, в котором она работала. В кустах под окном гостиной, где произошло преступление, найдена пуговица, такая же, как на форме местных горничных. Отсюда можно сделать вывод, что девушку убили как свидетеля. Значит, нужно поговорить с ее мужем. А чтобы с ним побеседовать, Дмитрий должен выбить разрешение. Ох уж эта система. В чем-то я понимаю Птицу.
Встряхнувшись, делаю большой глоток. Если я начинаю его понимать, значит, пора бить тревогу.
— Асенька, ты с нами? — ласково интересуется Анфиса, подвинувшись поближе. Получив подтверждение, шепотом продолжает: — А твой телохранитель женат?
— Он — нет. А вот ты почти замужем.
— Умеешь всю малину испортить, — бормочет девушка, надувшись.
Больше всего меня беспокоит Полина, которая периодически пристально разглядывает Волкова. Она-то отлично помнит, что я представляла его как своего коллегу, художника. И утренние объяснения о том, что он совмещает работу телохранителя и искусство, ее не особо убедили. Поэтому сестра посматривает на Олега с подозрением, а я усиленно прикидываюсь валенком.
Звонок мобильника отвлекает меня от этого увлекательного занятия. Схватив со столика телефон, ставлю чашку и отхожу в самый угол комнаты. Дмитрий шепотом сообщает, что план не удался. Ему разрешение не дают, нужен запрос от начальства. А посвящать его в наши дела не стоит, потому что обо всем узнает майор Гром. Дубин попробует найти другой выход, но это может занять время. Придется ждать.
— А мы не можем просто прийти в участок и показать удостоверение? — с надеждой спрашиваю, прикрывая телефон рукой.
— Нет, Ася, — расстроенно отвечает Дубин. — Это так не работает. Я позвоню, когда…
— Подождите. — Обернувшись, смотрю на сестру. В голове зарождается безумная идея. Отчаянные времена. — Есть один вариантик. Сейчас прощупаю его и сообщу вам результат.
Закончив разговор, возвращаюсь к своей компании. Олег смотрит вопросительно, я качаю головой. Не Сережа, Птица не разбушевался, башня еще стоит. Положив мобильник на столик, усаживаюсь в кресло, опираюсь на подлокотник. Бросаю грустный взгляд на сестру и вздыхаю. Стараюсь выглядеть несчастной.
— Что? — спрашивает Полина, заметив этот цирк.
— Я тебя люблю, — проникновенно сообщаю, улыбнувшись.
— Что тебе нужно? — тут же мрачнеет сестра.
— Я что, не могу просто сказать, что я тебя люблю?
— Нет, — вместо нее отвечает Анфиса.
— Нет, — подтверждает Волков, напрочь игнорирующий томные взгляды моей подруги.
— Да ну вас всех, — обиженно бурчу и снова поворачиваюсь к сестре. — Полина Юрьевна, я хочу вас нанять.
— Что ты опять натворила? — еще более мрачно спрашивает она.
— Чего сразу я-то?
Сестра молчит, но смотрит очень выразительно. Да пару раз всего было!
— Мне нужно пробраться в полицейский участок и допросить мужчину, который обвиняется в убийстве своей жены, — как на духу выкладываю я, напоследок жизнерадостно улыбнувшись.
Анфиса едва не проливает чай на белоснежный халат. Волков что-то говорит себе под нос и страдальчески возводит глаза к потолку. Полина ничуть не удивлена.
— Во что ты влезла? — вкрадчиво спрашивает она. Ой-ой, опасный тон.
— В одно расследование, — скромно сообщаю. Очи долу, вид — виноватый. — Это очень-очень важно, Полечка. Я потом тебе все расскажу. Пожалуйста, вопрос жизни и смерти.
Сестра медленно ставит чашку на стол.
— Почему ты не можешь просто сидеть в студии и рисовать?
— Так я рисую, — горячо заверяю, приложив руку к сердцу. Вовремя вспоминаю, что оно с другой стороны и исправляю жест. — А в свободное время…
— Бегаешь за подозреваемыми в убийстве, — сухо заканчивает за меня Полина.
— Я тебя люблю, — совсем уж жалобно повторяю и удостаиваюсь парочки крепких непечатных выражений.
Полина смотрит на Волкова. Тот понимает ее без слов.
— Мои люди присматривают за Асей круглые сутки, — говорит он, отставляя чашку.
— Твои люди, — повторяет сестра и, сузив глаза, поворачивается ко мне.
— Он начальник охраны у Разумовского, — покорно признаюсь я. — И свободный художник.
— От слова «худо», надо полагать, — холодно произносит Полина. — Об этом мы с тобой еще поговорим. После салона поедем ко мне в офис, расскажешь, что там с твоим подозреваемым.
— Ребята, с вами нереально весело, — заявляет Анфиса, горящими глазами наблюдая за происходящим.
— Обхохочешься. Все, — отрезает сестра, стоит мне только рот открыть. — О делах я не хочу сейчас слышать ни единого слова. Меня ждет ягодная маска. — Она искоса смотрит в мою сторону и добавляет: — Тебя я прибью потом.
Ну, прямого отказа не было, так что не все потеряно. Мы с Анфисой допиваем чай и вместе с Полиной выходим в коридор. Перед тем, как покинуть комнату отдыха, я напоминаю Олегу о том, что его тоже ждет продолжение мангового ритуала. Волков молчит, но одно мне ясно точно: в ближайшие сто лет я буду обходить все каналы десятой дорогой.
***
В башню я возвращаюсь почти окрыленная. Почти потому что битый час слушала от старшей сестры, какая овца ходит у нее в ближайших родственниках. В конце концов, она согласилась помочь. А потом еще полчаса читала нотации о том, куда мне лезть не стоит. В машину я села с квадратной головой, но счастливая. Мое хорошее настроение не омрачало даже кислое лицо Волкова, который выглядел так, будто в салоне как минимум отчекрыжили его мужскую гордость, а не массаж с масочками сделали.
В офис поднимаюсь, чуть ли не приплясывая. Очень уж не терпится рассказать Сереже новости. Да, он не в восторге от моего участия в расследовании, но выслушать всегда готов. Открыв дверь, готовлюсь с порога начать рассказ, но тут же захлопываю рот. За столом сидит Птица, просматривает какие-то документы. Поднимает на меня взгляд.
— Привет, — говорю я вместо заготовленной восторженной речи. Он продолжает молча смотреть. Хоть бы поздоровался. Машу рукой в сторону жилой части. — Ну, я пойду. Подожду Сережу там.
— Можешь остаться, — произносит Птица, возвращаясь к документам.
И-и-и… делать что? Сидеть на диване и пялиться в стенку? Потому что разговаривать он явно не в настроении. Если включу телек, то тоже ворчать будет, что ему шум мешает. И я мешаю. Вообще все мешает. Ладно, стоять возле двери тоже не выход. Похоже, на месте я топчусь слишком долго, потому что Птица снова отрывается от документов, одаривая меня раздраженным взглядом.
— Есть, что сказать? — спрашивает он.
— Нет, — быстро говорю, для верности качаю головой.
Я чувствую себя до предела глупо. Делаю пару шагов в сторону входа в жилую часть, но останавливаюсь и оборачиваюсь. Все еще смотрит.
— Ты ел? — интересуюсь, нервно поправляя сумку на плече.
— Нет, — коротко отвечает он.
— Я могу что-нибудь приготовить или заказать. Хочешь?
— Нет, — повторяет Птица.
Вот теперь совсем по-идиотски получается. Продолжаю прерванный путь и расслабляюсь только тогда, когда захожу в коридор. Я не успеваю за сменой его настроений. То он общается относительно нормально, то одним видом посылает на три буквы, то рычит, то смотрит так, будто я даже что-то значу. В последнее время появился новый взгляд, который мне не очень понятен. Пристальный и жадный. Со странными искрами. И вот это меня беспокоит больше всего.
Я переодеваюсь в черные домашние штаны и собираюсь взять из шкафа зеленый топ. Короткий. Немного подумав, меняю направление и беру Сережину синюю футболку. Вытаскиваю из сумки пуговицу и прячу в тумбочку. На всякий случай. Я хочу быть точно уверена, что крошечная улика останется в целости и сохранности, а башня сейчас является самым надежным местом.
Местом, где бродит международный террорист.
Если так подумать, то присутствие Птицы только добавляет надежности в этом случае.
Вот, я же говорю, пора тревогу бить. Может, съездить куда-нибудь? В лес. На море. В горы.
В кабинет психиатра.
А может, и в тюрьму.
Я достаю из шкафа свой скетчбук и набор маркеров и карандашей. Надо было спросить, когда вернется Сережа. Усевшись на кровать, рассматриваю свой последний набросок. Разумовский. Его здесь очень много. Может, спуститься в студию? Картины для выставки почти готовы, но можно же еще что-то написать. Нет, сегодня нет настроения. В голову пролезает подленький голосок, который напоминает, что я никогда не рисовала Птицу. Со стоном утыкаюсь лбом в скетчбук. Что за хрень происходит?
Есть вероятность, что жить мне с ним придется очень долго. Если нас не убьют и не посадят, конечно. И если мы с Сережей не разойдемся. О последнем даже думать не хочется.
Ну, Птица сам предложил составить ему компанию. Поэтому я, взяв скетчбук и сумку с канцелярией, возвращаюсь в офис. Меня одаривают таким взором, что сразу же хочется развернуться и малодушно сбежать. Похоже, предложение я благополучно упустила. Сжав крепче скетчбук, иду к дивану и сажусь. Я скала. Кремень. Бетон. Да. Господи, помоги мне. Открываю пустую страницу, берусь за карандаш. Стойко игнорирую желтые глаза. Кремень. Точно. Нет, даже титан. Да.
— Ты сам сказал, что я могу остаться здесь, — заявляю, не выдержав.
Птица опускает глаза на бумаги. Не послал, уже хорошо. По крайней мере, теперь я могу сосредоточиться.
И это даже работает. Следующие два часа мы друг друга подчеркнуто игнорируем, только я периодически посматриваю на него. Сережу мне бы и с закрытыми глазами удалось нарисовать, а вот Птицу нет. Они одинаковые и разные одновременно, поэтому я пытаюсь как можно четче ухватить все нюансы и отличия на бумаге. В конце концов, его мое внимание достает. Он особенно громко бьет пальцем по своему интерактивному столу, с которым работал последний час, откидывается в кресле и резко спрашивает:
— Что ты делаешь?
— Рисую, — отвечаю, добавляя кое-какие штрихи.
— Рисуй в другом месте.
— Ты сам предложил остаться здесь.
— Я отзываю свое предложение. Уходи.
— Не могу, — пожимаю плечами. — Мне еще немного осталось. Ты можешь не дергаться?
— Ты…
Он замолкает. Смысл сказанного доходит до него только сейчас. Я недовольно рассматриваю не особо удачную линию и делаю пару быстрых штрихов, чтобы ее исправить. Вот, теперь то, что нужно.
— Ты рисуешь меня? — непривычно тихо спрашивает он.
Подняв голову, могу поклясться, что на его лице мелькнула растерянность. На пару секунд.
— Ага. Почти все. Осталось только… — Я задумчиво кусаю кончик карандаша. Пожалуй, стоит попросить. — Можешь подойти на минутку?
Некоторое время мы играем в гляделки, затем Птица молча встает и действительно направляется к дивану. Если бы сейчас посреди башни разверзлась огненная пропасть, я бы и то меньше удивилась. Он останавливается, наклоняется и одной рукой опирается о спинку дивана. Смотрит сверху вниз тем самым непонятным взглядом, от которого хочется заползти под обивку, потому что он слишком странный и точно не должен быть направлен на меня. Не от него.
— Присядешь? — спрашиваю, подвинувшись. Зачем? Места предостаточно.
Птица опускается рядом, близко, но так, чтобы мы не соприкоснулись ни единой клеточкой тел. Я разворачиваю скетчбук так, чтобы ему было видно. Желтые глаза, не мигая, сверлят рисунок.
— Что добавить? — интересуюсь, занеся карандаш над бумагой.
Пернатый перестает изучать мою работу и вместо этого принимается изучать уже меня. Лучше бы молчала. Он не пугает, больше нет, но… Понять не могу, что не так, но что-то совершенно точно изменилось, а я, кажется, прошляпила этот момент.
— Добавить? — переспрашивает он, вскинув брови.
— Да, — шепчу и злюсь сама на себя. Прокашлявшись, уже громче поясняю: — Крылья, перья, когти и все в таком же духе. Хочу зарисовать образ, который можете видеть только вы с Сережей. А то обидно, знаешь ли.
— Зачем?
— Любопытно, — неуверенно говорю я, барабаня карандашом по скетчбуку.
— Любопытство кошку сгубило, — напоминает он, усмехнувшись.
— Ну так я и не мяукаю, бояться нечего.
— И что, ты не боишься?
Если ткну в него карандашом, какова вероятность того, что я переживу сегодняшний день? Не испытываю удачу и уточняю:
— А должна?
— Ты мне скажи, — произносит Птица, наклоняя набок голову.
Так. Все это становится слишком… Просто слишком. Пора заканчивать.
— Нет, не боюсь. Так что? Крылья?
— Крылья, — подтверждает он, возвращая внимание к рисунку.
— Как выглядят? Как у птицы? Вот ведь каламбур. Или как у ангелов с картинок?
— Что-то среднее.
— Ладно, я начну, а ты сразу говори, если что не так.
Сосредоточившись на рисунке, я чувствую себя лучше. Легче. Напряжение, созданное непонятными переглядками, постепенно отступает. С карандашом и бумагой справиться гораздо проще, чем с новыми птичьими закидонами. Сам он периодически меня направляет, говорит, где подрисовать, а где наоборот, как изобразить перья на крыльях, а потом и на теле. Пару раз все-таки приходится использовать ластик. Останавливаемся мы только в те моменты, когда я берусь за резак, чтобы подточить карандаш. В процессе мне постоянно кажется, что Птица следит за моими пальцами, не отрываясь. Проверить я не могу, боясь порезаться. Да и просто решимости не хватает.
— А на крыльях когти надо? — спрашиваю, отложив резак. — Ну, знаешь, как у горгулий?
— Нет, — удивительно сдержанно отвечает Птица. — Вот здесь перья шире. А здесь наоборот.
— Я могу зарисовать глаза желтым, у меня есть хороший маркер.
— Оставь так.
Я исправляю ширину перьев в указанных местах и принимаюсь за следующие. Попутно интересуюсь:
— Какой у тебя любимый цвет?
— Это тебе зачем? — хмыкает Птица.
— Великий секрет? Просто, для общего развития, — говорю, глянув на него. Едва не сталкиваюсь с ним лицом. Когда он успел подсесть так близко и положить руку на спинку дивана? Чуть подвинувшись, добавляю: — Да ладно, я же не код от сейфа с костюмом пытаюсь выведать. Может, хочу лучше узнать тебя.
Вернувшись к рисунку, продолжаю:
— Сережа любит темно-фиолетовый. Мне нравится зеленый, почти во всех его проявлениях. Болотный не люблю. У меня платье такое было, я в нем выглядела, как жаба, которую принц поцеловать забыл. Или там была лягушка? Не важно. Детская травма, знаешь ли.
— Красный, — говорит Птица, прерывая мою болтовню. — И черный.
Предсказуемо, но все же. Я рассматриваю нарисованные крылья и с надеждой предлагаю:
— Может, все-таки добавим когти? Вот сюда. Такие. — Зажав карандаш зубами, сгибаю указательные пальцы. Кое-как бормочу: — Приукрасим действительность. Будет здорово.
— Обойдусь, — произносит он, улыбнувшись краешками губ.
Может, все-таки есть свет в конце туннеля. И не от поезда, желательно.
— Скучный ты, — вздыхаю я, возвращаясь к рисунку. — Так, ты говорил про какие-то полосы на лице. Где? И какой ширины? Как выглядят?
Моя дотошность вознаграждается отличным рисунком, на который я смотрю с материнской любовью. Шикарно получилось. И совсем не страшно, как ни странно. Не уверена, что отреагировала бы так же, увидев эдакую силу нечистую вживую, но на бумаге смотрится хорошо. Особенно большие черные крылья, так и тянет потрогать. Подозреваю, что получила бы этим самым крылом по наглой морде.
— Красиво, — заключаю я, держа перед собой рисунок.
— Неплохо, — говорит Птица без малейшего восторга в голосе.
— Неплохо? — повторяю с притворным возмущением, повернувшись к нему. Сталкиваюсь с желтыми глазами. Где-то на задворках разума шевелится желание спрятаться под стол. Но уже очень далеко. — Неплохо? Все, не буду тебя больше рисовать. Ты не ценишь настоящее искусство.
Я убираю рисунок подальше и показательно поворачиваюсь к нему спиной. И только потом осознаю свою колоссальную ошибку, когда плеч касаются чужие, абсолютно не Сережины, ладони, а голос, такой родной и одновременно нет, над ухом тихо произносит:
— Восхитительно, душа моя.
Буквально кожей чувствую наглую и очень довольную ухмылку, хоть он не делает попыток к ней прикоснуться. Плечи каменеют, и я ничего не могу с этим поделать, потому что какого черта он меня трогает, он совершенно точно не должен меня трогать! Да сам же кривится, будто съел три лимона, стоит мне к нему хоть пальцем прикоснуться! Хочется вжать голову в плечи и попросить его убрать руки. Хочется ли? Я этого не делаю. Какого черта я этого не делаю?
— Почему ты никогда не называешь меня по имени? — чуть слышно спрашиваю, потому что тишина становится невыносимой.
— Я называю тебя своей душой, — снова звучит над ухом бархатный голос. — Что тебе не нравится?
— Это издевка, — холодно напоминаю, ежась под его руками.
— Возможно. Но знаешь, — он наклоняется еще ниже, так, что я чувствую его дыхание на своей щеке, — ты тоже почти не зовешь меня по имени.
Потому что большую часть времени мне хочется назвать тебя козлом, а не Птицей. Опустим это, пожалуй.
— Что такое? — спрашивает, ведя ладонями по плечам вниз. — Настолько тяжело терпеть мои прикосновения? С ним иначе.
Я отодвигаю скетчбук, чтобы не повредить рисунок, и резко разворачиваюсь. Птице приходится отшатнуться и убрать руки, чтобы не получить затылком по носу. Он хмурится и презрительно поджимает губы, а я тыкаю в него пальцем и зло произношу:
— А напомни-ка, милый, сколько раз ты угрожал меня сжечь, а? Просто убить? Покалечить? Обвинял во лжи и предательстве? Запугивал? Один раз даже шею свернуть грозился! Ну? Посчитаем?
— К чему ты клонишь? — мрачно спрашивает Птица.
— А ты подумай! Может, для начала, прежде, чем требовать от меня, чтобы я плясала от радости от одного твоего присутствия, попытаешься хоть неделю вести себя не как мудак?
— Я не угрожал тебе сегодня, — говорит он, опасно прищурившись.
— Ну охренеть теперь. Это все в корне меняет. Продержись еще хотя бы день, а потом будешь ворчать, что я бросаюсь на шею Сереже, а не тебе.
Я отворачиваюсь и осторожно перекладываю скетчбук на журнальный стол, туда же складываю карандаши и резак. Не хватало еще напороться на лезвие для полноценного завершения дня. Усевшись обратно на диван спиной к Чумному Доктору, раздумываю, что дальше делать. Продолжать ссору смысла нет. Махнуть хвостом и гордо свалить? Наверно, так будет лучше. Спущусь в студию и подожду там Сережу. А лучше пойду на улицу. И никому не скажу. Вот вообще не скажу, достали уже со своей опекой. Пойду в парк гулять. Всем назло. И пулю схвачу тоже всем назло. Да твою ж налево.
— Ася, — слышится сзади все тем же неродным голосом, только теперь нейтральным.
— Птица, — в тон ему говорю я.
И сгибаюсь пополам, потому что отчего-то становится дико смешно. Ситуация кажется абсурдной. И жуткой одновременно, но почему-то теперь мне даже весело. Бежать бы со всех ног, а я ржу сижу. Позовите экзорциста. Но удивительнее всего то, что позади тоже слышится тихий смех.
— Пусть лучше будет душа, — еле выдавливаю, прислонившись лбом к спинке дивана. — Я просто даже представить не могу, насколько кислое у тебя выражение лица было. Чай будешь?
— Буду, — отзывается Птица.
Но мы не двигаемся, потому что он прикасается к моей спине. Только кончиками пальцев, как на благотворительном вечере. Я не отстраняюсь, только зажмуриваюсь, пытаясь переварить контраст. Между Птицей и Сережей. Между ранним Птицей и вот этим. Между собственными ощущениями. Он проходится по позвоночнику и сдвигается туда, где раньше были синяки.
— Здесь? — негромко спрашивает.
— Уже ничего нет почти.
— Ты говорила про чай, — напоминает он, убрав руку.
— Давай заодно поужинаем, а? Ни одно вселенское зло еще не померло от овощного салата. Ты рыбу, кстати, ешь? Отлично, значит, еще форель в духовку закинем.